Счастье. Семь рассказов

Фото на обложке предоставлено Олегом Авдониным

© Алексей Поликовский, 2017

ISBN 978-5-4483-8951-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Счастье

Однажды, много лет назад, по обстоятельствам, которые здесь не место излагать, я бодро шагал в три часа ночи по Ленинградскому проспекту в сторону центра. В голубоватом свете фонарей передо мной расстилались безлюдные широкие тротуары; гряда деревьев посредине проспекта неумолчно шелестела листвой. Я миновал шашлычную, известную всей Москве под названием «Антисоветская» – столы и стулья в пустом зале показались мне обнажёнными и уродливыми в предрассветный час, ― и впереди мутным желтоватым пятном замаячила телефонная будка с открытой дверью.

Я был счастлив – тем глупым счастьем молодости, для которого не нужно причин. Я был счастлив просто оттого, что был один, что была ночь, что вокруг меня лежал город, где я назубок знал переулки и проходные дворы, оттого, что так таинственно и нестрашно шелестела листва и таким голубоватым отражённым светом сияла широкая мостовая. Была та пора, когда самые тяжёлые и тягучие часы ночи позади. Небо за деревьями, над невидимой мне чашей стадиона «Динамо», было зелёным, и в высоте его стояли две звёзды. В перспективе проспекта мигнул светофор, сменив красный на жёлтый. Я подошёл к телефонной будке – и увидел, что в ней, лицом в пол, лежит мужчина в белой рубашке. Секунду я созерцал его спокойно и отстранённо, без страха и тревоги, даже улыбка не исчезала с моего лица – улыбка воодушевления, с которым я совершал свой пеший поход по ночной Москве. Взгляд мой постигал действительность медленно, как будто я смотрел сквозь прорехи в преграде и никак не мог склеить в мозгу части картины. Сначала я увидел – крупно, отчётливо, как на экране – затылок лежащего человека. Человек был светловолос, а затылок был чёрным. Затем я стал различать на резиновом ребристом полу тяжёлую, густую, неподвижно стоящую в углублениях кровь, нашпигованную осколками стекла. Куски действительности наконец соединились в моём сознании, произошло замыкание – и я увидел вдруг всю картину так, как почему-то не видел её до сих пор: обрызганная уже побуревшей кровью серая стенка телефонной будки, выбитое стекло, пугающе-неподвижные ноги в светлых брюках. Я присел на корточки рядом с человеком и позвал: «Ау, друг! Слышишь меня?». Нет ответа. Взял его руку – широкая, рыжеватым волосом поросшая рука с короткими пальцами и коротко остриженными ногтями – и попытался пощупать пульс. Но пульса я не нашёл – или его не было? Рука вяло и послушно упала на пол. Я в задумчивости глядел на находку, соображая, как с ней быть. Тёплая ночь стояла в Москве, ночь, наполненная приятным шелестом листвы на опустевших бульварах.

Только что, радостно маршируя по просторным тротуарам мимо тёмных домов с погашенными окнами и мирных пустых павильончиков троллейбусных остановок, я был преисполнен чувства безопасности, которое возможно только в родных местах. Теперь, сидя на корточках рядом с неподвижно лежащим лицом вниз мужчиной с размолотым в кашу затылком, я вдруг ощутил, что новая, опасная, преступная жизнь дыхнула и глянула на меня волчьими глазами. Это почему-то не напугало, а обрадовало меня. Мышцы между лопатками напряглись, я передёрнул плечами и быстро оглянулся. Никого. Но кровь на стенках телефонной будки была недавняя. Я нерешительно выпрямился – и в этот момент там, где ещё не просветлевшее небо своей тёмной массой сливалось с землёй, возникла зелёная точка и стремительно понеслась, петляя в ночи. Я ждал. Такси возникло из тьмы и шелеста деревьев, как фантом. Я ринулся на мостовую, к её середине, и замахал рукой. Машина вильнула, объезжая меня, и встала, завизжав тормозами. Таксист, положив толстый локоть на опущенное стекло, смотрел на меня исподлобья немигающим взглядом.

– Чего тебе надо?

– Там человек лежит. С разбитой головой.

– Убитый? Труп?

Я пожал плечами.

Он открыл дверцу и с раздражённым видом человека, которого отвлекают от важных дел, зашагал к телефонной будке. Он был невысок, на голову ниже меня, но широк в груди и плечах. Фигура у него была грузная, с брюшком и короткими ногами, но движения решительные и шаг скорый. Счётчик у него в машине почему-то беспрерывно щёлкал и показывал сорок один рубль с копейками. Он оглядел лежащего и уже шагал назад к своей «Волге». – Садись!, – крикнул он мне. Я сел вперёд, рядом с ним, и он яростно взял с места. Кренясь, заваливаясь на бок, машина развернулась посреди улицы и помчалась назад. Мы неслись против движения, но встречных машин не было. – Куда мы? – В милицию. Тут отделение рядом, – бросил он, а я увидел и запомнил его профиль на фоне летящей в открытом окне чёрной тёплой ночи: прямой лоб, короткий сильный нос, подобранный рот и властный подбородок. Над распахнутым воротом ковбойки поднималась толстая шея. Это был профиль римского цезаря и московского таксиста – короля ночи. Нас ударом швырнуло вверх – он с налёта влетел на тротуар – и, снова с визгом тормозов, мы остановились у самых дверей милиции.

– Пусть забирают свой труп!, – раздражённо проревел таксист, высаживаясь, и с грохотом захлопнул разболтанную дверцу автомобиля, так что тысяча человек, спящих в окрестных домах, нервно вздрогнули под своими одеялами.

Мы вошли. Офицер в серой форме с красными погонами, перетянутый новенькими ремнями, с непокрытой головой (фуражка лежала на столе) сидел за стеклом в казённом помещении. За спиной офицера висели плакаты. Углы его рта были тоскливо опущены вниз – розовощёкое лицо парня, мающегося бездельем. Он поднял на нас скучающие глаза.

– Слышь, начальник, там у тебя на Ленинградском у гастронома труп лежит!, – наваливаясь плечом на стекло, сказал таксист. – Вот малый его нашёл.

– Труп опять.., – эхом откликнулся лейтенант. – С разбитым затылком?

– Ты откуда знаешь?, – удивился таксист. – Сам бил?

– Пятый уже за ночь!, – вздохнул офицер, смиряясь с необходимостью что-то делать. Он встал, распрямляя затёкшую спину, и я услышал лёгкий хруст его суставов, и поплыл по комнате сильный запах одеколона «Шипр», перемешанный с запахом новенькой кожаной портупеи. Спазматический зевок стал раздирать его рот. – Эааах! Скачки сегодня были. Они выигрывают и идут в ресторан, а он смотрит, кто гуляет, и подлавливает их, – наивным детским языком пояснил он нам, глядя на нас голубыми честными глазами. – Правда, что ль, труп? Проверяли?

– Я давление ему не мерил!, – хохотнул таксист. – Предыдущие твои как? Под чистую?

– Двоих под чистую. Двоих в Склифосовского увезли, за жизнь их борются, – он уже нажимал какие-то кнопки и брал трубку. – Да. Шестьдесят восьмое. Да, опять. Пауза. – Ну, а ко мне какие претензии? Он мне заранее не докладывает, скольких решил пришибить. Может, и ещё будут. На Ленинградском, у гастронома. Он послушал. – Ну, как у тех, затылок. Положил трубку. – Одинаково он бьёт, – пояснил он нам опять как-то по-детски. – Подходит сзади и молотком по затылку. Он помолчал, продел большие пальцы под ремень, прогнал их в стороны, разгоняя складки – и доверчивым взглядом ребёнка попросил у нас поддержки. – А может, не молотком, а кирпичём? Завернул кирпич в полотенце и носит его в портфеле, а? Может такое быть? Как вы считаете, может?

– В этом городе ночью может быть всё!, – вдруг злобно крикнул таксист, возвращаясь к своему прежнему раздражённому состоянию короля ночи, и огласил стены отделения милиции громким коротким матом. Лейтенант робко и застенчиво глянул на него. – Пошли, парень, не наше дело им трупы по улицам собирать!, – ругался он, шагая к двери и громко хлопая ей. Он производил впечатление человека, который назло другим хочет произвести как можно больше шума. Мы сели в «Волгу», стоявшую с работающим мотором, и понеслись к проспекту.

В кабине было темно и уютно. – Куда тебе ехать?, – не поворачиваясь ко мне, спросил таксист. – У меня денег нет. – Ехать тебе куда?, – рыкнул он, не сбавляя скорости, повернул на Ленинградский и прибавил газ. Машина понеслась так, что я услышал рёв ветра, обтекающего крышу и крылья, и почувствовал напряжение мотора, и увидел свирепый лёт асфальта, уносившегося под капот. – На Горького. Пушкинская площадь. Он никак не отозвался. Просто принял к сведению. Мелькнула жёлтым пятном телефонная будка, в которой по-прежнему лежал лицом вниз то ли убитый, то ли раненый бессознательный человек. Мы неслись, счётчик отсчитывал сорок второй рубль, небо слева от нас, над крышами, светлело на глазах и из зелёного делалось розовым и белым, а светофоры на Горького всё продолжали свою бессмысленную работу: красный… жёлтый… зелёный… красный… жёлтый… зелёный. Мы неслись, и я чувствовал, что спокойствие и ощущение безопасности снова возвращаются в мою душу, а происшедшее – кровь на резиновом ребристом полу, неподвижно лежащий мужчина с чёрным слипшимся затылком, милиционер в отделении у ипподрома, собирающий пять трупов за ночь, неведомый мне грабитель с молотком, а может, и кирпичом, завёрнутым в белое кафельное полотенце – уже отлетало в прошлое и превращалось в историю и анекдот. Когда ты несёшься по Москве в такси, вниз по Горького, рядом с угрюмо молчащим шофёром, мимо тёмных витрин магазинов и кафе, названия которых ты знаешь наперечёт – ты ничего не боишься, и тебя ничего не пугает, и в будущее ты смотришь с внезапной и ни на чём не основанной надеждой.

Сенцов

Я шёл по коридору, а прямо на меня, раскачиваясь всем телом, бежал Сенцов – маленький мальчик с очёчками на носу. «Стоп! Куда так? Что такое?» Вырванный из бега, он уставился мне в лицо серыми немигающими глазами. «Не надо так носиться, Сергей! Разобьёшь себе что-нибудь!» Вся его фигурка окаменела в протесте. «Ты понял?». Молчание в ответ. «Ну ладно, иди». Он крутанулся на каблуке и бросился бежать. Он яростно пожирал пространство, уносясь вдаль по коридору огромными скачками. Его спина внезапно падала вперёд, и казалось, что лицо сейчас со всего размаха ударит об пол, но этого не случалось, потому что тщедушное тельце вдруг подскакивало вверх на огромных чёрных ботинках. Разболтанные колени совершали круговые движения, а руки махали с невероятной амплитудой, сами по себе, совсем не в такт шагам. Он влетел в открытую дверь класса в дальнем конце коридора, раздался грохот и звон разбитого стекла. И вот ко мне уже бежали дети: «Алексей Михалыч, Сенцов в окно выпал!»

Это был первый этаж. Сенцов пробил створку окна, вывалился на мокрую траву газона, отряхнулся и как ни в чём не бывало залез обратно. Теперь он огорчённо вертел в руках обломки очков. «Меня мамка за очки убьёт, Алексей Михалыч!» Сидя за учительским столом в окружении детей, я смазал очки клеем, сжал и перебинтовал изолентой, надеясь, что они продержатся до вечера и развалятся после того, как он придёт домой в целых очках. «На, держи! До вечера лицом не бейся ни обо что!» – «Спасибо!», – выкрикнул он восторженно, забыв, что пять минут назад видел во мне тирана. «Спасибо, Алексей Михалыч, вы меня от мамки спасли! Всё, я теперь немецкий учить начинаю, серьёзно!», – добавил он, желая сделать мне приятное.

Это я уже слышал раз тридцать за те полгода, что вёл немецкий в четвёртом классе. И это было безнадёжно. Ни по одному предмету он учиться не мог и был обречён до восьмого класса собирать все учительские проклятья. Из начальной школы Сенцов пришёл, умея читать только по слогам и писать раза в три медленнее одноклассников. При письме у него быстро уставала рука. Он отстал в самом начале пути, ещё в первом классе. Раз в неделю, побуждаемый мной, он делал честную попытку выучить что-нибудь – и тогда перед уроком вился вокруг меня, заглядывал мне в лицо: «Guten Tag! Ich habe heute Dienst!». Он выучил рапорт дежурного наизусть. Стоя перед классом, он бодро выкрикивал немецкие слова. «Ну, Сенцов, ты даёшь!», – вполголоса говорила отличница Гуля, но в её похвале было сдержанное презрение к нему. Я ставил в дневник красивую, большую «пятёрку», но и «пятёрки» не могли помочь ему. Как только я отходил, его мысли, освобождённые от моего надзора, разлетались, как голуби. – «А?», – удивлённо озирался он, когда я вызывал его – ответив рапорт, он был убеждён, что уже совершил самый большой труд в изучении немецкого языка…

Прозвенел звонок. Сенцов сел за стол. Сложив руки перед собой, он водил глазами вправо-влево, следя за моими перемещениями по классу. Это означало, что он «старается». Немецкие слова влетали ему в уши, но он не понимал их. Класс зашевелился и зашуршал, листая страницы – с секундным опозданием Сенцов тоже бросился открывать учебник, но он не знал немецких числительных и поэтому не мог понять, какая нужна страница. В цирковой позе, наклонив и вытянув всё своё гуттаперчевое тело, он свесился через ряд, пытаясь разглядеть, где открыты учебники у девочек Иры и Гули…

Всё, происходящее на уроке немецкого, потрясало его. Его потрясали немецкие слова – тем, что были так непохожи на русские. Эти слова залетали в него, и он с удивлением осматривал их, как эскимос севший рядом с чумом вертолёт; как лопастям и шасси, он удивлялся невиданным и неслыханным артиклям и суффиксам. В жизни своей он не прочёл ни одной книги до конца, а единственную толстую, которая была у него в доме – «Приключения Винни-Пуха» – сдал в классную библиотеку, признавшись честно: «Берите, Алексей Михалыч, она мне всё равно не нужна! Я читать не люблю!». Текст, который все ребята сейчас читали по цепочке, передавая предложение как эстафетную палочку, для него был столь же тёмен, как табличка с шумерскими письменами: прямоугольное пространство, заполненное загадочными буковками. Он слушал, как ребята бойко произносят немецкие слова, удивлялся их тарабарскому звучанию и повторял по себя все эти «gehen», «kommen», «wir» и «mir»… Очередь дошла до него, он этого не понял и сидел, с выпяченной нижней губой глядя в текст. «Сенцов, твоя очередь, читай!», – возмущённо зашумели хорошие ребята. Он скорбно изучал наполненное буковками пространство. Я подошёл и ткнул пальцем. Вся его фигурка выражала теперь невероятное напряжение – бледным маленьким лбом упёршись в страницу, он пытался одолеть положенное ему предложение. Но от напряжения и волнения в памяти его, и без того непрочной, путались русские буквы и немецкие. Он, глядя на слово, раз, другой и третий говорил его про себя и потом отрывисто выкрикивал резким, хрипловатым голосом. Так могла бы выкрикивать немецкие слова ворона. По классу поползли шум и смешки… «Молодец, хорошо!», – похвалил я, когда он одолел три слова и вступил в борьбу с четвёртым, но как в стену упёрся в сочетание «sch» и замолк потрясённо. Широко раскрыв глаза, он глядел на три загадочные буквы. Я раз сто объяснял ему, что вместе они читаются как «ш», но он всё равно пытался прочесть их по отдельности. Губы его обречённо шептали какую-то чушь. «Ну, Сергей, как читаются эти три буквы, помнишь?» Не поднимая головы, он всё пытался, но выходил какой-то хрип: «эсцыхэ…». Он сам понимал, что быть такого не может даже у немцев. – «Не помню, Алексей Михалыч!», – его светлая голова взлетела вверх, и честные глаза уставились мне лицо…

Эстафетная палочка ушла дальше, и груз упал с его плеч. Некоторое время он сидел тихо, без мыслей и чувств глядя на закорючки и палки. Он чувствовал, что внимание учителя и класса переместилось в другую сторону. Быстро «стрельнув» глазами по сторонам, он запустил руки по локоть в портфель и рылся там, пока не вытащил промокашку. От неё он оторвал край, скатал и забросил в рот. Ещё один проверочный взгляд на учителя – и он яростно зашептал своему другу, три урока назад, после визита в школу отца, вставшему на путь исправления: «Исай, а, Исай!» Ноги Исаева, обутые в чёрные, похожие на семечки, чешки, нервно забегали под столом. Но он не повернулся, а по-прежнему смотрел в учебник. «Исай, э, Исай!» На шее и щеках Исаева выступили красные пятна. «Исайчик, ну миленький же!» – «Отстань от меня!», – не выдержав пытки, в ужасе закричал тот, и тотчас в середину его лба ударился снаряд, мощно выплюнутый Сенцовым. «Отлэ, отлэ, Саня!», – грудью упав на стол и пряча рот в руки, пережатым горлом захихикал Сенцов, именно Исаева почему-то призывая радоваться меткости своего попадания. – «Алексей Михалыч, а что он стреляется!», – в голос завопил обиженный Исаев, у которого всё лицо было уже залито бордовой краской. – «А что он сам…», – попытался контратаковать Сенцов, но тут же замолк, потому что я положил ему руку на плечо и придавил вниз. Плечо под синей тканью пиджака, купленного на вырост, было крошечным.

Мои отличники, толстые Лёня и Олег, вели диалог, усыпая свою высоко-интеллигентную речь выражениями из учебника «Говори по-немецки!», предназначенного для студентов вузов. «Слушай!», – шепнул я ему, сам зная, что слушать такое для него бессмысленно. Сенцов притих, как мышка, пережидающая опасность. Но как только я отошёл, он нетерпеливо завертел попкой по стулу, полируя деревяшку. Повертевшись, он откуда-то извлёк скомканный лист бумаги, разгладил его ладонью и в два счёта шариковой ручкой изобразил девочку Гулю. На его рисунке это был кактус с глазками и косичками. «Исай, Исайчик, глянь!», – снова зашептал он, уже забыв, что только что плевал промокашку другу в лоб, и не понимая, что опасность нависла над его светловолосой легкомысленной головой. «Сенцов!», – крикнул я, оборачиваясь на шуршание и шёпот, всё нараставшие за моей спиной. Выброшенный окриком вверх, он вскочил и, дико озираясь, пытался понять, о чём речь и чего от него хочет учитель. Смеющиеся, насмешливые лица окружали его. Он решил, что должен отвечать – и, неожиданно для себя самого, каркающим громким голосом закричал немецкие слова, которые посыпались из памяти в речь, как горошины на пол из продырявленной банки. Это было всё, что он запомнил за полгода учёбы – разрозненный, невесть как завалившийся в него хлам. Класс грохнул смехом. Он стоял, сердито оглядываясь…

«Положи дневник на стол! Ты болтаешь, а не слушаешь!» Понурившись, он сидел, смотря в окно. Исаев, немецкий, класс – всё теперь перестало интересовать его. Силы его души были так малы, а возбудимость так велика, что он всякую радость воспринимал как великую, а любую неприятность – как несчастье. На этих качелях его раскачивало. Он был наделён даром столкновения; он был неспособен пройти мимо стула, чтобы тот не свалился ему на ногу, и пробежать мимо гвоздя, не насадив себя на него. Иногда его бледное личико страдальчески искажалось: «За что?» Любой другой на его месте не стал бы буянить и шуметь на уроке, после того, как я велел слушать – но он, весёлый, как щеночек, не обратил внимания и влип. Его дневник заложником лежал на учительском столе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.