- -
- 100%
- +
Пролог
Я сама могла выбрать, каким был бы для меня тот вечер. И сделала наихудший выбор. Хотя и тот, что действительно ответил на вопрос, мучавший меня с детства:
Кто я?
Хорошо помню тот день: солнце ещё в зените, светит тускло сквозь пыльное окно придорожного кафе у чёрта на куличках. Помню запах кофе — он бьёт мне в нос и заставляет взбодриться после бессонной ночи в автобусе. Тело затекло, шея ноет, а в голове каша из обрывков тревожного полусна, в который я то и дело проваливалась под гул мотора.
Помню запах острой выпечки, которую решила не брать, ограничившись сладким пирожком с вишнёвым джемом. Он сейчас растёкся по моим губам липкой сладостью, и я слизываю его кончиком языка, не задумываясь.
И именно в этот момент сталкиваюсь взглядом с мужчиной.
Точнее — с мужчинами. И делаю вид, что их не замечаю.
Двое сидят у стола, отдалённого от других. Сразу видно — они имеют здесь особое положение. Никто к ним не подсаживается. Официантка обходит их столик первым, хотя я жду свой кофе уже десять минут. Ещё когда я только вошла, заметила, как они синхронно подняли головы и посмотрели на меня.
Синхронно. Как два зверя, учуявших добычу.
Во взгляде первого — светловолосого, с большими серыми глазами и мощной фигурой — виден интерес. Спокойное, тягучее любопытство. Так смотрят на редкую вещь, которую нашли случайно и теперь не торопясь решают — забрать или нет.
А по взгляду второго — тёмноволосого, с резкими скулами и ленивой хищной улыбкой — видно, что он уже знает, как бы поимел меня на этом же столе. Причём не стесняясь свидетелей.
Не могу сказать, что не видела таких взглядов раньше. Достаточно их насмотрелась, пока жила в общежитиях и моталась по съёмным углам. Но именно от этого мужчины — тёмного — стало не по себе. Слишком много в нём силы, опасности, уверенности. Той особенной уверенности, которая не показная. Которая в крови.
Такие, если чего-то хотят, — получают.
От таких надо прятаться. Или хотя бы делать вид, что не видишь их. Но это невозможно, когда двое мужчин смотрят на тебя через всё кафе, и воздух между нами будто становится плотнее.
Слегка тушуюсь. Опускаю глаза в тарелку. Думаю о том, что мои джинсы, наверное, слишком облегающие. Что футболка выцвела на груди и стала почти прозрачной на свету. Но другой дорожной одежды, чтобы проехать на автобусах половину страны, у меня нет.
Ладно. Просто перекушу и пойду. Мне предстоит явно сложный разговор — о моём же прошлом.
Я росла в системе. Детдом, потом приёмная семья, потом снова детдом — как мячик, от стены к стене. К восемнадцати годам у меня не было ни семьи, ни корней, ни даже внятного свидетельства о рождении. Мать — неизвестна. Отец — прочерк. Место рождения — какая-то деревня, которой нет ни на одной карте.
Единственное, что у меня было — это родимое пятно на левом боку, чуть ниже рёбер. Странной формы: не круглое, не бесформенное, а будто бы нарисованное. Два полумесяца, сцепленных друг с другом.
И ещё было письмо.
Мне его передали в день совершеннолетия. Конверт без адреса, без штампа. Внутри — листок, исписанный незнакомым крупным почерком. «Когда будешь готова узнать — найди Зару. Старая дорога, сорок километров от Черноречья, дом у озера. Она знает, кто ты.»
Пять лет это письмо пролежало на дне моей сумки. Пять лет я его перечитывала, складывала обратно и говорила себе: не сейчас. Мне было страшно. Не того, что узнаю что-то плохое, а того, что не узнаю ничего. Что приеду — а там пустой дом. Или старуха, которая посмеётся мне в лицо.
Но месяц назад что-то изменилось. Родимое пятно стало гореть. Не сильно, не больно — просто тепло, иногда жар, как будто кто-то прикладывает к коже нагретую монету. Ночами я просыпалась и прижимала к нему ладонь, и мне казалось — оно пульсирует. Зовёт.
И я наконец послушалась.
Собрала сумку, села на автобус и поехала искать Зару. Поехала искать себя.
…Но сначала — кафе. И эти двое.
Я пытаюсь встать и уйти к выходу, но тёмный оказывается быстрее. Он возникает рядом — не подходит, а именно возникает, будто воздух расступается — и отрезает мне путь. Спиной к залу, лицом ко мне. Прижимает к стене — не грубо, но так, что я чувствую тепло его тела всей кожей.
Его рука скользит вдоль моего бедра — пальцы чуть сжимаются на ягодице, и я задыхаюсь — а потом он ныряет в задний карман и достаёт телефон.
Всё это время он смотрит мне в глаза. Не моргая. Тёмные, почти чёрные радужки. Зрачки — огромные.
— Вкусно пахнешь, — шепчет он. Так близко, что его губы почти касаются моего уха.
Второй стоит рядом и наблюдает. Нет, мне показалось, что он добрый. Просто в отличие от тёмного, своих демонов держит на поводке.
Это не значит, что он не готов спустить их прямо сейчас.
Мне страшно. Мне стыдно. Но от одного его голоса, от жара его тела так близко — во мне поднимается что-то тёмное, тягучее, похожее на то ощущение, когда в юности случайно натыкалась на эротическую сцену в фильме и не могла переключить канал. Не потому что хотела смотреть. А потому что тело не слушалось.
Я превращаюсь в один сплошной нерв. Страх, возбуждение, стыд — всё одновременно. Трясусь как осенний листочек. И при этом какая-то часть меня — тёмная, незнакомая, голодная — подаётся вперёд, ближе к этому огромному телу.
И в этот момент — боль.
Резкая, обжигающая. Будто к коже приложили раскалённое клеймо. Прямо там, слева, под рёбрами. Моё родимое пятно горит. Не тёплой монеткой, как по ночам, а огнём.
Я стискиваю зубы и замираю. Мужчина замечает — чуть отстраняется, и боль тут же стихает. Превращается в ровное горячее гудение под кожей.
Он смотрит на меня. Уже без ухмылки. Что-то мелькает в его лице — удивление? Узнавание?
Но он ничего не говорит. Просто вальяжно открывает мой старомодный телефон-раскладушку — да, на смартфон денег никогда не хватало — и набирает какие-то цифры.
— Я… мне надо идти, — прошу я. Голос сиплый, чужой. — Пожалуйста, отпустите.
— Я понимаю, детка, поэтому просто оставлю себе вызов, — он улыбается. И когда в его кармане звонит телефон, усмехается довольно.
— Всё.
Он снова прижимает меня к стене. Одна рука — у моей головы, вторая — возвращает телефон в мой карман. И снова эта намеренная медлительность, и снова его пальцы задерживаются на моём бедре на секунду дольше, чем нужно.
— Иди, девочка, гуляй. Когда надо будет — созвонимся.
Он отступает. Светлый тоже. Проход свободен.
Я могу просто поменять номер. Могу выбросить телефон. Могу сделать вид, что ничего не было.
Но я просто киваю и ухожу. Быстро. Почти бегу. Ноги подкашиваются, сердце стучит где-то в горле, а родимое пятно пульсирует тёплым, настойчивым ритмом.
Как второе сердцебиение.
Через час я дохожу до нужного места. Прямо радует, что Зара прислала подробнейшую инструкцию — потому что в такую глубинку ни один автобус не ходит. Просёлочная дорога петляет через поле, потом ныряет в редкий лесок, и наконец выводит к озеру.
Дом маленький. Деревянный, потемневший от времени, с покосившимся крыльцом и геранью в горшках на подоконниках. Пахнет дымом, травой и сырой землёй.
Стучу. Пока жду, осматриваюсь. С одной стороны — прекрасно жить на природе. Тишина, воздух, закаты над водой. С другой стороны — ощущение такое, что время здесь остановилось. Или спряталось.
Дверь открывается. Передо мной — низкорослая, смуглая, иссушенная старуха. Лицо в морщинах, но глаза — живые, цепкие, чёрные. Она оглядывает меня с ног до головы. Долго.
— Мирослава? — спрашивает скрипучим голосом.
— Да. — Киваю.
— Заходи.
Переступаю порог. Почему-то ожидала увидеть бардак, бутылки, что-нибудь мрачное. Но нет. Внутри чисто, уютно, тепло. На всех стенах сушатся пучки трав — я узнаю лаванду, полынь, чабрец. Остальные мне незнакомы.
— Вы травница? — спрашиваю, чтобы быть вежливой.
Старуха не отвечает. Только за её спиной я замечаю вторую женщину — молодую, может чуть старше меня. Темноволосая, красивая, с пустым лицом.
Она заходит мне за спину.
Я успеваю подумать: «Зачем она—»
Удар. Тяжёлый, глухой. По затылку.
Мир дёргается, как кадр сломанной плёнки.
Тьма.
Прихожу в себя от горького, резкого запаха. Кто-то держит у моего носа пучок травы, и я отшатываюсь, давлюсь кашлем.
— Какого чёрта ты её ударила, дурында? Надо было напоить же! — голос старухи. Злой, но скорее раздражённый, чем встревоженный.
— Так быстрее, — отвечает молодая.
Голова раскалывается. Мир плывёт. Опускаю глаза — руки в наручниках. Настоящих, металлических наручниках, холодных и тесных на запястьях.
— Что вы от меня хотите? — Мой голос звучит жалко.
Старуха наклоняется ко мне. Её чёрные глаза — совсем близко. От неё пахнет полынью и чем-то кислым.
— То, что ты и просила. Хотела узнать про своих родителей? Получай.
Последнее слово она произносит так, будто плюёт.
Меня поднимают рывком. Хватают за плечо, волокут из дома. Босые ноги — когда я потеряла кроссовки? — ступают по холодной, сырой земле. Трава хлещет по щиколоткам.
Меня тащат через поле. Мимо озера, мимо чёрных деревьев, по тропинке, которой я не видела, когда шла сюда. Голова кружится так, что я спотыкаюсь на каждом шагу, и молодая женщина каждый раз дёргает меня за наручники, как собаку за поводок.
— Куда вы меня ведёте? — спрашиваю без особой надежды.
— Помалкивай.
Тропинка выводит на поляну. В центре — пусто, только примятая трава и запах. Тот самый запах. Терпкий, звериный, горячий. Я узнаю его раньше, чем вижу их.
Старуха останавливается. И просто толкает меня в спину.
Я падаю на колени. Наручники впиваются в запястья, ладони — в мокрую траву.
— Эй! — кричит она кому-то в темноту поляны. — Вот то, о чём я говорила. Ваша блудная шавка без рода и племени. Забирайте!
Медленно поднимаю голову.
Две фигуры. На краю поляны, в тени деревьев.
Мне не кажется.
Мне не кажется.
Тот самый тёмный — с резкими скулами и хищной улыбкой. Тот самый светлый — с серыми глазами и спокойствием, под которым прячется что-то страшное.
Мужчины из кафе.
Они стоят и смотрят на меня — на коленях, в наручниках, с грязным лицом и разбитым затылком.
И впервые за весь этот день я вижу на их лицах настоящее удивление.
— Ну и ну, — тихо говорит тёмный. Потом усмехается. Но усмешка не достигает глаз. — Мир тесен.
Светлый не улыбается. Он смотрит на мои наручники, на кровь, засохшую на моей шее, и его челюсть каменеет.
— Сними с неё это, — говорит он старухе. Голос ровный. Слишком ровный.
— Она может сбежать.
— Я сказал: сними.
И от его голоса — тихого, спокойного — воздух на поляне будто бы густеет. Старуха дёргается всем телом. Молодая женщина рядом с ней опускает глаза в землю.
Мне тоже хочется опустить глаза. Потому что в этом голосе — власть. Не человеческая. Другая.
Старуха подходит ко мне дрожащими руками и снимает наручники. Металл щёлкает, и я прижимаю запястья к груди. На коже — красные борозды.
Тёмный шагает ко мне. Опускается на корточки. Берёт моё лицо в ладони — грубо, жёстко — и поворачивает к свету.
— Это та самая? — спрашивает он, но не у старухи. У светлого.
— Ты сам чувствуешь, — отвечает тот.
Тёмный молчит. Потом наклоняется к моей шее — так близко, что я чувствую его дыхание на коже — и вдыхает.
Глубоко. Жадно.
И по его телу проходит дрожь. Я вижу это — вижу, как его плечи напрягаются, как пальцы сжимаются на моём лице.
— Чёрт, — выдыхает он. — Чёрт.
Родимое пятно вспыхивает.
На этот раз — не болью. Жаром. Густым, тягучим, невыносимым. Он льётся от метки вниз, в живот, между бёдер, и я сжимаю колени, потому что это не должно, не может ощущаться так…
— Кто вы? — спрашиваю я. Губы не слушаются. — Кто вы такие?
Тёмный выпрямляется. Смотрит на светлого. И между ними проходит молчаливый разговор — секунда, две — и решение принято.
— Демьян, — говорит тёмный, протягивая мне руку. — А этот зануда — мой брат Матвей.
Его ладонь — огромная, горячая — ждёт.
— И поверь мне, девочка, — добавляет он тихо, — у тебя сейчас будет очень длинная ночь.
Глава 2. «Ваша блудная шавка»
Я не беру его руку.
Сижу на мокрой траве, прижимаю саднящие запястья к груди и смотрю на эту протянутую ладонь — огромную, уверенную — и не двигаюсь. Потому что если я её возьму, это будет означать согласие. На что — пока не знаю. Но чувствую: обратного пути не будет.
Демьян ждёт секунду, вторую. Потом хмыкает, убирает руку и выпрямляется.
— Гордая, — говорит он. Не с раздражением. Скорее с удовольствием, как будто это его развлекает.
Матвей проходит мимо брата, опускается передо мной на одно колено. Медленно, как будто боится спугнуть. Его серые глаза — на уровне моих. Спокойные. Но в глубине — та же тяжёлая, тёмная сила, что и у Демьяна. Просто спрятана глубже.
— Ты можешь встать? — спрашивает он. Голос мягкий. Бережный даже. И от этой бережности мне почему-то хочется расплакаться сильнее, чем от грубости.
Киваю. Поднимаюсь сама, пошатнувшись. Матвей протягивает руку, чтобы поддержать, но не касается — ждёт разрешения. Я этого разрешения не даю. Просто стою, босая, на мокрой земле и пытаюсь совладать с головокружением.
Старуха — Зара — стоит поодаль. Молодая женщина рядом с ней. Обе замерли, и в их позах я вижу что-то новое. Не просто страх. Подчинение. Как будто сама природа заставляет их стоять тихо в присутствии этих двоих.
— Объясняй, — бросает Демьян старухе, не оборачиваясь.
— Объяснять нечего. Метка есть, кровь есть, — скрипит Зара. — Я сделала, что должна. Нашла, привела. Дальше — ваше дело.
— Ты ударила её по голове, — произносит Матвей. Всё тем же ровным голосом. — Надела наручники. Тащила по земле.
— Она бы сбежала.
— Она бы не сбежала, — отвечает Матвей. И в этих трёх словах столько холодной уверенности, что у меня мурашки бегут по рукам.
Зара открывает рот — и закрывает. Молодая женщина рядом с ней чуть отступает назад. Инстинктивно. Животный жест.
— С ней мы разберёмся потом, — говорит Демьян брату. Потом смотрит на меня. — Идём.
— Куда? — спрашиваю я.
— Домой.
— У меня нет дома.
Он усмехается. Но в этой усмешке — что-то грустное, чего я не ожидала.
— Теперь есть.
Идём через лес. Тропинка узкая, и я иду между ними — Демьян впереди, Матвей чуть позади. Босые ноги колют сосновые иголки, камешки, но я терплю. Не хочу просить ни о чём.
Молчим минут десять. Я считаю шаги, чтобы не думать. Не думать о том, что происходит. Не думать о жжении в боку, которое не утихает, а ровно пульсирует — словно второе сердце, которое проснулось и теперь не собирается затыкаться.
— Она хромает, — говорит Матвей за моей спиной.
— Я не хромаю, — огрызаюсь я. Хромаю. Правую ступню пропороло что-то острое ещё минуту назад, и каждый шаг — как наступить на стекло.
Демьян останавливается. Оборачивается. Опускает взгляд на мои ноги и качает головой.
— Серьёзно?
— Я в порядке.
Он не спрашивает разрешения. Просто шагает ко мне, подхватывает одной рукой под колени, другой — за спину, и поднимает. Легко, как ребёнка. Прижимает к груди и идёт дальше.
— Отпусти! — Я упираюсь руками в его плечи.
— Нет.
— Я сказала—
— А я сказал нет.
Я бью его кулаком в плечо. Бесполезно — как бить стену. Он даже не морщится. Только смотрит сверху вниз, и в его тёмных глазах пляшут искры веселья.
— Ещё подерёшься — понравится, — говорит он.
— Ты невыносим.
— Мне часто говорят.
Матвей позади нас тихо вздыхает. Я слышу это — тяжёлый, долгий выдох — и почему-то мне кажется, что он привык. К брату. К тому, что тот берёт, не спрашивая.
Я перестаю бить и просто лежу. Не потому что сдалась. Потому что от его тела идёт жар, и метка на боку отзывается на этот жар так, что у меня темнеет в глазах. Каждая точка, где моё тело касается его — плечо, бедро, спина под его ладонью — горит.
Невыносимо.
— Что ты со мной делаешь? — шепчу я. Не ему. Себе.
Но он слышит. Конечно, слышит.
— Пока — ничего, — отвечает Демьян тихо. — Ничего из того, что хочу.
Лес заканчивается. Мы выходим на грунтовую дорогу, и через пять минут я вижу машину — большой чёрный внедорожник, спрятанный в тени деревьев. Демьян открывает заднюю дверь и сажает меня на сиденье. Аккуратно. Почти нежно. И это «почти» сводит меня с ума больше, чем откровенная грубость.
— Далеко ехать? — спрашиваю я.
— Час, — отвечает Матвей, садясь за руль.
Демьян обходит машину и садится рядом со мной. Не впереди. Рядом. На расстоянии вытянутой руки.
Я прижимаюсь к противоположной двери.
Едем. Дорога петляет через поля, потом ныряет в густой лес. Темнеет. В машине пахнет кожей, бензином и ими — обоими. Два запаха, разных, но одинаково сводящих с ума. Демьян пахнет дымом и чем-то хвойным, острым. Матвей — теплее, мягче. Как нагретая солнцем древесина.
— Кто вы? — спрашиваю я наконец. Молчать больше нет сил. — И не говори «Демьян». Я спрашиваю — что вы. Почему старуха вас боялась. Почему мне… — я осекаюсь. Не хочу говорить про метку. Про жжение. Про то, как моё тело реагирует на их присутствие.
Но Матвей ловит мой взгляд в зеркале заднего вида. Серые глаза — внимательные, всё понимающие.
— Ты чувствуешь что-то, — говорит он. Не спрашивает. Констатирует.
— У меня… — Я кладу руку на левый бок. — Здесь горит. С тех пор как вы рядом.
Демьян рядом со мной чуть подаётся вперёд. Я чувствую, как напрягается его тело.
— Покажи, — говорит он.
— Я не буду раздеваться перед тобой.
— Я не прошу тебя раздеваться. Приподними футболку на боку.
Что-то в его голосе изменилось. Пропала игривость, пропала хищная ухмылка. Он серьёзен. Может быть, впервые за всё время, что я его вижу.
Медленно приподнимаю край футболки. Ровно настолько, чтобы обнажить родимое пятно — два сцепленных полумесяца на коже чуть ниже рёбер.
Демьян смотрит. Молчит. Потом откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза.
— Мать твою, — говорит он тихо.
Матвей в зеркале — его глаза мечутся между дорогой и моим отражением.
— Это метка, — произносит он наконец. — Мирослава, то, что у тебя на боку — это не родимое пятно. Это метка истинной пары.
— Истинной… что?
— Пары, — повторяет Матвей. — Каждый из нашего рода рождается с возможностью встретить свою истинную. Одну. Единственную. Ту, с кем связь на уровне крови, на уровне кости. Когда истинные рядом — метка горит.
Я молчу. Перевариваю.
— Вашего рода, — повторяю медленно. — Какого рода?
Тишина.
Длинная, тяжёлая тишина, в которой я слышу только шум мотора и своё собственное дыхание.
А потом Демьян открывает глаза, поворачивается ко мне, и говорит просто, без подготовки, без прелюдий:
— Мы — волки, Мира. Оборотни. И ты тоже.
Я смеюсь.
Нервный, истеричный смех — он рвётся из горла сам, и я не могу его остановить. Зажимаю рот ладонью, но он всё равно пробивается — хриплый, отчаянный.
— Оборотни, — повторяю я сквозь смех. — Серьёзно. Оборотни.
— Серьёзно, — кивает Демьян. Его лицо — абсолютно спокойное.
— А я, значит, тоже. Оборотень. Я — двадцатитрёхлетняя сирота, которая два года работала на кассе в супермаркете — оборотень.
— Полукровка, — уточняет Матвей. — Твоя мать была чистокровной волчицей нашего клана. Отец — человек. Поэтому ты не обращалась. Зверь в тебе спит.
Смех обрывается. Как будто перекрыли кран.
— Вы знали мою мать?
— Нет, — отвечает Матвей. — Она ушла из клана до нашего рождения. Но мы знаем её историю. Все знают.
— Расскажи мне.
— Позже. Сначала тебе нужно поесть, вымыться и поспать. У тебя на затылке кровь и ты босая.
— Мне не нужна ваша забота. Мне нужны ответы.
— Получишь и то, и другое, — говорит Демьян. — Потерпи.
Машина сворачивает с грунтовки на дорогу, выложенную камнем. Старым, тёмным камнем, уложенным так ровно, что колёса перестают подпрыгивать. По обе стороны — лес, но другой: ухоженный, древний. Сосны уступают место дубам, и их ветви смыкаются над дорогой, образуя живой тоннель.
А потом лес расступается, и я вижу дом.
Нет. Не дом. Поместье.
Трёхэтажное каменное здание, тёмное, массивное, увитое диким виноградом. Широкое крыльцо. Окна горят тёплым светом. Вокруг — подстриженная лужайка, за ней — снова лес, плотный и тёмный, как стена.
И люди. Много людей. Они выходят из дома, стоят на крыльце, на лужайке. Мужчины и женщины, молодые и старые. Все смотрят на подъезжающую машину.
Все смотрят на меня.
— Это… — начинаю я.
— Дом клана, — говорит Матвей, глуша мотор.
— Сколько вас?
— Достаточно.
Демьян выходит первым. Обходит машину, открывает мою дверь. И снова протягивает руку.
На этот раз я её беру. Потому что у меня разбита ступня, кружится голова, и я не хочу упасть перед всеми этими людьми.
Его пальцы смыкаются на моей ладони. Горячие. Уверенные. И метка на боку отзывается мгновенно — волной тепла, прокатившейся от рёбер до кончиков пальцев.
Выхожу из машины. Прохладный вечерний воздух обнимает мокрую от пота кожу. Я стою босая, грязная, с кровью на затылке — перед каменным поместьем, полным незнакомцев.
И тут один из них — пожилой мужчина с седой бородой — делает шаг вперёд, смотрит на меня, потом на братьев, и спрашивает:
— Это она?
— Она, — отвечает Демьян.
Мужчина переводит взгляд на меня. Я жду осуждения, брезгливости — привыкла к этому.
Но он склоняет голову. Чуть. На долю секунды. И за ним, как рябь по воде, это движение повторяют остальные.
Тридцать, может сорок человек. Все разом. Опускают головы.
Передо мной.
— Что происходит? — шепчу я Демьяну.
— Они приветствуют тебя.
— Почему?
— Потому что ты — наша истинная, — отвечает он. — И такого не было триста лет.
В его голосе — не насмешка. Не игра. Что-то настоящее, тяжёлое, что он, похоже, не привык произносить вслух.
И тут — на краю поляны за домом — я вижу это.
Движение. Быстрое, текучее. Тень, скользнувшая между деревьями. А потом ещё одна. И ещё.
Волки.
Огромные, втрое больше обычных. Один — серебристо-серый, с жёлтыми глазами. Второй — чёрный, массивный, как грозовая туча.
Они выходят из леса бесшумно, будто сам воздух расступается перед ними. Лунный свет ложится на их шкуры, и я вижу, как перекатываются мышцы под мехом, как светятся глаза — нечеловеческим, древним огнём.
Серебристый останавливается. Смотрит на Демьяна. Потом — на Матвея. И склоняет голову точно так же, как люди на крыльце.
— Это… они настоящие? — Мой голос — еле слышный шёпот.
— Абсолютно, — говорит Матвей. Он стоит рядом — я не заметила, когда подошёл. — Это Фёдор и Лука. Они патрулируют периметр.
Серебристый волк поднимает голову. И на моих глазах — на моих глазах — его тело начинает меняться.
Это не то, что показывают в фильмах. Никаких хрустов, воплей, вывернутых суставов. Это… красиво. Страшно и красиво одновременно.