Полина, как не стыдно

Трусы

Пару недель назад посреди ночи мне вдруг стало херово. Я вызвала скорую, пооткрывала все двери и улеглась ждать в коридоре — там быстрее найдут. Я дома одна, мало ли — вдруг вырублюсь.

Лежу, думаю: вырубиться лохматой, в халате и без трусов — позорно. Доползла до комода, надела красивые трусы и вернулась в коридор. Проползая мимо зеркала, навертела гульку.

Если и не дождусь, то пусть хоть опрятная и в красивом белье.

Приехали два фельдшера, сделали всё, что в таких случаях полагается, и уехали. А я лежала и думала, как они своими ногами без бахил мой чистый пол топтали. Час лежала. Поняла, что всё равно не усну, встала и помыла. И продезинфицировала — у меня для таких случаев специальное средство есть.

Порой мне кажется, что ОКР, неистребимое чувство юмора и чудесная наследственность не дадут мне сдохнуть. Моя мама в ожидании скорой делала себе педикюр, потому что — как это она с такими ногами. Неприлично. Скорая повезла её в реанимацию с красивым педикюром. Так что у нас это, видимо, семейное бобо.

И ещё думать лежа — это явно не моё. Надо прекращать.

ЧУЧА

Я продукт советского школьного образования. И советского воспитания — если верить, что основа основ закладывается в детстве.

Росла я ребёнком исключительно необщительным, зато с богатой фантазией и занятными воображаемыми друзьями: Железным дровосеком, Маугли, Человеком-Амфибией и другими книжными и не только персонажами. Например, Владимиром Высоцким, не помню как затесавшимся в эту компанию. Жили мы в воображаемом лесу, в воображаемой хижине рядом с воображаемым озером и каждый день спасали мир от всякой фигни, которую я сочиняла на ходу. Такие вот Люди Икс, альфа-версия.

«Живых» друзей у меня не было, мне хватало вымышленных. Сейчас меня затаскали бы по психологам и прочим специалистам по счастливому детству. А тогда всем было по барабану: играет ребенок сам с собой, никого не трогает — и слава богу.

В мои пять с половиной лет родители, наконец, раздуплились, что аутичные дети в школе приживаются плохо, и засунули меня в детсад. Решили, так сказать, провести социализацию экстерном, вроде пятилетки за три года. В моём случае — за полтора. Это был полный провал: я и мои воображаемые друзья в дружный советский коллектив, полностью сформированный и укомплектованный, не вписались. Дети, многие уже с яслей, разбились на стайки и дружили по двое или по трое.

А ещё дедовщина.

В моём саду она была представлена Катей и Дашей. Эти две милые девочки, одна мелкая с косичками, другая крупная и рослая, изводили меня по всякому: дразнили, пинали, отжимали конфеты и компот. Я терпела молча и только глубже уходила в себя.

И вот однажды я притащила в сад Чучу — невзрачного, истрёпанного детской любовью плюшевого пса с грустными глазами. В Чучином облике было ужасно всё, кроме носа. Невероятной красоты был нос: большущая бусина сверкала и переливалась на свету, как бриллиант.

Кате нос сразу понравился, и она его откусила. Я сильно расстроилась и попыталась откусить нос Кате, но, по счастью, до конца не успела. Нас растащили. Катя плакала, Даша и остальные дети расступились и с опаской посматривали на меня. С того момента меня больше не обижали. И, кажется, именно тогда я решила, что насилие — лучший способ взаимодействовать с этим миром. Кто сильный, тот и прав. Из замкнутой, но милой девочки я превратилась в гремлина.

В семье я неожиданно встретила мощную поддержку в лице деда: мечтавший о внуке, он всячески способствовал моему перевоплощению. Повесил в коридоре турник и начал тренировать во мне бойца. Я бегала кроссы, отжималась, подтягивалась, лазала по деревьям, плавала, каталась на беговых и горных лыжах. И дралась насмерть мешком для сменки.

Первая (и единственная на ближайшие шесть лет) подруга появилась у меня во втором классе. Звали её Вика, и она была полной моей противоположностью. До сих пор не пойму, что эта общительная девочка в красивых платьицах и кудряшках нашла во мне, социопатичном сорванце в старых трениках и штопанной куртке, с вечно разбитыми коленками и ободранными локтями. Однажды она просто подбежала ко мне на перемене и заявила:

— Привет, я Вика! Приходи ко мне на день рождения. В субботу. Придёшь?

С этого началась наша дружба, а заодно и моя истинная социализация. Как мне тогда казалось, Вика знала всё про внешний мир. Она стала моим проводником.

— Ты кем увлекаешься?

— Как это — кем?

— Ну там, певцом или актёром. Ты обязательно должна кем-то увлекаться. Ну вот кто тебе нравится?

— Ну не знаю… — про Высоцкого и Железного дровосека я на всякий случай решила умолчать. — А ты кем?

— Я — Томасом Андерсом из группы Modern Talking. Знаешь такую?

— Нет, но давай я тоже буду им увлекаться.

— Ты что! Так нельзя! Там есть ещё Дитер Болен, ты можешь увлекаться им.

Я понятия не имела, кто такой этот дитер, почему он болен, а главное, зачем вообще кем-то увлекаться. Но мне очень нравилась Вика, и остаток второго и весь третий класс я старалась увлекаться изо всех сил: собирала значки, фото, кассеты, даже выучила пару песен.

Именно Вика в седьмом классе вытащила меня из треников, переодела в юбку, воткнула в первые в моей жизни каблуки, накрасила и отправила на мою первую дискотеку.

Вернувшись, я долго стояла перед стареньким зеркалом в коридоре. Оттуда на меня смотрела незнакомая и очень серьёзная девочка с тонкими ногами и большими печальными глазами. Чучиными глазами. Вика из гадкого утёнка превратила меня в девочку и научила жить наружу.

С тех пор прошло несколько десятков лет, круг друзей у меня несколько раз менялся. А я так и живу — Чучиными глазами наружу, книгами вовнутрь, с чувством юмора на щите. Иногда так хочется кому-нибудь откусить нос, но я же взрослая женщина — держусь.

Кот, лишай и альпинисты

Моя мама всегда отличалась неукротимой фантазией и буйным творческим воображением. Поэтому, когда мне стукнуло десять, она решила воспитать во мне характер и отправила в альпинистский лагерь. В Крым. Но не сразу, а через Геленджик.

В Крым из Геленджика мы лезли по горам. Сначала вверх лезли, потом вниз — и так два месяца.

Мне не нравилось. Я писала маме длинные жалобные письма, умоляла вернуть меня на родину, обещала стирать трусы и слушаться бабушку. Но мама была неумолима.

Мы лезли через Керчь. Лезли через Симферополь. В Бахчисарае нажрались недозрелых абрикосов и зелёных грецких орехов. Дристали до Севастополя. По пути у меня выросли то ли ноги, то ли ногти на ногах и протёрли кеды насквозь.

Я загорела, возмужала и практически босиком вошла в Севастополь, где сразу же за три рубля купила в переходе котёнка — маленького, пушистого и с лишаём. Лишай шёл бонусом, меня о нём не предупредили. Зато сообщили, что каждый начинающий альпинист должен иметь кота. Потому что если собака — лучший друг человека, то кот — лучший друг альпиниста. К этому времени я уже сообразила, что люди и альпинисты — это вообще разные подвиды. Первые — Sapiens, вторые — просто Homo. И ни один нормальный Sapiens не полезет в гору, если её можно объехать на автобусе с кондиционером.

Котёнка полюбил весь лагерь. На перевалах ко мне выстраивалась очередь желающих провести с ним ночь. Платили кто чем мог — в основном конфетами и печеньем, иногда колбасой. Я стала звездой. Жизнь налаживалась, поток слезливых писем домой прекратился. Но инкубационный период лишая длится в среднем две недели — ровно столько же длилась моя слава и сопутствующая ей всеобщая любовь.

И вот одним прекрасным утром я проснулась с пятном на животе. И на руке. И ещё с одним — на шее. Всего их было пять.

— Лишай, — изрекла наша походная медсестра. И меня изолировали.

Вообще они бы меня с радостью потеряли или случайно забыли в палатке на турбазе, но социальные нормы советского воспитания прочно въелись в их мозги. И ещё страх перед моей творчески буйной мамой с громким голосом и связями.

Страшно подумать, скольких детей мы с котёнком тогда олишаили. И сколько проклятий устремилось в меня со всех концов нашей огромной страны. Очередь-то была длинной — переспавшим с котёнком несть числа…

А уже в Москве я узнала, что лишай — хитрый бес. Полтора месяца он может сидеть в засаде, никак себя не проявляя, и всё это время заражать окружающих. Это открытие потенциально удваивало количество проклятий.

Я вот думаю, что мои беды по жизни — это отголоски тех самых проклятий, что, как свет далёких звёзд, озвездюляют мой путь. И звёзды-то все уже давно перегасли, а свет всё так же ярок.

Про Национальное самосознание

Оно настигло меня в первом классе, когда я вернулась домой и спросила у бабушки, есть ли в семье евреи. Выяснилось, что в семье все евреи, кроме папы. ВСЕ — это явно больше, чем один, — сообразила я и принялась рыдать. В моих рыданиях мама тут же учуяла происки антисемитизма и решила травить его из меня иудаизмом — из профилактических, разумеется, соображений.

В свои семь лет я считалась ребёнком ранимым и для травли непригодным. Собрали семейный совет — решили подготовить. Про иудаизм больше всех знала бабушка: её им «травили» с детства. Советский Союз многое стёр из её памяти, но три слова на идише она бережно несла мне сквозь года: тухес, шлимазл и мишигинер — жопа, неудачник и дурачок. Эти слова объясняют некоторые события моей жизни.

Дед не знал ни идиша, ни иудаизма, зато всё знал о спорте и физкультуре. Он научил меня отжиматься, метко стрелять из рогатки, лазать по деревьям и драться мешком для обуви. Как это должно было помочь мне с антисемитизмом, неясно.

И вот, как только мне стукнуло 12, мама решила, что пора, и отправила меня в еврейский религиозный лагерь для девочек. Альпинистского в Крыму ей показалось мало.

В лагере мы пели песни, учили иврит, читали Тору и соблюдали кашрут. А антисемитизм из нас изгоняли молитвами и великим иудейским царём Машиахом. Он придёт, говорили нам, искупит все грехи еврейского народа и «духом своих уст умертвит нечестивого».