Прекраснее, чем когда-либо

ГЛАВА 11. ДНЕВНИКИ

Следователь приехал через час после того, как стемнело.

Они не ждали его. Ульяна и Иван как раз сидели за прилавком, обсуждая, что делать дальше. Степанов в бегах уже вторые сутки. Патрули прочёсывали город, но безрезультатно. Они собирались позвонить следователю утром — но он опередил их.

Машина остановилась у витрины. Тёмный седан, без мигалок, без опознавательных знаков. Ульяна увидела, как из него вышел следователь — в штатском, в тёмном пальто, с портфелем в руке. Он поправил воротник и быстрым шагом направился к двери.

— Он без формы, — заметил Иван.

— Может, не хотел привлекать внимание, — сказала Ульяна, открывая дверь.

Мужчина шагнул внутрь, стряхивая капли дождя с плеч. Он был в тёмном свитере, в пальто, и только серебряная запонка на левом рукаве — одинокая, без пары, — напоминала о его профессии. Левая рука, как всегда, в перчатке.

— Виктор Михайлович? Что-то случилось?

— Ничего хорошего. — Он прошёл к прилавку, положил портфель и оглядел магазин. Его взгляд задержался на вишнёвой кофте, висевшей у входа. На долю секунды дольше, чем нужно. — Я приехал сам, потому что не хочу, чтобы нас слышали в участке.

Иван поднялся со стула.

— Почему?

— Потому что Степанов знает о каждом нашем шаге. Он ушёл за десять минут до обыска. Кто-то предупредил его.

— Вы думаете, у него есть информатор в участке? — спросила Ульяна.

— Я думаю, что кто-то в участке знает больше, чем говорит. — Князев открыл портфель. — И я привёз то, что нашёл при повторном обыске. То, что не стал показывать коллегам.

Он разложил на прилавке бумаги, фотографии, карту. И две тетради в кожаных обложках — старые, потёртые, пахнущие сыростью.

— Дневники Степанова. Он вёл их годами.

Ульяна взяла первую тетрадь. Пальцы коснулись тиснения — и на секунду её захлестнуло эхо чужих эмоций. Восхищение. Зависть. Одиночество — такое густое и вязкое, что ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отдёрнуть руку.

Она открыла дневник. Почерк — мелкий, убористый, почти каллиграфический, тот самый, которым были подписаны банки с волосами.

«...Алина. Я наблюдал за ней три недели. Спектрофобия — боязнь зеркал. С детства не могла смотреть на своё отражение в темноте. Она была прекрасна — длинные волосы, бледная кожа, тёмные глаза. Версия 1. Первая...»

«...Лена. Вторая. Клаустрофобия. Боялась замкнутых пространств до дрожи, до тошноты. Я был там потом, после того как тело увезли. Стоял и смотрел на подвал и думал: как можно додуматься до такого? Не просто убить — сделать страх орудием...»

«...Светлана. Третья. Айхмофобия — боязнь острых предметов. Нож лежал рядом с телом. Её не зарезали — её задушили плёнкой, как и остальных. Но нож был там. Он хотел, чтобы она его видела. Чтобы боялась. Это искусство — заставить человека умирать от того, чего он боится больше всего...»

«...Елена. Четвёртая. Акрофобия — боязнь высоты. Её нашли на крыше. Она не падала — её убили там же, плёнкой. Но Он заставил её подняться. Каждая ступень была пыткой. И Он смотрел. Он всегда смотрит...»

«...Я видел её. Она приходила в морг. Тёмные волосы, тёмные глаза, острые скулы. Она похожа на них — на всех них, — но она особенная. В ней есть огонь. Я сразу понял: она — финал...»

Ульяна закрыла дневник. Пальцы дрожали.

— Он пишет обо мне. В последней записи. «Приходила в морг». И кого он называет "Он"? Раздвоение личности?

— Да, — сказал Князев. — Я прочитал это. Степанов был одержим жертвами. Он следил за ними, коллекционировал их вещи, вёл этот каталог.

Князев помолчал и взял вторую тетрадь.

— Здесь записи более старые. Степанов пишет о том, как пытался — много лет назад. У него не вышло. Руки дрожали. Не хватило решимости. И тогда он... выбрал другую роль.

— Я хочу сказать, что у меня есть сомнения. — Князев развернул карту. — Смотрите. Четыре места преступлений. Если соединить их линиями, получается почти правильный ромб. А внутри — пустое пространство. Вот здесь. — Он ткнул в центр. — Сквер у набережной. Идеальное место. Безлюдное. Тёмное.

— Вы думаете, Степанов там? — спросил Иван.

— Я думаю, он может там появиться. Если создать правильную приманку.

— Какую? — спросила Ульяна, хотя уже знала ответ.

Князев повернулся к ней. Его взгляд скользнул по её лицу — по волосам, по скулам, по губам. Задержался на секунду дольше, чем нужно.

— Вас. Завтра вечером. Вы выходите в сквер одна. Мы с Иваном в машине, плюс двое моих людей в штатском. Если Степанов клюнет — мы его берём.

— Нет, — отрезал Иван.

— Ваня...

— Я сказал: нет. — Его голос был спокойным, но в нём звенела сталь. — Мы уже говорили об этом. Я не позволю использовать её как приманку.

— У вас есть другое предложение? — Князев приподнял бровь. — Сидеть и ждать, пока он придёт снова? Ждать, пока он убьёт?

Иван молчал. Ульяна видела, как ходят желваки на его скулах.

— Это опасно, — сказал он наконец.

— Я обеспечу прикрытие. Двое моих людей. Я сам буду в машине. Десять секунд — и мы рядом.

— Десять секунд — это много.

— Это всё, что у нас есть. — Князев посмотрел на Ульяну. — Решение за вами.

— Я согласна, — сказала она.

Иван резко выдохнул и стукнул по столу.

Князев кивнул. Его взгляд снова упал на прилавок, где лежал осколок с цифрой «4» и локон волос Ульяны в разорванном конверте. Он замер. Что-то изменилось в его лице — не угроза, но странный, почти болезненный интерес.

— Можно? — спросил он и, не дожидаясь ответа, взял осколок в руки. Поднёс к свету. Провёл пальцем по цифре «4» — медленно, почти ласково. — Четыре, — произнёс он задумчиво. — Четвёртая жертва была на крыше. А этот осколок — для кого?

— Это послание, — сказала Ульяна. — Он даёт понять, что я следующая.

— Послание, — повторил Князев. Он отложил осколок и взял локон. Провёл по тёмным волосам кончиками пальцев — тем же медленным, заворожённым жестом. Поднёс к лицу. Вдохнул — едва заметно, но Ульяна заметила.

— Лаванда, — сказал он тихо. — Она всегда пахнет лавандой.

— Что значит «всегда»? — резко спросил Иван, поворачиваясь от окна.

Князев поднял на него глаза. На секунду в них мелькнуло что-то — не раздражение, скорее удивление, как будто он забыл, что не один в комнате.

— Все жертвы, — сказал он, аккуратно кладя локон обратно. — У каждой был свой запах. Алина пользовалась лавандовым мылом. Лена — духами с лавандой. Светлана хранила саше в шкафу. Елена — то же самое. Это деталь из протоколов. Я просто сопоставил.

— Вы помните такие мелочи? — спросила Ульяна.

— Я помню всё, что касается этого дела. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Это моя работа.

Он не уходил. Иван стоял напротив, скрестив руки, и Ульяна видела, как напряжены его плечи. Князев же, казалось, не замечал этого напряжения. Он снова бросил взгляд на осколок. На локон. На кофту у входа. На Ульяну.

— Виктор Михайлович, — сказала она. — Уже поздно.

— Да. — Он выпрямился. — Да, конечно.

Он взял портфель и направился к выходу. У двери обернулся.

— И, Ульяна... — он помедлил, и его лицо на секунду стало каким-то другим — не профессиональным, не сдержанным. — Будьте осторожны. Этот человек... он не просто хочет вас убить. Он хочет сохранить вас. Запечатлеть. Как всех остальных. — Он помолчал. — Вы особенная. Он не упустит вас.

И вышел.

Дверь закрылась. Колокольчик звякнул и затих.

Ульяна стояла, глядя на дверь, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Иван подошёл и встал рядом.

— Мне не нравится, как он на тебя смотрит и что чувствует, — сказал он.

— Мне тоже.

— И он не хотел уходить. Ты заметила?

— Заметила. — Она повернулась к Ивану. — Он помнит все детали.

— Хороший следак?

— Да. — Она помолчала. — Возможно.

— И он сказал «вы особенная». — Иван сжал её ладонь. — Теми же словами, что Степанов в дневнике.

— Дневник он нам и привёз. Он знал, что мы прочитаем.

Они молча анализировали новую информацию.

____

Он видит её.

Тёмно-вишнёвая кофта. Длинные тёмные волосы. Бледная кожа. Острые скулы. Она стоит перед зеркалом в каком-то секонд-хенде и фотографирует себя. Наивная. Живая. Красивая. Она похожа на мать сильнее, чем все предыдущие. Не просто типаж — почти портрет. Те же пропорции лица, тот же изгиб бровей, та же линия рта. Если бы он не знал, что мать умерла тридцать лет назад, он бы подумал, что это она.

Он смотрит на фотографию и чувствует, как внутри что-то сжимается. Не желание — нет. Что-то глубже. Что-то древнее, как его детский страх перед темнотой.

Он начинает следить за ней. Узнаёт её имя — Ульяна. Узнаёт адрес — двухэтажная квартира, магазин на первом этаже. Узнаёт, что она не замужем, что у неё нет детей, что она живёт одна. Почти идеальная жертва.

Но есть проблема. Она начала задавать вопросы. Она нашла кофту. Она что-то видела. Он не знает, что именно, но она видела достаточно, чтобы начать расследование. Она опасна.

И в то же время — она идеальна.

Он оставляет осколок с цифрой «4» у её двери. Это не её номер. Это послание. Четыре попытки. Четыре версии. И все они были лишь прелюдией. Подготовкой к встрече с ней.

Она — не пятая версия. Она — даже не версия вообще. Она — финал. Та, ради которой всё это. Та, после которой каталог закроется, а счёт прекратится.

Он ещё не решил, какую цифру поставит для неё. Может быть, «0» — нулевая версия, исходник, оригинал, точка отсчёта. А может быть, он вообще не оставит осколка. Потому что она не эскиз. Она — готовая картина. Та, ради которой художник брал в руки кисть.

Он кладёт конверт с её локоном — он срезал прядь, когда она спала, и она даже не проснулась. Вскрыл окно во дворе — аккуратно, профессионально, — оставив только царапину на раме. Он даёт ей понять: ты следующая. Ты — та, ради которой всё это.

Он стоит в темноте, на другой стороне улицы, и смотрит на её окно. Он видит, как она поднимает конверт. Видит, как её лицо искажается страхом. И чувствует почти то же самое, что чувствовал тогда, перед своим первым зеркалом.

Но есть и другое. Что-то, чего он не ожидал. Когда она смотрит на осколок, когда её пальцы дрожат, когда она зовёт своего спутника по имени — он чувствует не только торжество. Он чувствует... интерес. Не просто охотничий азарт. Что-то человеческое. Что-то, что он давно похоронил.

Она не просто финал. Она — вызов. Она — доказательство. Если он заберёт её душу, если запечатлеет её отражение в зеркале, — может быть, тогда мать наконец замолчит. Может быть, тогда пустота заполнится. Может быть, тогда каталог будет завершён.

Может быть, тогда он станет свободен.

Он отступает в тень и исчезает в ночи. Завтра будет новый день. Завтра охота продолжится. А пока — он возвращается домой, садится перед зеркалом матери и смотрит в её мёртвые глаза.

— Я нашёл её, — говорит он. — Она идеальна.

Зеркало молчит.

Но ему кажется — или уголки её губ дрогнули в улыбке?

ГЛАВА 12. ПОДГОТОВКА

Кофта висела на своём месте — вишнёвая, неподвижная, молчаливая. Теперь она просто висела, как часть интерьера, как вещь, которая всегда здесь была и всегда будет. Она стала чем-то вроде молчаливого свидетеля — того, кто видел всё и не рассказал ни слова.

Ваня сидел за прилавком и методично, сосредоточенно проверял снаряжение. Он разложил перед собой небольшой арсенал: складной нож с тёмной рукоятью, баллончик с перцовым спреем, кастет, который он надевал на тыльную сторону ладони — старая привычка с тех времён, когда дар ещё не работал как следует, и приходилось полагаться только на кулаки. Его пальцы двигались быстро, скупо, без лишних движений. Так двигаются руки человека, который делал это сотни раз.

— Ты выглядишь как киллер из дешёвого боевика, — сказала она, отпивая напиток. Он уже остыл, но она продолжала держать кружку — просто чтобы чем-то занять руки.

— А ты выглядишь как женщина, которая собирается на свидание с маньяком. — Иван не поднял головы, но уголки его губ дрогнули. — Хотя нет. Для свидания ты слишком спокойна.

— Это не спокойствие. Это шок. Разница есть.

— Есть. — Он наконец отложил нож и посмотрел на неё. — Шок проходит. А ты держишься уже которую ночь.

Она пожала плечами и сделала ещё глоток. Напиток был горячим когда-то, а теперь едва тёплым. Иван сварил его сам, молча, без обычных подколок. Может быть, поэтому он казался вкуснее обычного. Или, может быть, дело было в том, что каждый глоток мог стать последним спокойным глотком в её жизни. От этой мысли хотелось смеяться. Или плакать. Она так и не решила.

— Как думаешь, что будет после? — спросила она, глядя в кружку, на тёмную гущу на дне. — Если всё получится. Если мы его поймаем.

Иван помолчал. Отложил кастет, провёл ладонью по волосам, несколько светлых прядей выбились у висков, прилипая к влажной коже. В магазине было душно, несмотря на открытую форточку.

— Я хочу увезти тебя куда-нибудь, — сказал он наконец. — Туда, где нет зеркал.

— Зеркала — моя работа. Я продаю старые вещи, забыл? Половина ассортимента — винтаж.

— Тогда купим тебе новые. Без трупов.

Она фыркнула — получилось что-то среднее между смехом и всхлипом:

— «Без трупов» звучит как отличный слоган для рекламы. «Второе дыхание» — магазин, где вещи не хранят воспоминания о смерти».

— Я бы купил. — Он посмотрел на неё в упор, и в его серых глазах не было ни тени улыбки. — Всё, что угодно.

— Ты слишком серьёзен, — сказала она тихо.

— А ты слишком красива.

— Это был комплимент?

— Это был факт. — Он взял её за руку, переплёл их пальцы. Его ладонь была горячей и сухой. — Я чувствую твои эмоции, забыла? Прямо сейчас ты боишься. Но не его. Ты боишься, что я пострадаю. Что я полезу под пули. А ещё ты боишься, что всё это — зря. Что мы ошибаемся. Что мы упустили что-то важное.

— А мы упустили?

— Не знаю. — Он покачал головой. — Но я знаю другое: если сегодня что-то пойдёт не так, я буду рядом. И если он попытается забрать тебя — я его убью.

Она вздохнула и прижалась лбом к его плечу. От него пахло кофе, теплом, уютом и безопасностью.

Он взял её лицо в ладони и поцеловал. Медленно, нежно, без той жадности, что была раньше. Как будто у них было всё время мира. Как будто этот поцелуй был обещанием — вернуться, выжить, остаться вместе. И она ответила, забыв о кружке, о кофте, о зеркалах.

Где-то в глубине магазина тихо звякнула вешалка — сквозняк качнул кофту. Но они не услышали.

Телефон на прилавке завибрировал. Ульяна глянула на экран: номер скрыт.

— Алло?

В трубке было молчание. Долгое, тягучее. Потом — дыхание. Медленное, размеренное. И голос — низкий, искажённый, будто говорили через ткань или марлю:

— Я жду тебя.

Ульяна замерла. Пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки.

— Кто это?

— Ты знаешь. — Голос был спокойным, почти ласковым. — Ты видела меня. Ты чувствовала меня. Каждую ночь. В каждом зеркале.

— Степанов? — прошептала она.

Тихий смех в трубке — сухой, безжизненный.

— Ты — финал. Моя последняя версия. И сегодня...

— Что сегодня?

— Сегодня ты займёшь своё место. В зеркале. Навсегда.

Короткие гудки.

Ульяна опустила телефон. Руки дрожали. Иван тут же оказался рядом.

— Кто это был?

— Он. — Она облизала пересохшие губы. — Кажется, Степанов. Он сказал, что я скоро стану его. Что мне не убежать.

Иван взял телефон, проверил номер — скрыт. Потом посмотрел на Ульяну.

— Это меняет дело. Он знает, что мы готовим операцию.

— Или он просто хочет запугать.

— Может. — Иван помолчал. — Но теперь мы точно знаем: он клюнет. Он ждёт тебя.

— Значит, план работает.

— Значит, план работает. — Он сжал её ладонь.

Участок встретил их привычным запахом хлорки и гулом голосов. Но сегодня в этом гуле было что-то новое — напряжение, которое висело в воздухе, как наэлектризованная паутина перед грозой. Люди двигались быстрее, говорили тише, и даже дежурный за стойкой не клевал носом, а сидел прямо, с красными от недосыпа глазами, и нервно крутил ручку в пальцах.

Виктор Михайлович ждал их в кабинете. Сегодня он был в форме — китель, галстук, начищенные ботинки. Запонки на месте, обе, с двуглавым орлом. Он выглядел собранным, подтянутым, но Ульяна заметила тени под глазами — глубокие, почти чёрные, — и то, как он машинально потирал левое запястье, когда думал, что никто не видит. Левая рука, как всегда, в перчатке. Странный жест — она замечала его и раньше, но не придавала значения. Теперь же он вдруг показался ей важным. Как деталь пазла, которая лежит не на своём месте, но ты ещё не знаешь, куда её вставить.

Иван пожал следователю руку — и на секунду замер. Ульяна заметила, как дрогнули его веки. Он ничего не сказал, но когда Князев отвернулся к карте, Иван бросил на Ульяну короткий взгляд — тревожный, предупреждающий.

На столе была развёрнута карта города. Та самая, с красными булавками — четыре жертвы. И одна синяя — сквер у набережной.

— Садитесь, — сказал он. — Инструктаж.

Они сели. Следователь достал указку — старую, деревянную, с облупившимся лаком, — и начал водить по карте, как генерал перед боем.

— Сквер у набережной. Десять часов вечера. В это время года там почти никого нет: редкие собачники уже разошлись, парочки не гуляют из-за дождя. Освещение плохое — фонари через один, да и те старые, ещё советские, тусклые, как керосинки. Тени от тополей густые, аллеи извилистые, есть старая эстрада в глубине сквера — заброшенная, с битыми скамейками. Идеальное место для того, кто хочет остаться незамеченным.

— Вы — та, кого он искал все эти годы. Последний штрих. Завершение. Он не сможет устоять. Даже если заподозрит ловушку — его одержимость перевесит осторожность. Таков паттерн. Таких, как он, ловят именно на этом — на неспособности остановиться.

— А если он всё-таки устоит? — спросил Иван.

— Тогда мы ничего не теряем. Попробуем другую тактику. Но я почти уверен: он придёт. — Виктор Михайлович помедлил. — Более того — я думаю, он знает, что мы готовим операцию. Он следил за нами — следил за Ульяной, за вами, за мной. Он знает про магазин, ваш номер. Скорее всего, он знает и про сквер. Но именно поэтому он придёт. Потому что это вызов. А он не из тех, кто отступает перед вызовом.

В комнате повисла тишина. Ульяна смотрела на карту, на синюю булавку, на тёмный квадрат сквера у реки, и пыталась представить себе человека, который где-то там, в городе, уже знает об их плане. И всё равно придёт. Потому что не может не прийти.

— Что ж, — сказала она наконец. — Если он хочет меня — пусть попробует взять.

Виктор Михайлович перевёл указку на точку в пятидесяти метрах от центральной аллеи.

— Мы с Иваном будем здесь, в машине. Тёмно-синий «Форд», не привлекает внимания. Двое моих людей в штатском — здесь и здесь, — он указал на две точки в кустах, — с рациями и оружием. Ульяна идёт по центральной аллее одна. В наушниках — музыка, чтобы не дёргалась от каждого шороха. В воротнике — микрофон. Мы слышим каждое слово. В случае опасности — крик, и мы подходим. Десять секунд. Может быть, меньше.

— Я тоже хочу слышать, — сказал Иван. — Каждое слово. Каждый вдох.

Следователь помедлил. Положил указку на стол, взял кружку с остывшим чаем, сделал глоток.

— Это нестандартно.

— Мне плевать. Она — моя женщина. Я буду слышать всё, что с ней происходит.

Ульяна бросила на него короткий взгляд — «твоя женщина», ну надо же, — но промолчала. Потому что, чёрт возьми, сейчас было не время для споров о формулировках. И потому что где-то глубоко внутри ей нравилось, как это звучит.

— Хорошо. — Виктор Михайлович кивнул. — Вы получите параллельный канал. Но предупреждаю: если вы вмешаетесь раньше времени, операция провалится. Убийца умён. Он чует опасность. Он знает наши методы — не спрашивайте откуда, но знает. Если он заподозрит неладное, он уйдёт, и второго шанса у нас не будет. Вы понимаете?

— Понимаю, — сказал Иван.

Следователь повернулся к Ульяне.

— Ваша задача: идти медленно, выглядеть естественно. Вы гуляете. Вы слушаете музыку. Вы не знаете, что за вами следят. Если он подойдёт — не геройствуйте. Не пытайтесь его обезвредить. Тяните время. Задавайте вопросы. Мы будем рядом.

— Какие вопросы? — Она усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. — Почему вы убиваете таких как я?

Виктор Михайлович не улыбнулся. Его лицо осталось таким же спокойным, но что-то в нём изменилось — какая-то тень пробежала в глубине глаз, как облако, на секунду закрывшее солнце.

— Спросите про цифры. Почему они не по порядку. Это собьёт его с толку — он не ожидает, что жертва знает про систему. Пока он будет объяснять, мы подойдём.

— А если он не объясняет? Если он просто нападёт?

— Тогда кричите. Громко. Мы будем в нескольких метрах. Это десять секунд бега.

— Десять секунд — это много, — тихо сказал Иван.

— Это всё, что у нас есть, — ответил Виктор Михайлович.

В этот момент в дверь постучали. Вошёл оперативник — молодой парень с короткой стрижкой, в штатском, но с выправкой военного. В руках он держал небольшой пакет из плотной коричневой бумаги, перевязанный бечёвкой.

— Виктор Михайлович, нашли ещё кое-что. При повторном обыске в доме Степанова. Лежало в шкатулке, в спальне, под половицей. Мы чуть не пропустили — половица была приклеена, пришлось отдирать.