Прекраснее, чем когда-либо

ГЛАВА 8. ОСКОЛКИ

Ночь прошла без снов.

Это было хуже, чем кошмары. В кошмарах было хотя бы что-то. Лица, голоса, образы, а здесь только пустота. Глухая, чёрная, как та комната, где жертвы Целлофана видели своё последнее отражение. Дурацкое прозвище для такого чудовища.

Ульяна проснулась с ощущением, что не спала вовсе, а пролежала несколько часов в тёмной воде, глядя в потолок и слушая, как дом оседает на фундаменте. Тело ныло, словно она провела ночь не в постели, а на бетонном полу заброшенного здания. Каждая мышца помнила напряжение вчерашнего дня, каждый сустав, каждый нерв — взгляд Степанова.

За окном серело. Дождь прекратился, но небо оставалось низким, вспухшим, как старый синяк. Город за стеклом выглядел размытым, будто смотрел на неё сквозь грязную воду. Многоэтажки, мокрые крыши, голые ветви деревьев. В такую погоду даже свет фонарей казался больным, желтушным, неспособным разогнать темноту. Ульяна села на кровати и прислушалась. Тишина. Слишком тихо для дома, в котором кто-то ночует. Слишком тихо для города, в котором орудует убийца.

Она натянула свитер. Тот самый, серый, с высоким горлом, который носила в особенно мрачные дни, и спустилась в магазин. Ступени были холодными под босыми ногами, и каждая половица скрипела знакомо и тоскливо. Иван сидел за прилавком, читая что-то в телефоне. Перед ним стояла кружка с остывшим чаем. Он заварил его час назад и забыл. Ульяна заметила, что он в той же одежде, что и вчера: тёмные джинсы, серая футболка, волосы собраны в небрежный пучок на затылке. Он поднял глаза, и она увидела тени у него под глазами — глубокие, почти чёрные. Он не спал. Опять.

— Доброе утро, — сказал он. Голос был хриплым, как будто он молчал всю ночь.

— Ты не спал.

— Немного. Думал. — Он отложил телефон и потёр переносицу. Жест был усталым, почти механическим. — О Степанове. О том, что вчера погибла ещё одна девушка, пока мы сидели в баре. О том, что мы ходим по кругу, собираем крохи информации, а он тем временем выбирает следующую.

Ульяна опустилась на стул напротив. Её собственная усталость была другой. Его усталость была собранной, сжатой в кулак, готовой к действию. Её — вязкой, затягивающей, как болото. Кофта больше не раздражала. Она пугала. Как вещь, которая знает больше, чем говорит. Как свидетель, который молчит не потому, что не хочет говорить, а потому что ждёт подходящего момента.

— Карина уехала, — сказал Иван, возвращая её к реальности. — Оставила записку на прилавке. У неё работа, она не может сидеть здесь вечно. Написала, что забежит в пятницу, и чтобы ты не забывала есть. И ещё что-то про «делового партнёра» — я не стал читать дальше.

— Я понимаю, — Ульяна взяла записку, пробежала глазами по летящему почерку подруги. Карина писала так же, как говорила: быстро, с восклицательными знаками, с шутками на грани. В конце была приписка: «P.S. Он на тебя смотрит. Я заметила. И ещё — я навела справки о том следователе, как вы просили. Никогда не обсуждает дела. Будет трудно его разговорить». Ульяна усмехнулась и отложила записку. — Мы справимся.

— Сегодня архив, — сказал Иван, вставая и разминая затёкшие плечи. — Потом... — он помедлил, подбирая слова, — я думаю, нам нужно поговорить с Князевым.

— Следователем? — Ульяна нахмурилась. Это имя всплывало уже не в первый раз, и каждый раз оно вызывало у неё смутное, необъяснимое беспокойство. Не страх. Страх был слишком сильным словом. Скорее, предчувствие. Как будто этот человек был ключом к чему-то, что она пока не могла разглядеть. — Ты уверен? Мы о нём почти ничего не знаем. Только то, что Вера считает его бездушным чиновником, Карина считает, что к нему не подобраться, а Степанов — врагом.

— Именно поэтому. — Иван опёрся о прилавок, и Ульяна заметила, как напряглись мышцы на его предплечьях — татуировки, казалось, двигались под кожей. — Мы не можем вечно прятаться и строить догадки. Мы собрали информацию, но она — как разбитое зеркало: куча осколков, которые не складываются в целую картину. Если он нормальный полицейский, то поможет. Если нет... — он не закончил, но Ульяна поняла без слов. Если нет, они хотя бы узнают, с кем имеют дело.

— Вера говорила, что он отмахнулся от неё, когда она пришла с рассказом о фобии Алины. Что он даже не стал записывать.

— Может, не со зла. — Иван пожал плечами и принялся расхаживать по магазину, как он всегда делал, когда думал. — Может, у него просто не было времени. У него четыре трупа, паника в городе и начальство, которое дышит в затылок. Или он просто один из тех людей, которые не умеют общаться с родственниками жертв.

В этот момент телефон на прилавке завибрировал. Ульяна глянула на экран: «Мама». Имя, которое она видела на экране реже, чем хотелось бы — и чаще, чем ей было комфортно.

— Алло?

— Ульяна. — Голос матери звучал сухо, как всегда, но в нём было что-то ещё. Что-то, похожее на тревогу, которую мать пыталась скрыть за привычной резкостью. — Ты смотрела утренние новости?

— Нет. Ещё не включала.

— Четвёртая девушка. Её нашли позавчера, но сегодня назвали имя. Елена Соколова. Двадцать семь лет. Тёмные волосы. Жила в двух кварталах от тебя.

Ульяна промолчала. В горле встал ком. Два квартала — это расстояние, которое она проходила каждый день, когда шла в булочную. Два квартала. Это ближе, чем бар «Эхо». Ближе, чем дом матери.

— Уля, ты слушаешь?

— Слушаю, мам.

— Все жертвы — темноволосые. Все молодые. Все похожи друг на друга, как сёстры. И ты... — мать запнулась. Это была редкая, почти невозможная вещь — её мать запнулась. Обычно она всегда знала, что сказать. — Ты похожа на них. Очень похожа. Я смотрела фотографии в новостях, если поставить твою рядом, можно подумать, что вы родственницы.

— Я знаю, мам. Я видела.

— Тогда ты понимаешь, почему я звоню. — Голос матери стал твёрже, в него вернулись знакомые стальные нотки. — Я не хочу тебя пугать, но я хочу, чтобы ты была осторожна. Закрывай магазин до темноты. Не ходи одна. Поставь дополнительный замок на дверь. У тебя до сих пор стоит тот старый, который я тебе говорила поменять полгода назад.

— Хорошо, мам.

— В городе паника. Люди боятся. Магазины закрываются раньше обычного, на улицах пусто после восьми вечера. Соседка сказала, что полиция выставила дополнительные патрули, но толку от них... — мать не закончила. Ульяна услышала, как она вздохнула. — И ещё... Этот молодой человек, с которым ты приходила. Иван. Он с тобой?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что если он с тобой, то, возможно, ты в большей безопасности, чем одна. — Пауза. Ульяна слышала, как мать подбирает слова. Старая привычка, которая всегда раздражала её в детстве, но теперь почему-то казалась трогательной. — Я не знаю, кто он и откуда, я не знаю, можно ли ему доверять. Но он смотрел на тебя так, как будто ты важна.

Ульяна не знала, что ответить. Это было самое близкое к «я волнуюсь за тебя» и «он хороший человек», что мать могла сказать. Два в одном. Почти чудо.

— Спасибо, мам.

Гудки. Ульяна положила телефон на прилавок и выдохнула. Разговор занял меньше трёх минут, но она чувствовала себя так, будто пробежала марафон. Иван вопросительно поднял бровь, и она покачала головой — мол, всё в порядке, просто мать.

— Просила быть осторожнее, — сказала она, отвечая на его невысказанный вопрос. — Сказала, что я похожа на жертв. Сказала, что в городе паника. Сказала, что ты смотрел на меня как-то особенно.

— Я всегда смотрю на тебя особенно, — заметил Иван, и его губы дрогнули в той самой полуулыбке, которая одновременно раздражала и успокаивала.

— И сказала, чтобы я поменяла замок.

— Вот тут она права. Замок действительно старый.

Ульяна встала и подошла к зеркалу у стены. Её отражение смотрело на неё. Тёмные волосы, тёмные глаза, бледная кожа. Лицо, которое могло быть лицом любой из тех девушек. Алины, которая боялась зеркал. Лены, которая боялась замкнутых пространств. Светланы, которая боялась острых предметов. И четвёртой — Елены Соколовой, двадцати семи лет, жившей в двух кварталах отсюда.

— Если он ищет, — сказала она тихо, — то я — идеальная кандидатка. Я живу в том же районе. Я хожу в ту же поликлинику. Я выгляжу так же. Я — всё, что он ищет.

— Именно поэтому мы должны его найти раньше.

───

Городской архив располагался в старом здании на центральной площади — массивном, с колоннами и облупившейся лепниной, построенном ещё в те времена, когда здания строили на века. Внутри пахло бумажной пылью, временем и чем-то ещё. Может быть, клеем, которым подклеивали старые переплёты, а может быть, самим временем, которое въелось в стены.

— С чего начнём? — спросил Иван.

— Со Степанова. Всё, что можно найти: трудовая книжка, биография, старые газеты. Если он убийца, где-то должен быть след. Никто не становится маньяком в пятьдесят лет.

Они разделили работу. Ульяна взяла на себя медицинские архивы, что были в открытом доступе. Иван копался в полицейских сводках и газетных подшивках. В читальном зале стояла тишина, нарушаемая только шорохом страниц и редкими шагами сотрудницы в коридоре. Свет из высоких окон падал на столы длинными полосами, и в нём танцевали пылинки.

Первое, что нашла Ульяна, заставило её замереть.

Степанов Михаил Валерьевич, 1968 года рождения. Окончил медицинский институт в 1992 году. Специализация — патологическая анатомия. Работал в областной больнице с 1993 по 2003 год. Уволен «по собственному желанию». Никаких подробностей — стандартная формулировка.

Но дальше шли примечания. Мелким шрифтом, в сносках. Ульяна читала и чувствовала, как внутри всё холодеет.

За время работы Степанова в больнице смертность в его отделении была на сорок процентов выше, чем в среднем по больнице. Внутреннее расследование не выявило нарушений — но отметило «странное совпадение». Степанова перевели в ночные смены. Потом в морг. А потом попросили уйти.

— Слишком много смертей, — прошептала Ульяна. — Слишком много пациентов умирали на его дежурствах. Они не могли доказать, что это он, но они знали. Чувствовали.

— Именно это и пугает, — ответил Иван, поднимая голову от своих бумаг. — Если он убивал ещё тогда, почему остановился? И почему начал снова сейчас?

Вторая находка была ещё тревожнее. В газетной заметке десятилетней давности, которую откопал Иван, пожелтевшей, с расплывшимся шрифтом, пахнущей старой бумагой и пылью, упоминался случай: женщина, бывшая пациентка Степанова, обвинила его в «неподобающем поведении». Она утверждала, что он проявлял нездоровый интерес к её внешности, задавал странные вопросы, просил принести фотографии.

— Какие вопросы? — спросила Ульяна, перечитывая заметку.

— Здесь не сказано. Но дальше — самое интересное. — Иван ткнул пальцем в конец страницы. — Дело замяли. Не хватило доказательств. Но Степанов после этого сменил место работы. Ушёл из больницы в морг. Как будто спрятался.

— Или как будто нашёл место, где его интересы никого не удивляют. — Ульяна откинулась на спинку стула и потёрла глаза. — Подумай сам: патологоанатом имеет доступ к телам. Он может изучать их сколько угодно, и это будет считаться работой. Он может трогать их, рассматривать, забирать себе что-то на память — и никто не задаст вопросов. Идеальное прикрытие.

— Именно, — мрачно подтвердил Иван.

Они провели в архиве ещё час, и картина становилась всё мрачнее. Ульяна выписала адреса всех жертв, их места работы, имена родственников. Когда она разложила данные на столе — четыре имени, четыре адреса, четыре даты, — её осенило.

— Посмотри на это, — сказала она, пододвигая листок Ивану. — Все четыре девушки жили в одном районе. Вот здесь, — она ткнула пальцем в карту, которую они нашли в одном из справочников, — квадрат между улицей Ленина, Строителей, Советской и Октябрьской. Это центр города, мой район.

— Дальше.

— Все четыре посещали одну и ту же поликлинику. Городскую поликлинику номер три на улице Советской. Ту самую, где раньше работал Степанов.

— Он сохранил доступ к картотеке?

— Или скопировал её перед уходом. Или у него там остались знакомые, которые сливали ему информацию. Неважно как. Важно, что он знал этих девушек. Знал их адреса, их медицинские карты, их фобии. Он выбирал их осознанно. Годами.

— Это не просто типаж, — тихо сказал Иван. — Это точная копия. Одна и та же внешность, один район, одна поликлиника. Он знал их ещё до того, как они стали жертвами.

— Значит, он знает и меня. — Ульяна произнесла это спокойно, но внутри всё сжалось в ледяной ком. — Я живу в том же районе. Я хожу в ту же поликлинику. Он видел меня в морге. Он разглядывал моё лицо, мои волосы, мою кожу.

— Нужно поговорить с Князевым, — сказал Иван, вставая. — Сейчас. Сию минуту.

ГЛАВА 9. ДОБЫЧА

Полицейский участок встретил их запахом хлорки и гулом голосов, который эхом разносился по длинным коридорам. Здание было старым, советской постройки, с высокими потолками и облупившейся краской на стенах. В коридорах стояли люди. Кто-то ждал своей очереди, кто-то давал показания, кто-то просто сидел с отрешённым видом, прижимая к груди папки с документами. Дежурный за стойкой — молодой парень с уставшим лицом и плохо выбритой щетиной на подбородке — нехотя оторвался от бумаг, когда Иван назвал фамилию следователя.

— Князев? Он занят. У него совещание.

— Мы подождём.

— Он очень занят. Совещание может продлиться до вечера.

— Мы очень терпеливые.

Парень вздохнул и скрылся за дверью. Вернулся через пять минут. Ульяна за это время успела изучить все объявления на доске у входа и пересчитать плитки на полу.

— Пройдите. Он примет вас. Но сказал, что у вас десять минут, не больше. У него через час оперативное совещание с начальством.

Их проводили в кабинет на втором этаже. Внутри было спартански просто: письменный стол с компьютером, три стула для посетителей, шкаф с папками, зарешёченное окно, выходящее во внутренний двор. На стене висела большая карта города с булавками. Четыре красные булавки. Четыре места преступлений. Ульяна заметила, что булавки расположены почти правильным ромбом — как будто убийца выбирал места по какому-то известному только ему принципу.

Князев вошёл ровно через минуту после того, как они сели. Ульяна услышала его шаги в коридоре раньше, чем увидела его: уверенные, чёткие, без лишней суеты. Он двигался так, как двигаются люди, которые привыкли к нагрузкам и не тратят энергию на лишние движения. Подтянутый, в форме, с короткой стрижкой, тронутой проседью на висках. Тёмные глаза — усталые, но цепкие, способные заметить деталь, на которую другой не обратил бы внимания. Левая рука в перчатке.

Первое, что почувствовала Ульяна, — от него не исходило угрозы. Только усталость. Глубокая, застарелая, как несмываемое пятно. Усталость человека, который годами имеет дело с худшим, что есть в людях, и продолжает делать свою работу не потому, что верит в справедливость, а потому что больше ничего не умеет. Или потому что больше никто не сделает.

— Слушаю вас, — сказал он, садясь за стол и складывая руки перед собой. Голос был спокойным, без враждебности и без ложного дружелюбия. Просто деловой тон человека, у которого каждая минута на счету. — Кто вы и зачем пришли?

Иван начал первым — он всегда лучше справлялся с формальностями.

— Меня зовут Иван. Это Ульяна. Мы помогаем семье одной из жертв — Алины. Её мать, Вера, обращалась к вам несколько недель назад.

Князев кивнул.

— Помню Веру. Хорошая женщина. Она рассказала мне про фобию дочери. Спектрофобия — боязнь зеркал. — Он произнёс это слово без запинки, как человек, который изучил медицинский справочник вдоль и поперёк.

— Да. И вы тогда... не обратили на это внимания?

Князев вздохнул и откинулся на спинку стула. На секунду его лицо стало не профессионально-сдержанным, а по-человечески усталым. Ульяна видела, как на мгновение спала маска «следователя на службе» и проглянул обычный человек — немолодой, уставший, не спавший нормально уже несколько недель.

— Послушайте, — сказал он. — Я скажу вам то, что не говорю журналистам и родственникам. У меня четыре трупа. Четыре молодые женщины, убитые с особой жестокостью. У меня паника в городе, люди боятся выходить на улицу после семи вечера, магазины закрываются раньше времени. У меня начальство, которое требует результат вчера и не принимает оправданий. И у меня почти нет улик. Этот человек... он умён. Он не оставляет следов. Ни отпечатков, ни ДНК, ни свидетелей. Только осколки зеркал, локоны волос и плёнка на лицах жертв. Мы проверили сотни людей — ничего. Мы проверили все камеры в городе. Он знает, где они висят, и обходит их. Это как охотиться на призрака.

Он замолчал и провёл рукой по волосам. Жест, который должен был выражать досаду, но выглядел как жест бессилия. Потом продолжил:

— Вера рассказала мне про фобию Алины. Я записал это в дело. Но одной фобии недостаточно, чтобы выйти на убийцу. Мне нужны факты. Улики. Конкретные данные, которые можно приобщить к делу. А не догадки. Понимаете? Я бы рад копать в этом направлении, но у меня нет людей. У меня нет времени. У меня нет ничего, кроме четырёх трупов и ощущения, что будет пятый.

— У нас есть факты, — сказала Ульяна.

Князев перевёл взгляд на неё. Что-то в его глазах изменилось — не угроза, не подозрение. Интерес. Тот самый профессиональный интерес, который просыпается в хорошем следователе, когда он чует зацепку.

— Какие?

— Мы знаем, что убийца использует страхи жертв. Это не догадка — это система. У Алины была спектрофобия, и её убили перед зеркалом. У Лены — клаустрофобия, её нашли в подвале с низким потолком. У Светланы — боязнь острых предметов, и рядом с телом лежал нож, которым её не убивали, но который она видела. Четвёртую жертву мы пока не проверяли, но я готова поставить на то, что и у неё была фобия.

Князев медленно кивнул:

— У четвёртой — акрофобия. Боязнь высоты. Её нашли на крыше заброшенного здания. Она не падала — её убили там же, плёнкой. Но он привёл её туда, на самый верх. Заставил подняться по лестнице, зная, что каждый шаг для неё — пытка.

В комнате повисла тишина. Где-то за дверью гудели голоса, звонили телефоны, стучали шаги. Но здесь, в этом кабинете, время на секунду остановилось.

— Откуда вы знаете про фобии? — спросил Князев.

— От патологоанатома. Михаила Степанова.

Лицо Князева дрогнуло. Это было почти незаметно — лёгкое напряжение желваков, мгновенная тень в глазах, — но Ульяна заметила. Иван тоже.

— Степанов, — повторил следователь. Голос его не изменился, но что-то в нём появилось — не враждебность, скорее настороженность. — Вы говорили с ним?

— Да. Вчера. — Иван подался вперёд, опираясь локтями о стол. — И он нам не понравился. Он странный. Слишком интересуется деталями убийств. Слишком восхищается почерком маньяка. Он говорил об убийце как о художнике, понимаете? Называл его действия «искусством». И он носит перчатки, даже когда не работает с телами. Постоянно.

Князев помолчал, потом встал и подошёл к окну. Скрестил руки на груди и несколько секунд смотрел на серый двор, на мокрый асфальт, на голые деревья. Ульяна видела его лицо в профиль — резкое, с глубокими складками у рта, с тёмными кругами под глазами. За окном шёл дождь, капли стекали по стеклу, искажая лицо следователя, делая его похожим на отражение в том самом зеркале, перед которым умирали жертвы.