Не совсем так

© Крайнова П., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Посвящается всем девочкам, сколько бы им ни было лет, которые ещё там.

Вы важные и ценные просто так.

Предисловие

Эта книжка была написана как эксперимент по выворачиванию наизнанку девятнадцатилетней девочки (не какой-то конкретной, особенной, а собирательной, каждой, сколько бы ей ни было лет – девятнадцать, двадцать четыре или тридцать семь), которая готова закрывать себе глаза и уши, затыкать рот, прятать руки и желания в карманы, лишь бы заслужить любовь.

Только вот если любовь надо заслуживать, то это не любовь.

А ещё эта книжка – предостережение. Если кажется, будто что-то не совсем так, – вам не кажется. Нас с вами учили, что нужно не обращать внимания на мнение других людей. Но это тоже не совсем верно. Нынешних детей учат, что бывают секреты хорошие, а бывают плохие – это те, которые хочется сохранить из-за стыда, обиды, страха. Именно такими секретами особенно важно с кем-то поделиться и услышать мнение со стороны.

Для того чтобы начать выбираться, нужно начать говорить.

Пролог

Его могли бы звать Серафим. Что-то такое до фига высокодуховное.

Вряд ли Лёша или Миша – слишком просто, плоско, плотско.

Он мог бы представляться Львом или Эдуардом, не позволяя – как и многое другое – называть его коротким, сокращающим дистанцию именем.

Но представлялся он Яном Цвайгером.

Всей своей свите, напротив, давал короткие, собственные имена – имена собственные. Чтобы не повторялись – никаких Насть, Тань – в этом нет ничего красивого, ничего особенного. Его окружали Гас, Скро, Чеки, Колокольчик, Пудель – чаще всего сокращения или производные от фамилий. Мальчика, который жил у него до меня, он называл Илюша. Илюшу звали Виталиком, но он звал Илюшу Илюшей – от фамилии, Ильин.

А его звали Ян. Ян Александрович.

«Многое позволял» – вообще-то, означает много свободы. Например, папа мне многое позволял (когда мама не видела). Многое позволял.

Но может быть и наоборот. Он – многое позволял. Не как равный, не по умолчанию. А именно позволял.

А значит, многое и не позволял.

Первый раз он дал мне пощёчину ещё в октябре.

– Можно тебя спросить?

– Давай договоримся раз и навсегда: ты можешь спрашивать меня о чём угодно, но можешь и пойти на хуй, если плохо перед этим подумаешь, – виртуозно!

Он говорит совершенно безапелляционно, подчёркнуто чётко, но при этом улыбается мне так, как будто бы готов всю душу излить, только тазики подставляй.

Он сидит на пассажирском и стряхивает пепел в щёлочку приоткрытого окна. Холодный вечер тёплого дня, пустой двор, жёлтые фонари, обесцвечивающие жёлтые листья до мрачного коричневого, а мою золотую машинку – обратно до унылого жёлтого. Ветрено и неспокойно деревьям, по трепещущим веточкам бегают мыши и кочуют монстры. Отчего-то понятно, что дождя не будет.

– Вопросы? – По его взгляду непонятно, приглашение это или угроза. Свет фонаря проходит косой полосой по его лицу, высвечивая ту маленькую полосочку на его щеке, которая меня так интересует. Он такой красивый сейчас, и всё это будто кадр из фильма, всё так важно, так тягуче-сладостно, так девятнадцатилетне! Конечно, у меня есть вопросы, у меня одни только вопросы! Ну и ещё желания.

– Откуда он у тебя? – Я тянусь рукой к его щеке, очевидно шершавой: прижаться бы, поцарапаться бы, покраснеть, смущённо кутаться в капюшон с утра на парах. Уже больше месяца разглядываю и разгадываю эту щёку, щупаю мысленно этот шрамик и всё не решаюсь – ни спросить, ни поцеловать.

Он перехватывает мою руку и берёт за запястье, даже не всей рукой, а только пальцами, кольцом, наручником, но туже и крепче, чем я могла бы ожидать:

– Никогда не прикасайся к моему лицу, ясно?

Секунды три мы оба не шевелимся и даже не дышим. Он – выдерживая воспитательную пазу. Я – ища, куда бы спрятать навсегда этот позор. А потом он брезгливо, как испорченное яблоко, откидывает мою руку и так же внезапно меняет тон на издевательски весёлый:

– Видела, как этот тощий мальчик смотрел на тебя сегодня? Честно говоря, я уже было собрался играть роль ревнивого супруга.

Видела. Видела, до чего другие у тебя на меня планы.

Лучше бы это была настоящая пощёчина.

Глубоко выдыхаю и подхватываю его тон:

– Что же не сыграл-то?

– Ну зачем нам эти спойлеры, успеем ещё. – Последние два слова он договаривает, отвернувшись к оконной пепельной щели, уже совсем буднично. Точно напомнил купить молока, а не пообещал жениться! И становится снова тепло, и хорошо, и весело, и немножечко стыдно за себя, нетерпеливую.

Вот уж что ему нужно от меня – так это терпение.

Глава 1

Самая большая загадка, конечно, с врачами. Сколько лет они там учатся? Десять? Пятнадцать? Чтобы потом жить даже не на зарплату, а на то, что называют «благодарностями». Взятки за то, чтобы ты не нахамил и хорошо сделал свою работу.

И ладно бы какую-то приятную работу – рисовать картины, фотографировать людей, снимать кино. Хотя бы там еду готовить, деревья сажать. Да ладно бы даже в офисе сидеть, переписывать бумажки от руки, считать проценты в калькуляторе, пить чай по полчаса. Но не трогать больных людей.

Гнойники, кровь, вонь, какашки, психи, старики… Окулист ещё куда ни шло, вроде он даже за лицо не трогает сейчас, только смотрит через свои эти аппаратики. Хотя, когда лампочкой светит, всё равно прижимается близко, пахнет.

Но и тут тоже. Пять лет обучения… Чему? Тому, чему нас самих научили десять лет назад? 2+2=4. 4+6=10. Буквы бывают гласные и согласные. Несогласных обычно не бывает. Вести себя надо хорошо.

Самое веселье, конечно, если ещё труд классному руководителю отдают. И сидишь тогда до скончания века, показываешь им, куда приклеить кленовые листочки, а куда дубовые.

У врачей их «благодарности» хотя бы размазаны во времени, всесезонны. А тут на первое сентября букетов столько, что за неделю не перетаскать домой, ну и, если повезёт, – на День учителя. Вот дарили бы они по одному букету в месяц… А ещё лучше – наличными.

Это, наверное, не совсем то, о чём стоит думать перед кабинетом директора.

Директора со смешной фамилией.

О чём тоже лучше не думать прямо перед собеседованием.

Из кабинета выходит неожиданно молодая для школы девушка, хлопает дверью, но не смущается, а весело мне подмигивает и уходит, немножко покачиваясь на огромных каблуках. Англичанка, наверное. Вот это, конечно, самое обидное в школе, самое! Старухи одни. Как будто бы берут сюда только после наступления климакса.

– Камарова?

– Да-да, это я!

– Заходите.

Секретарша? Завуч? Любовница? Блондиночка убегает куда-то сквозь двери в шкафу – волшебная география директорского кабинета. От неё остаётся ядрёный запах духов и папочка с моим резюме.

– На куратора продлёнки? – Директор Муравей раскрывает папочку, я киваю.

Щёки у него как у породистого бульдога: гравитация испытывает к ним особую симпатию. Настойчивые позолоченные часы на руке, наверное, призваны переблестеть лысину. У него на столе, конечно, есть эта штучка, которая постукивает крайними шариками, демонстрируя какой-то там физический закон. Линолеум на полу сложен будто из обрезков: пять, нет, даже шесть отдельных кусков, мучительно не стыкующихся узором.

Пахучая блондиночка снова появляется из шкафа с чашкой очевидно растворимого кофе. Уже открываю рот, чтобы отказаться, но вовремя закрываю: это не мне, конечно.

– Ну то есть педагогического опыта у вас ноль? – Интересно, после такой формулировки вообще есть смысл продолжать разговор? Расправляю плечи и думаю почему-то о медведях. Где-то, что ли, я читала, что при встрече с медведем надо взять в руки что-нибудь, поднять, сделаться больше. Бежать надо под гору, у медведя коротенькие ручки, ему неудобно. А у этого дядьки ручки волосатые. Можно мне просто убежать?

– Я работала репетитором с…

– Это я вижу.

Ой, ну чего же мы тянем-то, чего мы теряем время? Оставь себе папочку, отпусти меня, старче, выполню три желания!

Но он что-то продолжает высматривать в моём коротеньком резюме. Ненавижу запах кофе. Я английский-то не выучила потому, что он всегда был первым уроком и учитель наш всё время пил этот вонючий ароматный кофе, прямо перед моей первой партой. Какой уж тут английский.

– Ну что ж. – Поднимает глаза, опускает папку.

И тут, почти одновременно с нетерпеливым постукиванием, открывается тяжёлая, совсем не школьная дверь, впуская детские коридорные вопли и умопомрачительно красивого мужчину.

– Добрый вечер! – говорит мужчина так, словно это ради него мы тут все собрались и ждём.

И почему вечер? Одиннадцатый час, у меня завтрака-то ещё не было. Не считая жёлтеньких леденцов и родного запаха школьной пиццы, растасканного детьми в портфелях по этажам, коридорам, кабинетам.

Мужчина оценивающе смотрит на меня, но не дольше секунды, и большими шагами проходит к столу, протягивает руку директору:

– Ян Александрович Цвайгер.

Волосы тёмные, кудрявые. Уложены так, будто бы он ничего с ними и не делал, но я вижу, что всё-таки уложены. Пальто коричневое, наверняка дорогое. Даже если меня возьмут сразу на две ставки, я такое себе позволить не смогу. Вот так устроен школьный мир, что этот расплывающийся потный дяденька за столом будет с полным осознанием своей правоты отчитывать такого красавца за его… наверняка у него мальчик. Про девочек в сентябре в школу не вызывают.

Директор привстаёт ему навстречу:

– Вы по поводу театрального кружка, верно?

– Нет, неверно. Я по поводу театральной студии. – Удивительно изменилась атмосфера в кабинете с его появлением. Он как будто стал тут главным вместо этой позолоченной лысины, почему-то совершенно захватив и меня, и самого директора. – И я предлагаю начать сегодня же, пока вы ещё не набили расписание до отказа. Можем провести три открытые встречи – для началки, средней и старшей школы. С четырнадцати до шестнадцати было бы неплохо. Во сколько у вас заканчивает началка?

– В тринадцать тридцать – пятый урок, – растерянно отвечает директор.

– Вот и хорошо, пообедают и начнём. – Ян Александрович поворачивается ко мне: – А вы что ведёте?

– Я…

– Девушка уже уходит, – вдруг просыпается директор.

– Куда же уходит такая прекрасная девушка?

Я смотрю на него, смотрю на совершенно обескураженного им директора, и мне становится вдруг весело и бессовестно:

– Почему же ухожу, я куратором продлёнки буду. С часу тридцати же как раз, да?

– С часу тридцати. – Дяденька директор становится похож на руководителя большой корпорации, обычно хмурого и злого, но совершенно беспрекословно порабощённого своими детьми. Смотрит попеременно на нас, как будто мы только что появились тут из ниоткуда, а потом вдруг тоже становится весёлым и встает, нет, даже вскакивает со своего кресла: – С часу тридцати, значит. Ха-ха, с часу тридцати! – Он прохаживается вдоль тошнотворно зелёной стены под портретом президента и теребит свои часы. – Ну хорошо, значит, с часу. Юля!

Выпархивает из своей Нарнии мгновенная Юля с новой папочкой в руках.

– Оформляй обоих. С часу тридцати…

«Не взяли?» – СМС от мамы.

«Взяли», – печатаю, но не отправляю: засматриваюсь. Стоит перед зеркалом и поправляет волосы с таким видом, будто ему сейчас из частного самолёта выходить к толпе журналистов.

Кабинет, уставленный всеми видами нехудожественной литературы – от мудрейших и не работающих на практике методических документов до классных журналов за дветысячидавнопрошедший год.

Ну да, пальто у него совершенно точно дорогое.

Я всё заполнила, все эти анкеты, где будущий педагог расписывается в том, что он не сидел, не кололся, не бил детей, мыл руки, носил шапку, никогда в жизни не ковырял в носу. Юля ксерит где-то (спотыкаюсь мыслью на слове «наши») мои и его документы. Янович… Яновна… Странное, конечно, отчество получается.

Вот мама удивится! Не буду уже отвечать, приеду вечером – расскажу. Какая это уже по счёту школа? Одиннадцатая? Двенадцатая? Кто, интересно, у них отпал, что они согласились на второкурсницу уже в начале сентября? Да уж, именно что «согласились». Денег, правда, дали меньше, чем хотелось бы, кредит сожрёт половину, но и на том спасибо.

– Он ведь собирался тебя отшить перед тем, как я зашёл?

– Ага…

Ой дура-а-а-а… «Ага»? Это всё? Замечательный ответ, молодец. Очень содержательный и интеллектуальный. Мо-ло-дец. И мы уже на ты?

– Не за что.

Божечки, как он смотрит! Хочется спрятаться от такого долгого взгляда, и ещё этот наклон головы… Интересно, он репетировал или это природное? Безобразие, мужчина, нельзя так в школе смотреть. Это явно тот самый вид «не за что» за которым следует:

– Спасибо.

Что-то бы надо ещё сказать, но совершенно ничего не выходит. Юля выносит мне документы и говорит, к какому кабинету подходить завтра. Прийти к двенадцати, в течение дня сделать пропуск, на охране она предупредит, остальное расскажет моя классная.

Надо уходить, а хочется ещё что-нибудь такое…

– У вас вот эта штучка на рубашке на колоратку похожа. Это у католических священников такая тоже, беленькая… – Успеваю даже улыбнуться и выныриваю, проскальзываю, просачиваюсь, вытекаю скорей за дверь. Даже замираю, прижавшись к ней на несколько секунд с другой стороны (нет погони?).

Это надо же было мне из всего многообразия слов выбрать вот эти.

К какому кабинету она сказала подходить?

Поднимаюсь через две ступеньки и мысленно уговариваю Витю не быть дома.

И он не оказывается. Мама моет посуду, ещё не переодевшись в домашнее.

– Мам, не холодно тебе в капроновых колготках ходить? Там ветрище какой.

– А тебе нормально в джинсах в школу ходить? Вот тебя и не берут.

– А вот и берут.

Мама домывает тарелку, протирает её сухим полотенчиком и ставит на место. Поворачивается и спрашивает с недоверием:

– Шутишь?

– Не шучу. С завтрашнего дня выхожу, испытательный срок два месяца. – Мне хочется быть серьёзной, но я не могу сдержать улыбку. Я тоже не верила, что возьмут.

Мама улыбается:

– Как здорово! Поздравляю тебя! Смотри не разочаруй их. – Я тянусь к ней, и она вытирает руки о передник, обнимает меня. – Привет, привет, булочка. А почему вдруг взяли?

У мамы на колготках зацепка ниже щиколотки, подмазанная лаком для ногтей, чтоб не расходилась. Почему-то не могу оторвать от неё взгляд.

Мне очень хочется рассказать, как это всё случилось, как со мной почти попрощались, как появился Ян, как мы здорово с ним покорили директора. Хочется рассказать про лысого директора Муравья, про ароматную секретаршу Юлю, про то, какие красивые у Яна волосы, и руки, и глаза.

Но это чушь полнейшая, такие вещи обсуждают с подружками, а не с мамой. О моей личной жизни мама не знает ничего. Как и я о подробностях её, к счастью.

– Да просто у них кто-то отменился, вот и взяли.

Иду к себе в комнату, переодеваюсь и слышу сигнал домофона. Это нам с мамой сигнал: восемь этажей плюс два замка по два оборота – чтобы дома ничего такого.

Пробегаюсь взглядом по комнате: спешила с утра, кровать заправила как попало. Запихиваю джинсы ногой вглубь шкафа и заново застилаю покрывало на кровати. Косметика так и валяется с утра на столе, но это пускай, это моё законное, отвоёванное.

Четыре года я пыталась добиться разрешения краситься. Просила, уговаривала, объясняла, что выгляжу глупо на фоне других девочек. Десятки раз рыдала из-за этого.

Весь седьмой класс так прошёл. В начале года была дискотека, и девочки накрасили меня прямо в школе. Это был первый раз. Когда я пришла домой, Витя вытряхнул весь мой рюкзак и наказал на неделю. Оказалось, что хорошие девочки не красятся. В таком возрасте красятся только шлюхи.

А к восьмому классу оказалось, что хорошие девочки умеют строить вторую жизнь за фасадом первой.

Я научилась делать потайные кармашки в подкладке сумок и рюкзаков. Каждое утро я красилась у зеркала в лифте и каждый день, возвращаясь из школы, в том же лифте смывала всё влажными салфетками. Дома у всех моих подружек лежало по несколько моих вещей, из той одежды, что мне «не по возрасту», «какая-то рвань» и «для шлюх».

В основном это всё было куплено на деньги для школьных завтраков, кем-то другим съеденных. За восьмой класс я похудела почти на пять килограммов.

А потом однажды, уже летом после десятого, я просто забыла стереть это всё. Витя уезжал куда-то на несколько недель, при маме я тогда уже красилась открыто. На следующий день после его возвращения я отвлеклась на что-то, поднимаясь домой, и просто забыла. Я всё не могла понять за ужином, чего он так внимательно смотрит на меня. А когда я уходила с кухни, сказал мне вслед что-то вроде: «Сейчас малюешься, а скоро мужиков водить начнёшь».

Только тут я поняла, что забыла. Сначала испугалась, а потом сообразила, что это всё, это – моя победа. Не было ни скандала, ни обыска, ничего. И на следующий день впервые накрасилась дома. Страшно было, но он больше ничего мне об этом не говорил.

Выползаю из комнаты. Куртка на вешалке, ботинки аккуратно стоят на этажерочке, тряпочка, которой он их протирает, помыта и на своём месте. Это хорошо, это значит, Витя в настроении. Мне хочется поделиться, не каждый день же такое.

– Виктор, здравствуйте! Я работу получила.

Он сидит перед телевизором на кухне, мама уже суетится с ужином.

– Поздравляю! На продлёнке? – Только тут отводит глаза от телевизора.

– Третий класс, да. Там ещё испытательный срок, правда, но уже всё оформили, с трудовой.

– Ну ты уж постарайся. Хотя я вообще не понимаю, как ты с институтом будешь это совмещать. Вот что тебя дёрнуло? – Он заводится, пока говорит, и я уже жалею, что вышла. – Будешь же потом всё лето одни хвосты разгребать, если не выгонят ещё. Бабушка твоя, Валентина Степановна, постоянно рассказывает, что отчисляют ребят. Мы тебя плохо содержим? На хрена вот полезла?

Бабушка моя, та, что не любимая, Валентина Степановна – помощник завхоза и затычка в каждой бочке.

– Виктор, я же объясняла…

– От отца тебе вроде тоже нет-нет да и перепадёт что-то. Машину же купила как-то и без этого?

– Виктор, вы же знаете, это кредит. – Оборачиваюсь на маму: ну же, поддержи.

– Витя, пускай попробует, пускай. Может, и получится, что ж плохого, пускай работает ребёнок, лучше же, чем мотаться неизвестно где.

– Да пускай работает, я ж ничего не говорю. Учёбу только пусть не забрасывает. – Он снова уже отвернулся к телевизору.

Лучше б не выходила.

– А тут вторая учительская, тут уже такая, неофициальная, чай-кофе-потанцуем, это уже сюда. Если с обеда что вкусное дети не доели, сосиски там или котлетки такие, знаешь, говяжьи у нас Люба делает, с укропчиком, – это сюда приноси, здесь потом за чаем всё с девочками съестся. Ну и если что-то такое… Сама понимаешь, про детей или про кого-то из учителей… Это тоже лучше здесь. В той учительской разные люди, в старшей школе вообще все в основном такие… Ну знаешь, сами по себе. И гордые очень, всё-то они знают, как правильно, методиками обвешались, и мы им не чета. Мало ли чего потом родителям скажут или Муравью. Ты не подумай, директор у нас мужик хороший, он перед родителями всегда за нас, но может и поорать иногда, особенно если у них с его Лерой там нелады.

– У него же Юля там?

– Да тьфу на тебя, Юля у неё. Юля наша девочка, умница, это секретарь. А я тебе про девицу его говорю.

Понижает голос, берёт меня за локоть и придвигает ближе своё лицо. Морщинки у её глаз разлетаются к вискам картой метрополитена, и сквозь сильный запах духов проступает печальный капустный вкус. В уголке у переносицы, где-то в районе Тургеневской, собрался чёрный комочек от туши. Оказывается, впервые за два с половиной часа инструкций и экскурсий она говорит о чём-то, что её действительно трогает. И из стареющей классной руководительницы она вдруг превращается в ребёнка, тянущего меня за рукав, чтоб показать свой тайник с сокровищами:

– У него ж Лера эта, они уж года три, наверное, живут вместе. Уж я не знаю, где он её откопал, но от жены-то он из-за неё и ушёл. А самое-то, самое главное не сказала! Двадцать семь лет ей, представляешь! Двадцать семь! У него ж дочке двадцать девять, а этой двадцать семь. Дочка, конечно, когда узнала, говорят, скандал закатила…

– А кто говорит?

Теряется, как будто немножко даже обижается на мой вопрос. Хотя, в самом деле, вряд ли он сам рассказал? Вот кто это говорит, как об этом стало известно всем?

– Ну кто, кто… люди всё знают. У нас тут такой коллектив, все как на ладони, всё-таки каждый день бок о бок сколько лет уже, все как облупленные. Кого муж бьёт, у кого дочь гулящая, у каждого свои какие-то… моменты. Как говорится, все не без греха. У тебя-то есть кавалер?

Интересно, если я скажу, ну например, что есть сразу два, сколько дней уйдёт на то, чтоб об этом знал весь второй этаж? В старшей школе, на третьем, видимо, не так беспокоятся о семейном благополучии коллег.

– Нет.

– Ну ничего, ничего, молоденькая совсем ещё. У вас там в педе совсем, поди, мальчиков нет?

– Немного, конечно. Мальчики в основном у физиков и у физруков.

– Ну физик у нас пожилой уже мужчина, разведённый, конечно, но это мы всяким Лерам оставим. Всё-таки не пристало юной девушке так, чтоб в два раза старше…

– Да я и не ищу, спасибо, у меня учёба, работа теперь, есть чем заняться.

Ох, мне на хрен не упёрлась эта учёба, я вообще не так предпочла бы проводить вечера! Но капустная сводница и сальный физик не упёрлись мне ещё больше. Но Оксане Алексеевне не очень подходит такой ответ.

Почему учителя любят такой яркий макияж? Чтобы дети на них лучше фокусировались? Красное – рот, всё, что из него выпадает, – истина.

– Учёба-работа – это всё хорошо, я вижу, что ты девочка-умничка. Но это всё успеется, надо и погулять, пока молодая. У нас Рома, физрук, хороший мальчик, красивый. И англичан-мужчин у нас двое. Анатолий-то Петрович семейный, а вот у Васильолегыча вроде никого нет. Постарше тебя, конечно, лет тридцать ему. Он человек пьющий, но добрый. И историк у нас молодой в этом году пришёл, Игорь, но тут ничего сказать не могу, не знаю.

– Спасибо, Оксана Алексеевна, буду иметь в виду!

– Ты в виду имей, имей, но из себя тоже не строй. Оно, конечно, пока молодо, надо нагуляться, но в девках тоже засиживаться ни к чему. Вот у нас Татьяна Алексеевна…

В следующий раз я вижу Яна спустя почти неделю. Я иду с детьми вниз по лестнице, он поднимается. Вижу его кудри ещё за два пролёта и сразу узнаю. И только теперь понимаю: всю неделю высматривала.

Он проходит мимо, и я не смотрю, не смотрю, отворачиваю голову – смущаюсь вдруг своего неожиданно обнаружившегося интереса.

Ещё через час вижу его говорящим у раздевалок с одной из учительниц. Снова ловлю себя на странном волнении. Не думала я о нём всю эту неделю, не до того мне было, а вот надо же – смотрю на него через коридор и чувствую, как бурлит от этого у меня в животе. Караулю у раздевалок своих детей и спиной чувствую, как он стоит там.

И вот вечер, уже подхожу к турникетам и вижу его, тоже идущего к выходу. Пытаюсь изобразить лицом беспокойство, хотя не ручаюсь, что выглядит похоже, и начинаю старательно искать в сумке очень нужное ничего. Ничего и не нахожу – как раз к моменту, как он меня догоняет. Выходим на улицу друг за другом. Я иду чуть впереди и краем глаза слежу за ним, чтобы соответствовать его темпу: не сможем же мы долго идти рядом молча.

– Нашли то, что искали?

– Простите?

– В сумочке. Нашли то, что так искали?

Догадался? Так ненатурально выглядело?

– Да, спасибо. – Ну всё. Расправляю плечи, выдыхаю, чтобы не волноваться. Поехали! – А мы, кажется, уже переходили на ты?

– Ты куришь? – Мы выходим за ворота школы, он уже с сигаретой в губах (почему в губах, а не во рту? Красивые какие!).

– Угостишь? – Конечно, я курю. Чего я только не делаю, когда предлагают! Не хотелось бы тут, конечно, вдруг дети ещё, но беру у него сигарету, смотрю выжидательно… Зажигалку протягивает, а не даёт прикурить. Вот и спасибо: по-моему, эта сцена с протянутой зажигалкой всегда выглядит шалависто.

Зажигалка необычная, бензиновая, старая. Кручу в руках, пытаясь разглядеть надпись над потёртым рисунком. Море, гора.

– Гибралтар. Это от отца. – Он хмурится и забирает у меня зажигалку. Закуривает.