Последняя редакция

Глава 1. Идеальное утро

Утро в Москве всегда начиналось со звука, которого не существует. Вера называла его «белым шумом благополучия». Это был едва слышный гул очистителей воздуха, тихий шелест автоматических штор и далекий, приглушенный тремя слоями стеклопакетов рокот города, который на шестьдесят четвертом этаже башни «Око» казался не более чем компьютерной симуляцией.

Вера открыла глаза ровно в 7:00. Ей не нужен был будильник – биологические часы, настроенные за годы безупречной работы, функционировали с точностью атомного механизма. Она лежала неподвижно, глядя на потолок, где едва заметные тени от утреннего солнца рисовали геометрически правильные узоры.

В её квартире не было лишних вещей. Минимум мебели, отсутствие мелкого декора, стены цвета «арктический туман». Психологи называют это «сенсорной депривацией для когнитивной разгрузки», Вера же называла это гигиеной. Если твоя работа – копаться в чуланах чужой памяти, заваленных гниющим хламом, собственное жилье должно напоминать операционную.

Она встала, ощущая ступнями прохладу наливного пола. На кухне уже ждал стакан дистиллированной воды с правильным Ph-балансом. Марк, её муж, обычно уходил раньше. На полированном острове из темного камня лежала записка, написанная его каллиграфическим, почти чертежным почерком: «Вечер в 20:00. Резерв в "Satori". Не опаздывай, это важно для проекта».

Вера провела пальцем по бумаге. Марк был идеальным компонентом её жизни. Архитектор, проектирующий здания, в которых невозможно чувствовать себя плохо. Он строил пространства, которые диктовали людям покой. Иногда Вере казалось, что и их брак был спроектирован им же – с учетом инсоляции, эргономики и эстетической совместимости.

– Доброе утро, Вера, – произнес мягкий женский голос из скрытых динамиков. – Твой индекс стресса на 12% ниже нормы. Желаешь включить сводку новостей или медитативный сет?

– Кофе, – коротко ответила она. – И тишину.

Через десять минут она уже сидела у панорамного окна. Москва внизу была затянута легкой дымкой, сквозь которую проглядывали золотые искры отражений. Город выглядел как гигантская материнская плата. Вере нравилось думать о людях как о битах информации, перемещающихся по четко заданным дорожкам. Большинство из них жили хаотично, накапливая ошибки, баги и битые файлы в своей биографии. Но для этого и существовала «Редакция».

Профессия Веры официально называлась «Старший когнитивный аналитик по этической коррекции». Неофициально – чистильщик.

В 8:45 она вошла в здание «Редакции». Здесь всё было пропитано запахом озона и дорогого парфюма – специфический аромат власти, которая может позволить себе быть невидимой. На входе её встретил Глеб, молодой ассистент с лицом отличника, которое еще не успело обзавестись морщинами цинизма.

– Вера Николаевна, доброе утро. Первый клиент уже в «стерильной». Громов просил передать, что случай… деликатный.

Вера кивнула, не замедляя шага. – Деликатный – это значит «политически значимый» или «много нулей в чеке»? – И то, и другое, – Глеб едва поспевал за ней. – Юрий Борисович Горевич.

Вера остановилась. Горевич. Лицо с билбордов, голос из телевизора, человек, который олицетворял стабильность и традиционные ценности. Что такой человек мог принести в «Редакцию»? Измену? Старую взятку? Случайную смерть на охоте?

– Подготовьте протокол декомпозиции «Гамма», – распорядилась Вера, заходя в свой кабинет. – И принесите мне его файл. Настоящий файл, а не ту выжимку, которую он предоставил отделу маркетинга.

Кабинет Веры был зоной абсолютного нейтралитета. Два кресла, разделенные низким столиком, мягкий свет, не оставляющий теней. За стеной, скрытой за односторонним зеркалом, находилась аппаратура стоимостью в бюджет небольшого региона.

Горевич уже сидел в кресле. Он выглядел старше, чем на экране. Лицо казалось серым, руки, лежащие на коленях, мелко дрожали, несмотря на дорогую ткань костюма. Когда Вера вошла, он поднял на неё глаза, в которых она увидела то, что видела каждый день: липкий, парализующий ужас человека, который не может жить с самим собой.

– Вера? – голос его был хриплым. – Мне сказали, вы лучшая. Что вы… отпускаете грехи.

– Мы не церковь, Юрий Борисович, – Вера села напротив и мягко улыбнулась. Эта улыбка была частью её профессиональной экипировки – ровно столько тепла, чтобы клиент расслабился, но не настолько много, чтобы он почувствовал фамильярность. – Мы просто редактируем неэффективные участки памяти. То, что мешает вам функционировать. Вы здесь, потому что ваша совесть стала препятствием для вашей работы?

Горевич сглотнул. – Она не дает мне спать. Каждую ночь. Я закрываю глаза и слышу этот звук. Глухой удар. И потом тишина. Она была такая маленькая, Вера…

– Давайте по порядку, – Вера активировала скрытый интерфейс на поверхности стола легким касанием. – Это произошло в прошлый четверг?

– Да. Подмосковье. Темно, дождь. Я был за рулем сам, охраны не было – хотел проветриться. Она выскочила внезапно. Собака. Просто золотистый ретривер. Я не успел затормозить.

Вера сделала пометку в виртуальном окне: «Объект: Животное. Уровень травмы: Средний. Моральный конфликт: Высокий».

– Я вышел из машины, – продолжал Горевич, и его голос сорвался. – Она еще дышала. Смотрела на меня. А я… я не мог вызвать помощь. Если бы кто-то узнал, что я там был один, в это время… вы понимаете. Я просто сел в машину и уехал. А она осталась там. В грязи.

Он закрыл лицо руками. Вера смотрела на него без осуждения, но и без жалости. Для неё это был просто «битый сектор» на жестком диске.

– Юрий Борисович, посмотрите на меня, – её голос стал стальным и успокаивающим одновременно. – То, что вы чувствуете – это когнитивный диссонанс между вашим образом «защитника» и этим случайным инцидентом. Мозг зациклился на ошибке. Мы не просто сотрем этот факт. Мы заменим его на альтернативную версию, которая органично впишется в вашу нейронную сеть. Вы помните дождь?

– Да. – Вы помните, как ехали по шоссе? – Да. – Теперь представьте, что на дорогу выскочило не животное, а крупная ветка. Вы наехали на неё, почувствовали удар, остановились, проверили машину, увидели повреждение бампера и поехали дальше. Собаки не было. Её никогда не существовало в вашей реальности.

– Но она была! – вскрикнул он.

– Пока – да. Но через час она станет призраком, фантомом, который ваш мозг отбросит как ложное воспоминание, порожденное усталостью. Вы готовы начать сеанс?

Горевич помедлил, затем кивнул.

Процесс декомпозиции памяти был тонким искусством. Это не была лоботомия. Вера использовала направленное магнитное излучение в сочетании с психотропными ингибиторами, чтобы сделать синаптические связи в конкретном кластере памяти лабильными – мягкими, как воск. В этот момент она вводила «правку».

Она надела нейрошлем. Перед её глазами развернулась трехмерная карта мозга Горевича – мерцающая сеть золотистых нитей. Вот он – очаг напряжения в миндалевидном теле. Яркое, пульсирующее багровым пятно вины.

Вера начала манипуляцию. Она бережно, словно хирург, извлекающий осколок, изолировала сегмент «Четверг, 22:40». Удар. Всплеск адреналина. Звук скуления. Она начала подавлять эти сигналы, заменяя их на шум дождя и хруст древесины. Хруст. Облегчение. Обычная ветка.

Работа требовала колоссальной концентрации. Вера чувствовала, как её собственный пульс синхронизируется с пульсом клиента. Она видела то, что видел он, но отстраненно, через фильтр кодов.

В какой-то момент, когда процесс уже подходил к финалу, в её сознании мелькнуло нечто странное. Среди золотистых нитей памяти Горевича проскочила вспышка – ярко-синяя, чужеродная. Это длилось доли секунды. Вере показалось, что она увидела… лицо. Не собаку, не ветку, а женское лицо с печальными глазами, которое абсолютно не вписывалось в контекст поездки Горевича.

Она на мгновение замерла. Индикаторы на панели мониторинга мигнули оранжевым. – Вера Николаевна? – голос Глеба в наушнике звучал тревожно. – У вас скачок ритма. Все в порядке?

Вера сделала глубокий вдох, подавляя внезапный укол мигрени за левым глазом. – Все в порядке. Просто небольшая интерференция. Завершаю фиксацию.

Она нажала «Enter» в своем сознании. Багровое пятно в мозгу Горевича побледнело, рассыпалось на мелкие искры и окрасилось в спокойный серый цвет. Процедура была завершена.

Через пятнадцать минут Горевич сидел в кресле, потирая виски. Его взгляд был чистым, почти детским. – Удивительно, – прошептал он. – Я помню, что был какой-то стресс из-за машины… Ветка, верно? Чертова коряга, чуть бампер не снесла. Но сейчас мне так… легко. Вера, вы кудесница.

– Это просто наука, Юрий Борисович, – ответила она, снимая перчатки. – Рекомендую сегодня исключить алкоголь и пораньше лечь спать. Мозгу нужно время, чтобы «прошить» новые данные.

Когда за клиентом закрылась дверь, Вера осталась в кабинете одна. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Голова раскалывалась. Тот синий всполох в памяти Горевича… что это было? Сбой системы или её собственное воображение?

Она вызвала на экран запись сеанса. Логи были чисты. Никаких аномалий. Никаких женских лиц.

– Вера Николаевна, – Глеб заглянул в дверь. – Вы идете на обед? – Нет, Глеб. Мне нужно заполнить отчеты. Иди без меня.

Она врала. Ей не нужны были отчеты. Ей нужно было понять, почему в её собственной памяти вдруг возник образ, которого там не должно было быть. Пока она работала с Горевичем, в момент «склейки», она на мгновение почувствовала не вкус дистиллированной воды, а вкус дешевого растворимого кофе и запах дешевых сигарет. И это было так отчетливо, так физиологично, что её едва не стошнило.

Она села за стол и открыла личный архив. В «Редакции» существовало правило: сотрудники проходят регулярную «проверку чистоты», чтобы чужие воспоминания не налипали на их собственную личность. Вера проходила такую проверку месяц назад. Результаты были идеальными.

Она открыла ящик стола, чтобы достать таблетку от головы, и замерла. На дне ящика, рядом с её идеальным кожаным ежедневником, лежала связка ключей. Старая, на грубом стальном кольце. Три ключа и пластиковый брелок в виде потрепанного мишки.

Вера смотрела на них, и холод медленно полз вверх по её позвоночнику. У неё не было таких ключей. Она жила в доме с биометрическими замками – вход осуществлялся по скану сетчатки и отпечатку пальца. Марк ненавидел ключи, называя их «анахронизмом, который портит линию кармана».

Она протянула руку и коснулась металла. Ключи были холодными и реальными. Она не помнила, как они здесь оказались. Она вообще не помнила, чтобы когда-либо видела их раньше.

– Глеб! – позвала она, и её голос прозвучал резче, чем она планировала. Ассистент мгновенно появился в дверях. – Да, Вера Николаевна? – Кто-нибудь заходил в мой кабинет, пока я была в «стерильной»? Глеб удивленно моргнул. – Нет. Только вы и Горевич. Кабинет был на блокировке. Что-то случилось?

Вера накрыла ключи ладонью, пряча их. – Нет. Ничего. Я просто… потеряла ручку. Иди.

Когда он ушел, она достала ключи и положила их на стол. В стерильном, безупречном пространстве её кабинета они выглядели как уродливая опухоль. Брелок-мишка смотрел на неё одним глазом-бусинкой, и Вере показалось, что он смеется.

Она попыталась проанализировать ситуацию. Вариант А: это чья-то злая шутка. Но в «Редакции» не шутили, здесь работали люди, чья серьезность граничила с патологией. Вариант Б: клиент оставил. Но Горевич не подходил к её столу. Вариант В: она сама положила их сюда. Но она не помнила этого.

Она не помнила.

Для лучшего чистильщика в стране эта фраза звучала как смертный приговор. Вера знала механику памяти лучше, чем кто-либо другой. Она знала, что память не исчезает бесследно – она лишь перемещается. Если ты вырезаешь кусок из одной ткани, ты должен куда-то его пришить, или в мироздании образуется дыра.

Она почувствовала, как в груди начинает разгораться странное чувство. Это не был страх. Это был азарт охотника, который внезапно обнаружил след зверя в собственной спальне.

Вера взяла ключи и спрятала их в глубокий карман своего дизайнерского жакета. Вес металла ощущался как нечто запретное, почти эротическое.

– Вера, – раздался голос Марка из динамика её смарт-часов. – Я заказал столик на восемь. Ты не забыла? – Нет, Марк, – ответила она, глядя на свое отражение в темном экране монитора. – Я не забыла. Я теперь, кажется, вообще начинаю вспоминать слишком много.

Она вышла из офиса, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо над Москвой в цвет запекшейся крови. Город всё еще казался идеальной схемой, но теперь Вера видела в этой схеме помехи.

В метро (она иногда пользовалась им, чтобы ощутить масштаб человеческой массы) люди сидели со своими смартфонами, их лица были подсвечены голубоватым светом. Они выглядели спокойными. Отредактированными. Вера смотрела на них и думала: сколько из них сегодня стерли свою грусть? Сколько из них живут в квартирах, заставленных вещами, которые они не помнят, как купили?

Когда она подошла к своему дому, она не стала сразу заходить в сияющий лобби. Она остановилась у парапета, глядя на реку. В кармане она сжимала ключи. Брелок-мишка колол ей ладонь. Вера знала, что завтра её жизнь изменится. Она знала это по тому, как пульсировала жилка на её виске, и по тому, как вкус дистиллированной воды в её рту внезапно сменился привкусом чего-то горького, пыльного и абсолютно настоящего.

Это было её идеальное утро. Но день обещал быть катастрофически честным.

Глава 2. Работа с пустотой

Ресторан «Satori» располагался на вершине одной из башен, в месте, где облака в плохую погоду буквально лизали панорамные стекла. Дизайн интерьера следовал концепции «отрицательного пространства»: минимум столов, максимум пустоты, заполненной мягким, струящимся светом. Здесь не ели в привычном смысле слова – здесь дегустировали смыслы, облеченные в форму молекулярной кухни.

Марк уже ждал её. Он выглядел безупречно в своем темно-сером костюме, который идеально гармонировал с цветом вечернего неба за его спиной. Перед ним стоял бокал с прозрачной жидкостью – вероятно, коллекционный джин. Когда Вера подошла, он поднялся и поцеловал её в щеку. Его губы были сухими и едва теплыми.

– Ты выглядишь усталой, – заметил он, отодвигая для неё стул. – Тяжелый случай?

Вера опустила сумочку на пол, чувствуя, как ключи внутри издали едва слышный, предательский лязг. – Горевич. Типичный профиль для нашего отдела. Громов настаивал на личной супервизии. – Горевич… – Марк задумчиво пригубил напиток. – Тот, что проектирует «города будущего» в Сибири? Забавно. Один строит то, чего нет, другая стирает то, что было. Мы – идеальная пара для этого века, Вера.

Вера посмотрела на него через стол. Марк всегда говорил афоризмами. Иногда ей казалось, что его мозг – это нейросеть, обученная на лучших манифестах модернизма. – О каком проекте ты хотел поговорить? – спросила она, пытаясь перехватить инициативу.

– «Нулевой горизонт», – глаза Марка заблестели. – Жилой комплекс, где архитектура будет подстраиваться под психологическое состояние жильца. Стены, которые меняют прозрачность в зависимости от уровня кортизола. Свет, который лечит депрессию. Но мне нужны ваши данные. «Редакция» обладает уникальной статистикой того, какие именно воспоминания чаще всего вызывают стресс в городской среде. Если мы узнаем, что люди хотят забыть, мы сможем построить дома, в которых они этого просто не совершат.

Вера почувствовала укол раздражения. – Мы не торгуем данными клиентов, Марк. Ты это знаешь. – Я не прошу имен, дорогая. Только паттерны. Пустота – это самый дорогой товар на рынке. Я хочу интегрировать твою «чистоту» в бетон и стекло.

Его голос продолжал звучать, но Вера внезапно перестала его слышать. В её голове снова вспыхнуло то лицо из сеанса с Горевичем. Синий всполох. Печальные глаза. И вкус… тот самый вкус дешевого растворимого кофе, от которого сводило челюсть. Она непроизвольно сжала пальцы на скатерти.

– Вера? Тебе нехорошо?

Мигрень вернулась. Она не просто пульсировала – она ввинчивалась в основание черепа раскаленной иглой. Это было классическое «эхо декомпозиции». Когда чистильщик слишком глубоко погружается в нейронную сеть клиента, он может подхватить «инфекцию смысла» – остаточные фрагменты чужой боли. Обычно это лечилось стандартным курсом супрессоров, но этот случай был другим. Вера знала это на интуитивном уровне, который она привыкла называть профессиональным чутьем.

– Просто мигрень, – выдавила она. – Прости, Марк. Кажется, день был длиннее, чем я думала. Давай просто поужинаем в тишине.

Они ели что-то невесомое, напоминающее морскую пену с привкусом йода и цитруса. Вера механически подносила вилку к губам, а её мысли были далеко. В сумочке, в темном нутре дизайнерской кожи, лежали ключи. Они казались ей тяжелее, чем вся эта башня, чем весь этот стерильный мир. Ключи – это доступ. Доступ к двери, которую кто-то запер и забыл. Но кто? И почему они оказались именно у неё?

Ночь прошла в полузабытьи. Вере снились не сны, а обрывки кода. Она видела, как из её головы вытягивают длинные серебристые нити, а на их место засыпают белый песок. Песок хрустел на зубах. Она проснулась в три часа ночи в холодном поту. Марк ровно дышал рядом, его лицо во сне было спокойным и пустым, как чистый лист бумаги.

Вера осторожно встала и прошла в гостиную. Она достала ключи из сумочки и положила их на ладонь. При слабом свете луны, пробивающемся сквозь умные стекла, брелок-мишка выглядел еще более облезлым. Одна его лапа была оторвана и небрежно пришита черными нитками.

Она вспомнила теорию «Закона сохранения боли», которую когда-то преподавали в Академии на закрытых курсах. Память – это энергия. Энергия не может исчезнуть в никуда. Если ты стираешь трагедию в одном мозгу, её эквивалент должен где-то материализоваться. Нас учили, что «Редакция» переводит эту энергию в тепло серверов, в энтропию системы. Но что, если система перегружена? Что, если «пустота», которую они создают, начинает требовать заполнения?

Утром Вера пришла в офис на час раньше. Глеба еще не было. Коридоры «Редакции» в этот час выглядели как декорации к фильму о будущем, которое уже наступило, но забыло привезти с собой людей.

Она села за свой терминал и вошла в систему под своим высшим уровнем доступа. Её пальцы порхали над сенсорной панелью. – Запрос: инвентаризация личных вещей сотрудников за последний квартал. – Результат: Аномалий не обнаружено.

– Запрос: Поиск изображения. Объект: Брелок, медведь, поврежденный, текстиль. Система шуршала данными. Тысячи терабайт личных архивов, изъятых у клиентов при зачистке квартир. «Редакция» часто проводила «физическую редакцию» – если человек хотел забыть о романе, из его дома исчезали не только мысли, но и подарки, письма, случайные чеки. Все это свозилось на склады.

Через две минуты экран мигнул. – Найдено совпадение. Объект изъят 14 января текущего года по протоколу №882-Б. – Клиент? – Вера затаила дыхание. – Доступ заблокирован. Уровень допуска: «Омега».

Вера почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Уровень «Омега» – это Громов. Генеральный директор. И это означало, что ключи в её ящике не были случайностью. Либо это была проверка, либо Громов сам их туда положил. Но зачем главе корпорации подкидывать своему лучшему сотруднику мусор из архива?

В 10:00 начался рабочий день. Её вторым клиентом была молодая женщина, Инна, дочь крупного ритейлера. Она хотела забыть своего мужа, который погиб в автокатастрофе полгода назад. – Я не могу больше, – плакала она в кабинете Веры. – Я вижу его в каждом отражении. Я слышу, как он открывает дверь ключом… этот звук, Вера. Пожалуйста, сделайте так, чтобы его никогда не было.

Вера смотрела на Инну и чувствовала странную, пугающую пустоту внутри себя. Раньше она бы сопереживала – профессионально, дозированно. Сейчас она чувствовала только холодный расчет. – Вы понимаете, что вместе с болью уйдет и радость? – спросила она по протоколу. – Вы забудете ваш медовый месяц, ваши первые свидания. Вы забудете цвет его глаз. – Пусть, – Инна решительно вытерла слезы. – Лучше ничего, чем это.

Вера начала процедуру. Работа с «пустотой» была самой сложной частью процесса. Недостаточно просто вырезать сегмент памяти. На его месте образуется «когнитивная каверна» – дыра, которую мозг стремится заполнить чем угодно, часто – галлюцинациями. Поэтому «чистильщики» использовали заполнители. Стандартные пакеты «счастливого прошлого»: вымышленные поездки, прочитанные книги, которых не было, ложные воспоминания о хобби.

Вера загрузила в Инну пакет «Путешествие в Исландию». Десятки часов ложных визуальных и тактильных ощущений: холодный ветер, запах серы, вкус ледниковой воды. Когда сеанс закончился, Инна выглядела умиротворенной. Она даже не спросила, почему её обручальное кольцо больше не на пальце. Она просто забыла, что оно там должно быть.

– Работа завершена, – произнесла Вера, отключая нейрошлем. Но в этот раз мигрень не просто уколола её. Она взорвалась внутри головы.

Вера пошатнулась, опершись о стол. Перед глазами поплыли круги. И сквозь эти круги она снова увидела то самое женское лицо. Но теперь оно было ближе. Женщина шептала что-то. Вера не слышала слов, но она чувствовала отчаяние, исходящее от этого образа. И тут она поняла. Это лицо… это была не женщина из памяти Горевича. Это было её собственное лицо. Но другое. Без этой безупречной кожи, без холодного взгляда. Лицо изможденной, испуганной женщины в дешевой куртке.

– Вера Николаевна? – голос Глеба по селектору вырвал её из транса. – Громов просит вас зайти. Сейчас.

Вера выпрямилась, поправила пиджак. Её руки дрожали, и она спрятала их в карманы. – Иду.

Кабинет Громова находился на самом верхнем этаже, выше «Satori», выше облаков. Это было пространство из темного дерева и живых растений – редкая роскошь в мире синтетики. Сам Громов, человек неопределенного возраста с абсолютно седыми волосами и глазами цвета арктического льда, стоял у окна.

– Вера, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты сегодня работала с Горевичем. Как прошла индукция? – Успешно, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Объект стабилен. Когнитивный диссонанс купирован. – Хорошо. А как твоя собственная стабильность?

Громов медленно повернулся. В его руках был планшет с графиками. – Я смотрел твои логи, Вера. Во время сеанса с Горевичем система зафиксировала аномальную активность в твоем гиппокампе. Всплеск, который не соответствует протоколу. Ты что-то увидела?

Вера замерла. Соврать Громову было почти невозможно – он видел людей насквозь еще до того, как они подключались к аппаратуре. – Небольшая интерференция, – сказала она. – Вероятно, из-за плотности графика. Мне нужен отдых. – Отдых? – Громов усмехнулся. – Или тебе нужны ответы?

Он подошел к столу и нажал кнопку. Прозрачная панель в стене стала матовой, и на ней появилось изображение. Это была фотография той самой квартиры в Химках, о которой Вера еще не знала, но ключи от которой уже жгли ей кожу через ткань жакета. Облезлые обои, старая мебель, горы хлама.

– Мы делаем великое дело, Вера, – мягко сказал Громов. – Мы освобождаем людей от груза прошлого. Но иногда груз оказывается слишком велик даже для нашей системы. Мы называем это «осадком». Это то, что остается на фильтрах. Как накипь в чайнике.

Он замолчал, внимательно глядя на неё. – Скажи мне, Вера, ты когда-нибудь задумывалась, почему у тебя нет воспоминаний о детстве раньше десяти лет? Ты веришь в официальную версию о «травматической амнезии после аварии»?

Сердце Веры пропустило удар. – Я… я никогда не сомневалась в этом. Это медицинский факт. – В нашем мире «медицинский факт» – это то, что мы записали в твою карту, – Громов сделал шаг к ней. – Ты – мой лучший сотрудник не потому, что ты умна. А потому, что ты – самый чистый сосуд, который я когда-либо создавал. Но, кажется, сосуд начал давать трещину.

Он протянул руку и коснулся её щеки. – Если найдешь то, что открывают эти ключи, не говори мне об этом. Просто реши для себя, хочешь ли ты вернуться к «идеальному утру» или ты готова узнать, как звучит эхо в пустом стакане.

Вера вышла из его кабинета в состоянии грогги. Она не помнила, как спустилась на лифте, как прошла мимо охраны. Она очнулась уже на улице, под мелким, колючим дождем, который смывал лоск с тротуаров.

В её голове пульсировала одна мысль: Громов знает. Он всё знает. Он позволил ей найти эти ключи. Это не ошибка – это эксперимент. Или милосердие.

Она достала телефон и ввела адрес, который внезапно всплыл в её сознании, словно его там разблокировали удаленным доступом. Химки, ул. Маяковского, дом 14, кв. 42.