Та, кого помнит лес

Глава 1

Еще час назад воздух пах дымком печей и яблочной пастилой, которую варила старая Рута. Теперь он пропитался запахом горящей соломы, паленой шерсти и чего-то сладковато-тяжелого, заставляющего желудок сжиматься в приступе тошноты.

Знакомый мир рассыпался на осколки вместе со стеклом окна — в проем теперь светило багряное зарево. С улиц доносились не соседские пересуды, а отрывистые команды на чужом языке и одинокий детский плач. Он вдруг оборвался.

Элира не бежала. Она волочила за собой отца, его рука то и дело соскальзывала с ее мокрой ладони. Еще немного, совсем близко, и можно, пусть ненадолго, укрыться в сарае.

Внутри было относительно тихо, ноздри защекотал знакомый запах перегноя. Отец рухнул на груду мешков с пугающим стоном.

Она опустилась рядом на колени, потянувшись к нему. Привычный жест, отточенный сотнями просьб: «Элирочка, нога болит, подвернул», «Дочка, голова раскалывается», «Подсоби, у малыша жар». Но сейчас ее пальцы встретили не горячую кожу, а мокрую ткань. Отцовская светлая рубаха пропиталась чем-то тягуче-липким.

Едва сдерживая дрожь, Элира приподняла край. Это была даже не рана. Это была пустота. Рваная, бездонная темнота в области живота, откуда сочилась кровь. Девушка на миг прикрыла глаза.

Все казалось дурным сном! Это же ее папочка: крепкие натруженные руки, жесткая светлая щетина, шрамы от работы в кузнице, ямочки на щеках и терпкий запах табака. Единственный близкий человек на всем белом свете смертельно ранен. Взгляд, обычно ясный и цепкий, сейчас помутнел.

— Элли… — его губы едва шевелились, выплевывая пузыри кровавой пены.

— Нет-нет, пап, помолчи! Все будет хорошо!

Элира прижала ладони к страшной ране. Не думая, только чувствуя. Все ее существо сжалось в ледяной комок, а внутри натянулось нечто тонкое, хрупкое, похожее на серебряную нить. Натянулось и оборвалось, не в силах зацепиться за ускользающее.

Руки девушки окутало сияние. Тусклый, едва различимый свет лился не извне, а вытягивался из нее самой — из-под кожи на запястьях, из глубины костей. Магия силилась заполнить пустоту, срастить плоть. Но это похоже на попытку остановить прорванную плотину соломинкой: слишком тяжелое увечье. Элира почувствовала, как холодеет. Жизненная сила стекала по ее тонким пальцам прямо в рану, но терялась в бездне.

Отец закашлялся. Его некогда сильная, но сейчас трясущаяся рука вцепилась в подол девушки.

— Остановись… — прохрипел он. — Знаешь же, что нельзя.

Конечно, она знала, что не удержит его, не сможет спасти. Но не могла перестать пытаться, не могла отпустить.

— Лес, — прошептал отец. — Беги в лес… скроет… твой…

Последнее слово так и не успело сорваться с губ. Взгляд на миг прояснился, вновь стал осознанным. Но отец смотрел не на Элиру, а на что-то за ее спиной. В будущее, которое ему не суждено увидеть. Потом свет в его глазах погас, быстро и окончательно.

Свечение на руках девушки опало, оставив после себя не привычное тепло, а леденящую, всепоглощающую пустоту. Тело трясло так, что казалось, будто кости сейчас потрескаются. Перед глазами заплясали темные пятна.

Не смогла. Не спасла. Не спасла никого.

Губы приоткрылись в немом крике, Элира прижалась к отцу. Хотелось выть, рвать и метать. Забыться, перестать существовать. Навсегда остаться здесь.

Но, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, она вдруг вскочила. Разум будто отключился. Тело двигалось на одном инстинкте, древнем, как само естество: инстинкте самосохранения.

— Бежать, надо бежать, — прошептали растрескавшиеся губы.

Дверь сарая легко поддалась, выпуская Элиру из временного убежища. Снаружи ее ждал настоящий кошмар.

Деревня полыхала. Языки пламени лизали почерневшие каркасы домов, вздымая к небу тучи искр. Воздух гудел от треска дерева, шипения огня и криков людей. Они были разными: наполненными болью и отчаянием, тихими, как шелест травы, умоляющими о пощаде.

Между горящими строениями мелькали чужие фигуры — незнакомцы в темных одеждах, с короткими клинками в руках. Они двигались быстро, отточенными движениями обрывая жизни, не разбирая, кто перед ними — ребенок или немощный старик.

И всюду — тела. Добродушный сосед Фредди лежал у колодца. Старая Рута растянулась прямо на тропинке к дому, рядом валялся поднос с остывшей пастилой. Красивое некогда лицо жены мясника Анны, чья хрупкая фигурка прислонилась к стене, залило кровью. Никто не подавал признаков жизни.

Элира отшатнулась, врезавшись спиной в дверь сарая. Жар от огня опалял лицо. В глазах стояли слезы — от едкого дыма и разрывающей душу скорби.

Выбора нет. Она метнулась прочь от смерти, в объятия темноты, к самому жуткому месту, что знала.

Чернолесье.

Оно высилось впереди стеной из сплошного мрака, древнее и безразличное ко всему, что творилось за его пределами. Огромные деревья, с ветвями, сплетенными словно костлявые пальцы, наблюдали и ждали.

Все истории, все предостережения старших всплыли в памяти. Истина, впитываемая каждым жителем страны с молоком матери, гласила: туда нельзя. В Чернолесье не ступала нога человека, оттуда никто не возвращался. Во всяком случае, в здравом уме.

Элира замерла, взглянув на деревню. Там ее точно ждала погибель. Но и впереди ничего хорошего, лишь до жути пугающая неизвестность.

Девушка заставила себя сделать шаг к лесу, затем второй. Трава под ногами сменилась влажным мхом. Запах гари исчез, уступая место тяжелому аромату гнилой листвы, сырой земли и чего-то еще… древнего и спящего.

Она оглянулась в последний раз. Ее мир погребен под ало-золотым саваном. Черное небо колыхалось от отсветов пожара, будто сама ночь истекала кровью.

И Элира побежала. Не видя тропы, спотыкаясь о корни, казавшиеся живыми. Ветви хлестали ее по лицу, оставляя на коже мокрые полосы. Крики и шум растворились, поглощенные тишиной леса.

Ноги подкашивались, в груди ныло, каждое движение причиняло боль. Она отдала слишком много, пытаясь спасти односельчан и отца. Мир поплыл перед глазами. Стволы замелькали, закружились, сливаясь в сплошную пелену.

Нельзя падать, нельзя…

Но силы покинули целительницу. Реальность ускользала, словно пойманная рыба из рук. И последнее, что она почувствовала, прежде чем погрузиться в пустоту, был не холод земли, а ощущение, будто сам лес склонился над ней. Всевидящий, безразличный взгляд, не знающий ни злобы, ни милосердия. Лишь безмолвное любопытство.

А потом Элира провалилась в спасительную темноту.

Глава 2

Сознание возвращалось медленно, словно проверяя чувства на прочность.

Сначала пришел слух. Тишина отступила. Лишь симфония леса: щелчок ветки где-то наверху, тонкий писк невидимой птицы и уютное потрескивание огня.

Потом вернулось обоняние. Запах прелых листьев, древесной смолы и отсыревшей шерсти.

Осязание позволило ощутить под щекой нечто мягкое и одновременно колючее — кто-то укрыл ее одеялом.

Над ней, уходя ввысь и теряясь в серо-зеленом сумраке, склонились кроны деревьев. Неба не видно. Только сплетение ветвей, затянутое дымкой, будто лес создал для нее собственный потолок.

Лес.

Мысль пронзила мозг ледяной иглой. Затем хлынул поток воспоминаний: огонь, крики, кровь на руках, гибель отца, бегство в кромешную тьму.

Она резко села, и мир пошатнулся. Голову сдавило тугим обручем боли. Элира зажмурилась, пережидая волну тошноты. А когда снова открыла глаза, то увидела небольшой костер. Огонь танцевал, отбрасывая тени на мохнатые корни и стволы.

Взгляд наткнулся на копыта.

Черные, отполированные, будто речной камень. Выше — мощные лошадиные ноги с короткой шерстью темно-каштанового цвета. Мышцы под кожей играли при малейшем движении, давая понять: эти ноги созданы не для размеренного шага, а для быстрого, долгого бега.

Глаза заскользили выше. Мимо ремня, опоясывающего мощный конский круп, мимо мускулистого перехода… К мужскому торсу.

Широкие плечи, обтянутые заношенным жилетом. Оголенные руки со смуглой кожей, покрытой сетью шрамов. Длинные, почти черные волосы собраны в небрежный хвост у основания крепкой шеи. И лицо. Молодое, с резкими чертами: высокие скулы, прямой нос, твердый подбородок. Но главное — глаза. Глубокие, темные, как почва под копытами их обладателя. Они смотрели на Элиру без тени удивления, без злобы, даже без любопытства. Как смотрят на проплывающие мимо облака или на копошащихся в траве жуков. С абсолютным равнодушием.

«Кентавр», — прошептал где-то в глубине ослабленного сознания голос, похожий на ее собственный, но сейчас писклявый и испуганный.

— Доброе утро. Очнулась? — голос кентавра же был низким, бархатистым, но напрочь лишенным тепла.

Элира попыталась что-то сказать. Открыла рот, но горло сжалось, выдав лишь позорный хрип. В голове звенел колокол, мысли роились, сталкивались и рассыпались: «Опасность! Дурной нрав, не любят людей. Где я? Отец мертв, все мертвы. Может, и я тоже?». Сердце колотилось, грозясь выпрыгнуть из груди. Внутренний хаос ощущался непосильной ношей, темные пятна закружились перед глазами. Сумрак леса сгустился и навалился со всей тяжестью.

Сознание снова отступило, спасовав перед реальностью.

Второе пробуждение оказалось не таким оглушающим. Боль ушла, оставив после себя знакомую пустоту — как и всегда, когда Элира тратила слишком много сил на исцеление других. Тело все еще ломило, но уже скорее от долгого лежания на одном месте. Зато проснулись жажда и голод — тоже последствия попыток не дать умереть отцу. Организм требовал восполнить силы немедленно.

Девушка села, отбросив колючее одеяло из грубой шерсти. Костер все еще горел, а возле на плоском камне дымилась плошка, где готовилась яичница. Два крошечных ярко-желтых глазка призывно смотрели на Элиру. Рядом стояла деревянная кружка, откуда валил пар и исходил пьянящий травяной аромат.

Живот заурчал, на миг заглушив страхи. Элира, все еще ощущая слабость, на четвереньках подползла к костру. Оглянулась: поляна пуста, только она, лес и еда. Она нерешительно протянула руку к кружке, пальцы обхватили теплые бока. Как-то неловко. Вдруг это не для нее?

— Угощайся. А то, не ровен час, испустишь дух от голода.

Голос раздался откуда-то из-за спины. Тихо, но так четко, будто говорящий склонился прямо над ухом. Девушка вздрогнула — обжигающий отвар плеснул на пальцы. Она ахнула и отдернула руку.

Кентавр вышел из-за ствола, будто материализовавшись из самой тьмы. Теперь, когда сознание стало ясным, он выглядел еще более громадным. Конская часть — мощной и поджарой, шерсть на крупе отливала медью в свете костра. На груди, чуть ниже ключицы, проступал шрам в виде грубо перечеркнутого сложного узора, похожего на печать. Лицо оставалось непроницаемым, но в темных глазах, когда они скользнули по обожженным пальцам девушки, мелькнула едва уловимая искра. Не сочувствие — скорее досада, как смотрят на расшалившегося щенка.

Стыд и голод вступили в короткую схватку. Первый проиграл. Элира набросилась на яичницу, невероятно вкусную и сытную. Травяной отвар согрел изнутри, разнося по телу волну живительного тепла. Она ела, украдкой разглядывая поляну. Шкура под ней мягкая, мехом кверху. Все обустроено с удивительной для кентавра практичностью и… заботой? Нет, вряд ли.

Что вообще Элира знала о кентаврах?

Не так много. Она видела их пару раз, когда они с отцом ездили на ярмарку в соседний городок. Но лишь украдкой — те тогда несли службу в карауле. Кентавры были народом гордым и своенравным. Людей не любили, среди них жили редко, предпочитая обособленные общины. В деревне Элиры их считали опасными, и не зря. Здоровяк, наблюдающий сейчас за ней, не выглядел добродушным. Пока она доедала, он вдруг заговорил. Слова казались напрочь лишенными эмоций.

— Мое имя Таэль. Я нашел тебя на опушке. Ты прибежала из горящего поселения. Обессиленная, искала спасения в лесу. Весьма опрометчиво с твоей стороны, но, полагаю, выбора не осталось. Лес позволил тебе пройти. Более того — укрыл, ведь по следу уже шел убийца. Такое бывает редко. Значит, он счел тебя… небесполезной. А раз так, то мой долг — помочь тебе выбраться.

Девушка вытерла губы тыльной стороной ладони. И вздрогнула. Руку покрывали полосы засохшей крови и грязи. Боль потери ударила с новой силой. Но на этот раз она не лишила чувств, а лишь сдавила горло тугим спазмом.

— Я Элира. Элира Брайер. Спасибо за все, — тихо сказала Элира.

Она рассказала про нападение на деревню, про отца. Коротко и обрывисто. Вряд ли кентавру интересны детали. Да и сама она пока не хотела вспоминать подробностей. Про свой дар тоже не скрыла, ограничившись скромным описанием.

Таэль слушал, не перебивая. Когда девушка замолчала, в воздухе повисла гнетущая тишина, прерываемая только треском поленьев в костре.

— За лесом есть поселение людей. Я проведу тебя, — сказал он наконец. — Но идти придется через чащобу. По опушкам все еще могут рыскать те, кто на вас напал. А теперь иди умойся, ручей там.

Таэль кивнул в сторону завесы из папоротников. Элира почувствовала, как холодный комок страха снова сжал грудь. Уйти от костра? От кентавра? В этот жуткий, шепчущий сумрак?

— Лес принял тебя. Пока бояться стоит разве что собственной тени. И грязи. Ступай.

Он не пытался ее приободрить. Это был сухой и безэмоциональный приказ.

Девушка поднялась и, пошатываясь, направилась в сторону зарослей. Ручей обнаружился совсем рядом. Холодная вода стала спасением. Она смывала кровь, грязь, копоть пожара и частички прошлой жизни. Где-то на задворках сознания назойливой мухой крутилась мысль: «Больше никогда не будет, как раньше». Лицо в отражении казалось бледным, с огромными, полными ужаса глазами. Прядь ослепительно-белых волос чуть ниже виска выбиралась из растрепанной косы. Элира всегда ненавидела ее.

Этот неестественный, сильно выделяющийся на фоне основной массы темных волос локон являлся не просто особенностью. А напоминанием о том, что, если не остановиться вовремя, дар может ее убить.

И она прекрасно помнила день, когда заполучила это предостережение.

Ей было десять. Пса Кренделя, деревенского сторожа, растерзали волки. Дети нашли его, еще дышащего, в канаве. Все плакали, а маленькая Элира упала рядом с ним на колени. Она чувствовала его неимоверную боль. Не думая, девочка взяла ее на себя. Способности тогда только просыпались, ни она, ни отец ничего не знали об их природе. Элира просто открылась, вливая в полумертвое животное всю свою силу.

Позже, прокручивая случившееся в памяти, она думала, что это похоже на то, как ковшом вычерпывают душу. Тошнило, в ушах звенело, мир померк. Она потеряла сознание, домой ее принес отец. Крендель же перестал скулить, его боль отступила. Он прожил еще целых три дня, прежде чем уснуть навсегда.

Когда девочка пришла в себя, отец протянул ей потрескавшееся зеркало. Она увидела эту прядь — белую, как иней на ветвях. Испуганный мужчина не знал, что сказать. Лишь показал, как заплести волосы так, чтобы ее спрятать.

— Людям не нужно знать. Не говори никому, — шепнул он.

С тех пор серебристый локон стал ее тайной. Платой за то, что она не умела пользоваться даром. И доказательством, что невозможно спасти того, кому суждено уйти. Каждый раз, когда она кидалась облегчить чью-то боль, рука Элиры неосознанно тянулась к волосам — будто проверяла, не прибавилось ли в прядке еще белого.

Звуки леса заставили вынырнуть из омута памяти. Он давил, щелкал, шептал. Каждый шорох вынуждал в ужасе оборачиваться. Девушка наскоро умылась, переплела косу и почти бегом вернулась к костру.

Таэль уже собрался. Два объемных мешка с поклажей висели по бокам лошадиного тела. За спиной виднелись плавные изгибы длинного лука и оперения стрел. У бедра, в ножнах из потертой кожи, покоилась рукоять меча. Значит, воин?

Он взглянул на умытое, но все еще напуганное лицо Элиры, будто оценивая, и кивнул.

— Пошли. Путь неблизкий.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и двинулся вглубь чащи. Копыта бесшумно утопали во мху. Девушка в последний раз взглянула на уютную полянку с потушенным костром и поспешила следом.

Путешествие началось. Под ветвями вековых деревьев, в обществе того, кто смотрел на нее как на букашку, и под незримым, безмолвным взором леса. Который лишь приоткрыл одну из своих бесконечных тайн.

Глава 3

Элире чудилось, что лес поглощает их. Шаг за шагом. Солнца не видно, лишь зеленоватый сумрак, пронизанный косыми лучами света, пробивавшимися сквозь плотный полог ветвей. Она шла за Таэлем, стараясь не отставать. Мир сузился до коричневого крупа, бесшумно скользившего меж деревьев, и до звука биения собственного сердца.

О Чернолесье ходили легенды. Их рассказывали шепотом, собравшись вечером у огня. Пугали детей страшными сказками: о вурдалаках, меняющих человеческий облик на волчий; о банши, чей плач предвещает смерть; о темных феях, кружащих человека в вечном танце, пока тот не упадет замертво от изнеможения.

Никто точно не знал, кто живет в Чернолесье. Потому что те, кто заходил вглубь, не возвращались. Поговаривали, что давным-давно отчаянному охотнику удалось выбраться из чащи. Но вернулся он… другим. Глаза его горели безумием, а изо рта лился бессвязный лепет о «шепчущих между стволов тенях». Бедняга долго не протянул — утопился в реке.

Но Элира знала, что кроме ужаса здесь должна быть и жизнь. Кентавры — вот один, прямо перед ней. Дриады — духи деревьев. Крошечные феи, чья пыльца исполняет желания. Где же еще им жить, если не в самом сердце Чернолесья?

Только знание это не грело. Оно скорее напоминало о глубоком расколе ее страны — великой Арвелии.

В Арвелии все было сложно. Люди и волшебный народ жили бок о бок, но разделенные невидимой колючей стеной страха и старых обид. Люди завидовали врожденной магии, боялись тех, кто отличается от них. Волшебные существа платили тем же, видя в человеке шумного, жадного и все разрушающего захватчика, врага природы.

Обособленность стала нормой: каждый народ селился отдельно. Встречались и исключения, вроде тех городских стражников-кентавров и дриады, обитавшей в деревне Элиры. Мудрая древесная дева имела тягу к знаниям — она обучала детишек в местной школе, и к книгам. Их Меланья собирала в своей крошечной библиотеке.

От этого становилось грустно. Ведь Элиру всегда манило волшебство. Наверное, из-за ее дара, порой казавшегося проклятьем. Способности целителя считались редкостью. Вокруг никого похожего на нее, не у кого спросить совета, научиться. Как не сгорать изнутри, отдавая свою силу?

Отец — простой кузнец с руками, изъеденными раскаленным металлом, — не мог помочь. Мать… О матери девушка толком ничего не знала. Лишь то, что та погибла, когда Элира не исполнилось еще и трех лет. Расспрашивать отца она не решалась. При упоминании о жене его глаза заволакивала глубокая печаль, он замыкался и подолгу молчал.

Погруженная в тяжелые мысли, Элира чуть не врезалась в лошадиный круп, когда Таэль неожиданно остановился. Он даже не обернулся, просто бросил через плечо:

— Привал.

Целительница чуть не взвизгнула от радости. Наконец-то! От боли она не чувствовала ног — в ту жуткую ночь выскочила из избы в мягких домашних сапожках. Каждый камешек, каждая ветка впивались в тонкую подошву, оставляя на коже кровавые волдыри. Изорванный подол платья мешал. Элира вообще не помнила, чтобы так много ходила, оттого было еще тяжелее.

Она выпила воды из фляжки кентавра, затолкала в рот куски лепешки и вяленого мяса, но не почувствовала вкуса.

Отдохнуть не удалось. Едва девушка перевела дух, Таэль уже поднялся, собрал вещи и двинулся дальше. Элира промолчала, подавив стон. Лес и кентавр пугали ее больше усталости и боли.

Но еще через пару часов силы покинули ослабленное тело окончательно. Элира в изнеможении опустилась прямо на сырой мох. Над ней нависла тень. Таэль смотрел сверху, его лицо оставалось нечитаемым. Он раздраженно вдохнул, звук напомнил далекий раскат грома.

— Я успел позабыть, какие вы, люди… хрупкие, — произнес Таэль, кидая на землю мешки. — И медлительные. Дорога займет куда больше времени, чем я думал.

Он ловко развел костер, будто делал это каждый день. Хотя, кто знает, может, и делал. Элира не ведала, как кентавры живут в лесу. Возможно, они не строят домов, коротая вечера у открытого огня.

Девушка заползла на расстеленную шкуру, с облегчением сдирая сапоги. Лопнувшие мозоли кровоточили, заставляя морщиться.

— Почему не исцелишь себя? — с недоумением спросил кентавр.

— Не получится, — вздохнула Элира, стискивая зубы. — Дар работает только на других. Чужую боль я могу облегчить, а свою приходится терпеть.

Таэль хмыкнул — первый звук, отдаленно напоминающий эмоцию.

— Нелепо. Неподалеку есть поселение дриад. Завтра навестим их, разживемся новой обувью для тебя. И, если повезет, подходящей одеждой.

Странно. Откуда у древесных дев человеческая обувь? Но на вопросы не осталось сил. Тепло костра, тяжесть в теле и глубокая, всепоглощающая усталость накрыли с головой. Сознание уплыло в темные воды сна почти мгновенно.

Девчонка уснула, свернувшись калачиком, как испуганный зверек. Огонь освещал бледное, запачканное грязью лицо. Неестественно-белая прядь, которую она так тщательно скрывала, выбилась из-за уха и лежала на щеке.

«Просто девчонка, — подумал Таэль беззлобно. — Может сломаться от одного дуновения ветра».

Но в этом тщедушном тельце горела искра чего-то невероятного! Дар чистого целительства. Не искаженный алхимией людей, не вымученный ритуалами темных фей, а природный, настоящий! Необузданный, как лесной пожар, сжигающий самого поджигателя.

Элира думала, что Таэль презирает ее. Но такой силы он не видел уже целый век. А ее беда, пожалуй, похлеще его собственной. Потерять всех. Стать мишенью. Искать убежище там, куда не ступала нога твоих соплеменников. Бежать без оглядки. Он понимал эти чувства, знал их вкус — вкус пепла и бесповоротности.

Рука невольно потянулась к груди, к шраму-клейму, спрятанному под жилетом, — цене его ошибки.

Таэль спас девчонку потому, что так хотел лес. Но теперь начал догадываться, что все не зря. Она могла стать ключом к исцелению Рощи.

Он пока не знал ответа на вопрос, который боялся произнести вслух: «Можно ли спасти то, что считалось безнадежно оскверненным, не принося новых жертв?». Поэтому еще не послал весточку в клан. Пусть их шпионы, чье незримое присутствие ощущалось уже второй день, строят догадки. Он вел свою игру — рискованную, почти безумную.

Таэль подкинул в костер дров. Ночь в Чернолесье — опасное время, способное обернуться кошмаром для случайного путника. Но он знал, что они в безопасности: пока Элира с ним, пока лес наблюдает за ними с пристальным вниманием. И пока те, кто притаился в чаще, не вмешиваются.

«Выспись, человечка, — мысленно сказал он. — Завтра ты увидишь, что не все в этом лесу хочет тебя съесть. Некоторые могут даже помочь. Если, конечно, мы сможем заплатить их цену».

А его собственная цена уже предрешена. Он подождет, понаблюдает. Убедится, что ее сила достаточно велика, что она сможет выдержать. Таэль вел ее не к выходу. Если все сложится удачно, он приведет Элиру туда, где ее дар нужен как никогда.

Кентавр откинулся набок, прижал удлиненное ухо к земле, ловя далекие вибрации леса. Ночь шуршала, скрипела, пела свои древние песни. И в этой песне для умеющего слушать читался четкий ритм — ритм осторожных шагов по мху и приглушенного ржания за несколько верст от места их ночевки.

Таэль слушал. Страж и пленник собственного плана.

Глава 4

Утром путешествие продолжилось. Зевающая Элира плелась за Таэлем, не разбирая дороги. Но неожиданно лес начал меняться. Глухой, давящий гул тишины разбавился новыми звуками — похожим на колокольчики звоном, смехом, шуршанием и бренчанием. Воздух, до этого пахнувший сыростью и хвоей, наполнился ароматами пыльной парчи, воска и жженого сахара.

— Веди себя тихо и ничего не трогай, — бросил кентавр через плечо. — Иначе они не отвяжутся, пока что-то не купим.

Элира лишь кивнула, будто не слыша. Она вертела головой по сторонам.

Деревья теперь стояли реже, их стволы украсили: на ветвях висели гирлянды из янтарных бус, на коре, будто на манекенах, накинуты шали и ленты, а у корней лежали груды сверкающей мелочи — запонки, броши, часы с остановившимися стрелками.

Они вышли на середину поляны. Элира от удивления даже раскрыла рот.

Настоящая стихийная ярмарка забытых сокровищ! Меж деревьев растянуты веревки, увешанные платьями — от деревенских сарафанов до роскошных бальных, с кринолинами. Прямо на мхе лежали ворохи ковров с причудливыми узорами, громоздились горы обуви: изящные туфельки, грубые сапоги, лакированные ботиночки. Зеркала всех форм и размеров, от крошечных ручных, до треснувших овальных, висели на стволах, отражая и без того пеструю картину тысячью искорками.