- -
- 100%
- +
© Виталий Полищук, 2016
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Я сидел в кресле напротив большого телеэкрана, на котором что-то пела Катерина Голицына.
Звук был почти отключен, мелодия и слова поэтому – почти не слышны, однако же приятно обволакивали и словно бы убаюкивали.
Я обдумывал свой новый роман. Находясь одновременно в состоянии полурасслабленности-полудремы, и именно поэтому, наверное, мои фантазии как-то незаметно вдруг принялись переплетаться с реалиями. Вот так, окунувшись в прошлое, я как-то незаметно и уснул.
И именно во сне мне вновь вспомнилось в с е.
Предисловие
Даже не знаю, с чего начать эту невероятную историю, случившуюся со мной… О событиях, которые произошли, увы, на середине – переломе моей жизни. А не в далекой юности, когда и свободою горим, и сердца для чести живы, и вообще – именно в молодости нашей и должно происходить все невероятное, потому что тогда-то и протекала наша полнокровная, настоящая жизнь!
А ныне… что ж, ныне – прозябание, свойственное временам возрастной преклонности.
Пожалуй, все-таки начну с совершенно случайного знакомства. Которое произошло десять лет назад в Москве ранним утром на разделительной полосе асфальта улицы Панферова, что пересекает проспект Ленина невдалеке от выхода метро «Университет».
К этому выходу метро я, кстати, и направлялся.
Было около семи утра, сентябрьское солнышко еще только-только всходило, но поток автомашин на улицах столицы был уже плотным, причем автоводители – наглецы, дальше некуда – я стоял на пешеходном переходе, прямо на середине улицы, то есть на разделительной полосе, и терпеливо ожидал.
Ждал, пока хотя бы у одного из водителей заговорит совесть, и он в соответствии с правилами движения затормозит, автопоток остановится, и я смогу на законном основании спокойно пересечь улицу по «зебре» пешеходного перехода.
Терпения мне было не занимать, этому меня научила профессия – но о ней чуть позже. Так что я не злился, стоял себе, ждал и размышлял о своем, мальчуковом, и даже не сразу заметил, что стою уже не один. Рядом, держа мальчика лет пяти за руку, оказалась в этот момент молодая мама, которая почему-то не задержалась на разделительной линии, а вознамерилась шагать через улицу и дальше, не взирая на несущиеся блестящие тойоты, вольво, мерседесы и БМВ.
Клянусь, если бы я, резко присев и вытянув в сторону руку, не придержал эту пару, громадный черный джип, который пронесся мимо на скорости километров 90 в час, не притормозив и даже не бибикнув, сшиб бы их.
Водители двух следующих машин, успевшие разглядеть происходящее на переходе, тут же затормозили и пропустили нас.
Инстинктивно я крепко взял за свободную руку малыша и все вместе, словно бы тесной семейной троицей, мы миновали дорогу.
– Что же вы так… – начал я, поворачиваясь к спасенным лицом и совсем уже собравшись было прочитать им нотацию, но тут увидел лицо и глаза девушки. Они поразили меня.
Ее лицо было необычно скуластым, верхняя и нижняя пара скул, слегка выдаваясь, делала его каким-то угловатым и на первый взгляд даже ассиметричным. Ее прическа… ну, если это можно было назвать прической, представляла из себя пучки светлых волос, торчащих в разные стороны и на первый взгляд волосы эти выглядели грязными и спутанными, но уже через пару секунд я понял, что все не так – это нечто сложное, причем такое сооружение из волос стоило, скорее всего, весьма дорого.
Но, конечно, не это поразило меня. Как я упоминал выше, меня буквально потряс взгляд ее больших голубых глаз.
Он выражал страдание и муку. И страх, но не страх от только что пережитого на дороге – это был глубинный и долговременный страх, скорее даже ужас от чего-то перенесенного недавно.
Язык мой тут же прилип к гортани – какие уж тут нравоучения… Я замолк, не зная, что сказать, а сказать ведь что-то было просто необходимо, ну, не бросать же человека в т а к о м состоянии…
И тут вдруг подал голос мальчик. Он внезапно обхватил мои колени, прижался к ним и крикнул:
– Папа! Папуля!
Я замер, не зная, что делать. Как-то машинально я погладил мальчугана по вихрастой голове и поднял голову, уставившись в лицо матери – что происходит, взглядом вопрошал я.
Она сделала шаг ко мне, приблизила лицо к моему уху и прошептала:
– Пожалуйста, не отрицайте, только не отрицайте! Я вам все объясню!
Я подхватил на руки мальчика, тут же крепко обнявшего меня и уткнувшегося лицом в мою шею, и сказал:
– Ну, здравствуй, с ы н о к!
Так началось то, что с большой натяжкой можно было бы назвать приключением. Увы, лишь первое, весьма короткое, время.
Предшествовало же всему этому следующее. Хотя нет, лучше уж я начну издалека.
Родился я в 1952 году в Азербайджане, в маленьком городке Хачмас, что на границе с Дагестаном. Для слабо знающих географию – это Северный Кавказ, побережье Каспийского моря и регион влажных субтропиков.
Отец мой – офицер, демобилизовавшийся по ранению в самом конце войны, приехал по эвакуации в Азербайджан, здесь женился, закончил вечернее отделение юрфака, и году эдак в 1960 мы переехали на его родину – в Западную Сибирь на Алтай.
В то время здесь полным ходом строились оборонные предприятия. Чаще всего они относились не к Минобороны, а к так называемому Министерству среднего машиностроения. Ну, была в СССР такая форма сокрытия от взоров мировой общественности части оборонной промышленности – называлась она «средним машиностроением».
Отец работал прокурором одного из степных районов Кулундинской степи, мама была учительницей.
Именно в Кулундинской степи были несколько озер, вода из которых представляла собой р а п у – так назывался раствор редчайших солей. На берегах озер быстро возводились секретные номерные химкомбинаты, работавшие, в частности, и с радиоактивными материалами. Все вышесказанное и определило мою судьбу. После окончания школы меня пригласили в райотдел КГБ и предложили поступить на учебу в высшее учебное заведения под названием КИП Минсредмаша.
Ну, а чему вы удивляетесь? Ведь были же КОС Минобороны в Балашихе под Москвой – курсы переподготовки офицерского состава, на которых фактически готовили профессионалов высшего класса для «Альфы», «Вымпела» и «Витязя»…
А наши курсы подготовки инженерного персонала Минсредмаша располагались в краевом центре Барнауле и готовили уникальных специалистов для работы в спеццехах и спецлабораториях химпредприятий Министерства среднего машиностроения… То есть фактически – на предприятиях оборонки.
О, это были очень своеобразные учебные курсы. Нас учили не столько собственно инженерному делу, сколько специфическим умениям быть терпеливыми, внимательными, хладнокровными. И по большому счету – бесстрашными.
Нам предстояло работать под землей, в защищенных свинцовыми стенами помещениях, и весь наш рабочий день состоял из следующих этапов.
Медосмотр – причем не формальный, как у шофера перед выездом на линию, а углубленный. Состояние здоровья перед спуском в шахту должно было соответствовать медицинским стандартам не менее чем на 99,98 процента…
Затем надевание спецкостюма. Этот этап включал проверку костюма сначала техником, затем каждым из нас, и только после этого мы обряжались в громоздкое одеяние, напоминающее скафандр глубоководника. Весь этап отнимал почти час времени.
Спуск в помещение спеццеха (мы называли этот этап «спуском в шахту») отнимал почти полчаса. По пути вниз проводилось дезинфекция костюма – обмыв его водой и сушка.
Работали мы по двое, причем один совершал все рабочие операции, второй был на подстраховке и кроме этого контролировал действия основного инженера – чтобы не перепутал показания приборов, правильно осуществлял регулировки аппаратуры. Ну, и в случае, если произойдет «ЧП» (например, вдруг потеряет сознание один из нас) второй был о б я з а н довести процедуру регулировки аппаратурных блоков до конца и только затем совершить все действия согласно аварийного регламента.
Непосредственно в лаборатории под землей можно было находиться не более получаса.
Основной инженер поочередно снимал показания приборов, сверял их с нормативными в журнале, делал запись. Если показания откланялись, следовал доклад наверх, где в это время находились представители конструкторской группы, те давали рекомендации по осуществлению регулировок, после чего оставалось пощелкать несколькими переключателями и повернуть некоторые тумблеры, приводя стрелки приборов в нужное положение.
За 5 минут до окончания 30-минутных работ ревела сирена и начинала мигать красная лампа. Инженер-дублер быстро проверял еще раз показания приборов, запрашивал разрешение на выход из помещения лаборатории и начинался самый мучительный этап – подъем. Он длился около часа, в это время костюмы снаружи несколько раз обрабатывались спецсредствами, высушивались, а перед выходом «из шахты» наружу внимательно исследовались механическими манипуляторами, снабженными различными приборами-искателями.
Если не было радиационного фона, химического заражения и еще бог знает каких опасностей, мы выходили наружу.
Из костюмов нас осторожно извлекали техники, и теперь уже наши тела тщательно «обнюхивались» датчиками. Затем нас обследовали врачи.
Далее следовал обед в столовой – рацион был выше всяких похвал! – и после часового отдыха нас вновь осматривали медики. Только после этого служебный транспорт развозил нас по домам.
На следующий день все повторялось, только теперь дублером был второй из нас.
Выходной день – воскресенье. В этот день в нашем подземном «бунгало» колдовали ученые – это был их день регламентных работ.
Каждые три месяца у нас был трехнедельный санаторий плюс неделя отпуска «для решения личных вопросов».
Каждые три года – двухмесячный отпуск (естественно, с обязательным трехнедельным пребыванием в санатории) и отдыхом на Черном море. Или – в другой местности, «по желанию заказчика».
Конечно, уже после нескольких первых смен нам становилось ясно, что все мы – смертники. Но что было делать?
На пенсию мы выходили в 35 лет, отработать «под землей» необходимо было 10 лет. Поэтому сразу после окончания учебного заведения КИП мы несколько лет работали наверху – изучали устройство костюмов, проводили тренинги по моментальному латанию порванной ткани скафандра, использованию спецмедикаментов (на бедре у нас была аптечка с десятком препаратов, причем каждый из них в случае необходимости нужно было колоть строго в определенное место тела.
Поэтому, когда через два-три года мы начинали работать под землей, мы могли себе оказать первую помощь столь отработанными движениями, что наверное, напоминали в это время не людей, а скоростных роботов.
То есть риск заражения, казалось бы, был сведен к «нулю».
Да и дипломы нам на руки не выдавали. В трудовой книжке, в анкетах указывалось «высшее инженерное образование», а дипломы свои мы в руках держали лишь несколько минут, когда нам их вручали, а затем представитель первого отдела забирал их и хранились наши документы об образовании аж в министерстве в Москве.
На руки нам их не выдавали даже после выхода на пенсию.
А пенсию нам назначало также министерство, и размер ее по советским-то временем был ого-го! Триста пятьдесят рублей.
О размере зарплаты умолчу, о точном месте расположения комбинатов – тоже. Ну, а какую продукцию выпускали комбинаты – мы, собственно, и не знали.
Так что в этот сентябрь мне исполнилось 54 года, причем на пенсии я был уже почти 20 лет.
Да, упомяну, что после 90-го года, когда Минсредмаш был упразднен, у господ демократов не поднялась рука лишить нас пенсии – наши деньги были размещены среди льгот чернобыльцев, «семипалатинцев» и прочих пострадавших.
Да к слову сказать, подобных мне пенсионеров-«минсредмашевцев» в живых осталось несколько сот всего. На всю огромную страну…
…Мы шли по пока еще пустынной аллее, мальчик весело бежал впереди, а вот его мама почему-то взяла меня за руку и теперь крепко держала меня. Помолчав какое-то время, я спросил:
– Как хотя бы звать моего сына?
– Ванечка… А меня – Евгения…
– Очень приятно… – я хмыкнул и в свою очередь представился: – Виктор.
Ваня тем временем вернулся к нам, снова обнял мои колени и спросил, вновь загоняя меня в тупик:
– Пап, ты никуда больше не уйдешь от меня? А, пап?
Я повернул лицо к Евгении. Она смотрела на меня с мольбой.
– Пожалуйста… – чуть слышно прошептала она.
Я подхватил мальчика на руки. Я прижал его к себе, понимая – нужно быстро что-то решать. И я сказал, прекрасно осознавая, что делаю глупость, что это – авантюра.
– Конечно, нет, Ванечка! Ну, если только командировки будут…
Так я попытался навести мосты к возможному отступлению. Увы, они чуть было тут же не обрушились. Потому что умненький мальчик принялся выпытывать, что такое командировки, а узнав – принялся скрупулезно уточнять сроки возможного отсутствия папы.
Я выкручивался, как мог. И разозлился на Женю, но когда Ваня вновь побежал вперед, она как-то сразу ссутулилась, глаза ее поблекли и она тихонько сказала:
– Первый раз вот так вот бежит один впереди… Как все дети.
Губы у нее задрожали и я прикусил язык. Однако, помолчав какое-то время, я не мог не спросить у нее:
– Женя, давайте все-таки объяснимся. Это же ребенок живой, не кукла какая-то. Что мы будем делать дальше?
Она остановилась, схватила меня за обе руки и спросила:
– Вы москвич?
Глаза ее светились надеждой.
– Нет, я проездом в Москве, но если нужно – могу задержаться.
И тут она сделала то, чего я ну никак не ожидал. Она обняла меня, прижалась ко мне и каким-то горячечным шепотом заговорила на ухо:
– Спасибо вам! Спасибо! Я все вам объясню! Вы поймете!
Подбежавший именно в этот момент коварный ребенок закричал во весь голос:
– Мама с папой целуются!
После чего «мама с папой» с пунцовыми лицами отпрянули друг от друга.
– Куда мы идем? – чтобы как-то сгладить неловкость, спросил я.
– Вот сюда! – Евгения, отвернувшись от меня и поправляя волосы, показала рукой на стоящий метрах в пятидесяти слева новенький красного кирпича дом какой-то необычной архитектуры. – Здесь мы с Ваней и живем. Пойдемте, я накормлю вас завтраком и все, наконец, объясню, хорошо? А вы расскажите о себе…
Я вздохнул, смиряясь с неизбежным.
– Ладно.
Часть 1-я.
Что выросло, то – увы!
Глава 1-я
Мы сидели на кухне напротив друг друга за шикарным столом (по-моему, красного дерева), прихлебывали мелкими глоточками горячий свежезаваренный чай, и молча разглядывали друг друга.
Было уже восемь часов, о чем только что сообщили боем за нашей спиной старинные часы, висевшие на стене огромной прихожей. Ваня спал в своей комнате на втором этаже этой странной квартиры.
Что я имею в виду? Размеры, двухуровневость, какую-то запредельную дороговизну всего, что находилось внутри. Для меня, провинциала и по большому счету – бедняка, это все, естественно, было странным.
Вообще-то странной была не только квартира. Странным был и дом, в который мы вошли получасом ранее.
Сооружение это напоминало собой овальной формы башню этажей этак на 15—20 – я считать не стал. Двери единственного подъезда были зеркального темного стекла и снабжены фотоэлементом – при нашем приближении створки разошлись и изнутри повеяло теплом.
Не смотря на то, что был всего лишь конец сентября, отопление здесь уже было включено.
По резиновой дорожке мы подошли к открывшимся створкам внутренней двери, и вступили в вестибюль типа банковского.
Вам приходилось бывать в вестибюле крупного европейского банка? Мне – нет, но я всегда представлял себе банковские вестибюли именно такими – просторными, ярко освещенными, с высоченными потолками и охранником в будочке за пуленепробиваемым стеклом.
Из соответствия увиденного моему представлению о банках выпадала лишь одна деталь – посередине вестибюля находилась круглая прозрачная шахта лифта, тянущаяся в неведомую высь и, словно металлической змеей, обвитая широкой винтовой лестницей, ведущей снизу вверх.
Ступени лестницы, выполненной из алюминиевого сплава, были накрыты ковром блеклого рисунка, но по высоте ворса – явно из разряда недешевых.
Увидев нас, пожилой охранник встал с места, вышел из своего помещения и, слегка склонив голову, сказал:
– С добрым утром, Евгения Борисовна!
– Здравствуйте, Иван Иванович, – ответила Евгения, а Ваня добавил: – Привет, дядь Вань!
Мы двинулись дальше. Я смотрел на увешанные картинами и горшками с растениями стены, и мне страшно хотелось наклониться и пальцем провести по мраморной плитке пола – плитки блестели и казалось, что на полу не было ни пылинки.
– Нам на третий этаж, нечетный, – сказала Евгения, протягивая руку к кнопкам лифта, но я придержал ее за локоть.
– Давайте по лестнице, – попросил я. Меня поразила фраза: «На третий нечетный – что, бывает третий ч е т н ы й?»
Поднимаясь по лестнице я понял – бывает! Еще как бывает!!!
Как оказалось, дом был спроектирован следующим образом. По одну сторону на каждой лестничной площадке было несколько квартир на каждом этаже, а вот на другой – двери квартир были лишь на нечетных этажах – 3-м, 5-м и так далее. Соответственно и блоков с кнопками в лифте было два – пользуясь блоком только с нечетными кнопками, можно было остановить лифт только лишь на нечетных этажах. Почему было так – я понял, когда мы вошли в квартиру номер три. Дверь ее была одна на всей стороне площадки, а сама квартира занимала два этажа, или, как принято говорить – была двухуровневой.
И никаких дверей на следующем этаже на этой стороне площадки не было.
Не хочется описывать величину прихожей, ширину лестницы, ведущей на второй этаж, высоту потолков и метраж комнат. Просто в какой-то момент я с грустью вспомнил свою квартиру в Барнауле, двухкомнатную, общим метражом что-то около 40 квадратных метров. Включая площадь лоджии.
Так как глаза у Вани слипались, я взял ребенка на руки и в сопровождении Евгении отнес в его спальню – на втором этаже.
Уложив мальчика, мы вышли и Евгения молча открыла дверь соседней комнаты.
Это была игровая. Видели детские комнаты в голливудских фильмах, ну, те, где полно игрушек, стоят роботы в полный человеческий рост, к потолку подвешены огромные ракеты и самолеты, и все такое прочее?
Тогда я умолкаю – все это было в наличии и здесь.
Да, забыл упомянуть. Перед тем, как заснуть, мальчик достал из-под подушки какую-то фотографию, поцеловал ее и засунул обратно. Кажется, я догадался, кто был изображен на этом фото.
А потом была душевая, завершилось же все чаепитием в столовой.
– Ну, что, Женя, давайте объяснимся, – сказал я, видя, что девушка старательно пытается не смотреть мне в глаза, отводя взор в сторону, – а то ситуация получается какая-то глупая. На фотографии у Вани в спальне – отец мальчика, верно? Мы что, так схожи с ним?
Она кивнула.
– Он, конечно, моложе, но Ване было три года, когда он исчез. Поэтому внешне папа для него – вы, да и я, признаться, когда он закричал первый раз «Папа!» чуть было не приняла вас за Леню.
Я решительно допил чай, со стуком поставил чашку в блюдце, и сказал:
– Вот что, Женя! Давайте все по-порядку.
Испуг из ее глаз так и не прошел, но она все-таки собралась с силами и вскоре я знал все.
Евгения вышла замуж рано – ей было всего девятнадцать, жила она с родителями, только-только поступила в художественное училище, где и влюбилась в одного из преподавателей – художника с претензиями гения, живущего в собственной студии на окраине Москвы и здесь же творящего свои шедевры.
Брак был, как сейчас принято говорить, гражданским, Евгения вышла замуж втайне от родителей и брата – просто однажды собрала вещи и исчезла. Естественно, ее нашли, но к тому времени молодая здоровая девушка уже была беременной, так что что-то отыгрывать обратно было поздно.
Сорокалетнему лавеласу-интеллектуалу ее брат начистил лицо – на том все и кончилось. А через год его сестра родила сына. И с этого начались проблемы.
Муж Леонид против постельных утех не возражал, а вот ребенок ему мешал. Сначала тем, что кричал, потом принялся ползать везде, даже там, где не надо – ну что было взять с Ванечки – дите!
Когда же в трехлетнем возрасте однажды Ваня, наверное, решив пойти по стопам любимого папы (нужно сказать, что Ваня действительно очень любил отца) – а может быть, решив папе помочь – воспользовался красками и кистями и в отсутствие Леонида и Евгении, которые вышли на полчаса в ближайший магазин, взял – и дорисовал начатую папой неделей ранее картину, разъяренный гениальный художник-авангардист просто выбросил мать и ребенка на улицу, крича:
– Это был мой шедевр! Вы – просто насекомые, вас давить надо!
И никогда не пустил обратно.
Здесь, (каюсь!) я почему-то подумал, что коль папа – художник-авангардист, то что там на его картине мог испортить трехлетний ребенок, слегка поводив кистью по начатому холсту?
По моему мнению, Ванечка просто не мог испортить картину авангардистского толка… Не имел физической возможности.
Через неделю брат Евгении Юрий приехал в студию за вещами, которые перевез в эту новую, купленную ранее им для сестры с мужем квартиру.
Сестра так и осталась здесь с Ваней, училище, не закончив обучение, бросила, а Леонид в ее жизни больше никогда не появлялся. А вскоре исчез из училища, из своей студии, да и вообще из Москвы.
Юрий как-то обмолвился при сестре, что навел справки и узнал, что Леонид уехал в США.
Ванечка же с тех пор стал ложиться спать только с фотографией отца под полушкой. Стал дерзить, не слушаться, требовать папу.
Например, наотрез отказался учиться читать – до сих пор он делал вид, что даже не знает букв алфавита. Впрочем, может, и действительно не знал. По крайней мере – всего алфавита.
Через год, в университете, в который она поступила учиться, Евгения познакомилась и вскоре близко сошлась со своим сверстником-студентом. Они стали жить вместе, Ваня, правда, его не признавал, словно чувствовал в дяде Вове некую гнильцу.
И действительно – студент оказался алкоголиком, начинающим наркоманом и вдобавок принялся распускать руки – нет-нет, да и ударит Евгению…
Однажды, придя пьяным, Владимир забыл запереть за собой входную дверь. Сразу, что называется – сходу, он принялся поучать Евгению, потом ударил ее по лицу, не заметив, что сзади стоял брат Евгении Юрий, неслышно вошедший следом. Юрий схваил студента за шиворот, выволок за собой наружу, и вот уже неделю дебошир не появлялся ни у Евгении дома, ни на занятиях в университете.
А вчера… Тут глаза девушки вновь налились ужасом, она сжала ладонями щеки и затрясла головой. Вчера в университете во время учебного спиритического сеанса кто-то шутки ради вызвал дух товарища, и голос Володи сказал, что его убила Евгения с братом…
После этого она побоялась ночевать дома, и вместе с Ванечкой поехала к подруге.
От нее-то они и возвращались сегодня утром… Как говорили раньше, в полном смятении чувств. Поэтому чуть не попали под машину…
Весь этот сумбурный рассказ, честно говоря, не сразу уложился у меня в голове. Ну, уехал муж, бросил сожитель, что-то там произошло на каком-то сеансе – откуда такая резкая реакция, этот страх, этот ужас на лице?
– Вот что! – сказал я. – Идите-ка вы к Ване, ложитесь к нему и постарайтесь заснуть! Дайте мне ключи – я схожу в магазин, на ближайший рынок, куплю продукты и приготовлю еду – я ведь заметил, что у вас в холодильнике шаром покати!
«И нужно зайти к моему братцу, сказать, где я нахожусь…» – подумал я, спускаясь в лифте. Надо же было освоить технику!
Я уже понимал, что крупно вляпался. Об этом мне прямо-таки вопило мое милицейское чутье.
Почему милицейское? Можно и рассказать.
Я узнал у охранника внизу, где ближайший рынок, заодно мы познакомились и я сообщил, что по всей вероятности, какое-то время буду гостить в третьей квартире.
Не спеша вышагивая по чистеньким тротуарам, я принялся вспоминать период жизни, связанный с милицией.
Глава 2-я
Все началось году эдак в 85—86-ом, когда во время очередного отдыха нас, сослуживцев, оказалось в санатории одновременно несколько человек. Молодые мужики, на отдыхе – естественно, мы частенько вечерами после ужина собирались в одном из номеров посидеть за бутылочкой и поболтать о разных разностях.
И как-то зашел среди нас разговор о неизбежно приближающейся пенсии и о том, кто чем будет заниматься после выхода на оную.