Дикий мед. Окончание рассказа «Птичка певчая»

Закончился сентябрь. Прошелестел листвой тихий листопад. Пролетело нежной паутинкой, под яркими солнечными лучами, которые уже не давали прежнего летнего тепла, бабье лето. Недаром эти недели в году называют бабьими. Ну, какое тепло от пожилого человека? Так, только блеск, в глазах, былое и думы… А вот к советам пожилых людей, можно иногда и прислушаться…

Наступила слякоть. Частые осенние дожди монотонно стали стучать по крышам почерневших изб. Замерла к зиме небольшая деревня с названием Чернушка, которая стояла вдоль речушки Вонил. В деревне насчитывалось около полусотни домов, а на её середине стояла, как и у большинства таёжных деревень, такая же, как и дома жителей, почерневшая от времени церковь.

Жили в деревне в основном пенсионеры и те семьи, которые могли как-то прокормить своих детей и жён. Но, иногда наезжали в деревню из разных мест «цивилизации» охотники, рыбаки. Среди всех этих приезжих был и пчеловод Сашка Гвоздёв. Так и теплилась в деревне жизнь, как у вдов, кто захочет – приласкает, но в большинстве выпадает им обида. Такова вдовья судьба… Такова, или ещё хуже, судьба русских деревень сегодня.

Правда, молодой парень Сашка Гвоздёв, останавливался не в самой деревне, а на хуторе Комарово, километров в четырех-пяти от Чернушки. Там он содержал свою пасеку. Таких хуторов при Советской власти, в каждом районе, были десятки, а в стране, десятки тысяч. Их пристёгивали к центральным усадьбам более крупных колхозов как отделения или бригады, так и жили люди в тайге, куда изредка наезжало районное и колхозное начальство. Приезжая, оно смотрело на всё, разводило руками, обещало многое и уезжало до следующего приезда. Жители таких хуторов привыкли ко всему, к тяжелой крестьянско-отшельнической жизни, работе и к приезжающему начальству. И казалось им, пусть от этого начальства пользы было им мало, но и без него, как без хорошего анекдота, было бы скучновато в этих местах.

Они знали главное, работать нужно для себя. Потому держали на своих подворьях коров, свиней, кур и прочую домашнюю живность. Занимались промыслом в тайге, рыбачили по таёжным рекам. Были и лошади в подсобном общем деревенском хозяйстве, для почты, или как "скорая помощь". На угодьях таких хуторов, крупные колхозы заготавливали сено, при помощи районной элиты, которую райкомы партии посылали в некоторые дни поры сенокоса, заготовленное сено свозили на центральные усадьбы к животноводческим фермам по осени или зимою. А иногда, брали над такими хуторами шефство разные районные организации, помогали кое-чем тамошнему населению. Только вот, хлеб на таких полях давно не сеяли хлеба. Забыли крестьяне шум тракторов, комбайнов… Знойные трудовые дни в деревнях. А вместе с этим и запах хлеба, спечённого в домашней печи. О которой, стонет Остерман по телевидению. Тоскует как сыч при совках о деревнях… Эх!.. Времена…

Дети, выросшие на таких хуторах, учились в районных школах, жили в пришкольных интернатах. Сами хуторяне, жили спокойно и кроме повседневной работы и всяких сельских забот, ставили в своих домах на печах брагу, домашнее пиво, а изредка гнали самогонку. Закусить, пока, было чем. Правда, вот деньги водились нечасто. На трудодень платили сколько, только чтобы хуторяне не забыли, какие они есть эти деньги в государстве. В обучении их детей помогали область, район и школа.

А когда прошумели девяностые годы двадцатого века, вся государственная система таких переплетений, а может быть преступлений, рухнула. Никто не вникал из правительства в их жизнь. Люди стали разъезжаться, кто куда как испуганные птицы с деревьев после выстрела. Так и опустели тысячи таких хуторов и деревень по России. Остались только пустующие строения, вид которых наводит на человека тоску.

В морозные и снежные зимы, по заброшенным подворьям и деревенским улицам бегали зайцы, лисы. Иногда проходили волки, осторожно принюхиваясь к бывшим жилищам людей и хозяйственным постройкам, где ещё не выветрился полностью крепкий устоявшийся запах домашних животных. В тех хуторах, где ещё теплилась кое-как жизнь, по вечерам, в какой-либо избе, собирались местные мужики и курили до потемнения в глазах самосад, который они садили и готовили к курению, в связи с подорожанием курева в магазинах центра, обсуждая разные события в мире и фильтровали разные постановления современного правительства в стране. Зачастую сравнивали жизнь при Советском Союзе и современную, но всё было так закручено властью, что и итог нельзя было подвести. Одно было ясно, как и при «Совках», им предлагают только хорошее будущее, чем-то схожее на загробную жизнь. Так и сегодня обещают. Словом – страна обещаний. Страна будущего! Никогда правительство не сказало,-…Вот, – возьмите… Только дай… Впереди пути, как они выражались, было не видно ни зги, как в накуренной ими избе, за что их ругали хозяйки дома.

Главное мужиков беспокоило то, что будет, если зарубежье откажет, по какой-либо причине, поставлять нам сельхоз продукты? Что делать будем? Чем кормиться будет народ? Вновь разрабатывать придётся поля, заросшие березняком и американским борщевиком? Наверно к НЭПу сворачивать нужно. Опять же, чем разрабатывать? Лошадёнок нет, тракторов тоже, разворовала всё колхозная и районная «элита» на металлолом. А семена на посевную где возьмёшь? Но кроме всего, нужно ещё полгода ждать урожая, сколько время нужно для этого?.. Но, как ещё и уродит земелька? Конечно, земля отдохнула за период десятилетий, и ждёт своего исконного хозяина, как здоровая физически женщина крепкого мужика. Твою мать!.. Это Россия,.. которая продавала всегда свой хлеб за рубежом… Конечно, и сейчас продаёт… Правительство хвалит урожаи в последние годы, но цены на муку и мучные изделия постепенно повышаются в России. А из чего пекут? Такую муку ранее хозяин не повёз бы домой даже на корма скотине. Господи! Но кинься к беде, то куда всё на хрен и денется. Было же при совках,.. голод сделали искусственно… Мастера…Как говорила когда-то жена Сталина, – …для этого, чтобы оставить такую страну как Россия без хлеба, ума много не нужно. Эх!…

Так наговорившись и накурившись досыта, они расходились по своим избам, по тёмным улицам, на которых, по указанию власти сельского поселения, было обрезано электрическое освещение улицы. Вокруг гуляла тьма… Гуляла она и в душах неграмотных крестьян. Ни медпункта, ни школы, ни клуба… Церковь и та пустовала, хотя оставшиеся в деревне мужики подремонтировали её немного, словно пугаясь старых грехов своих уже умерших родителей, которые когда-то и разорили её. Эх!.. Особенно пугались, ночного крика сычей… Русь бескрайня!.. Русь страшная своими бунтами… Говорил когда-то великий писатель.

Интересно, но даже некоторые киноартисты и режиссёры сегодня это заметили. Надысь, показывали по телевизору, как один из столичных режиссёров приехал на один из опустевших хуторов России и пытался выяснить у сотрудника районного АТС, звоня по путинскому телефону, которые по его указу поставили на сегодня в каждой деревне, – …а куда же люди подевались из опустевших изб? – спросил он. Наверно приехал посмотреть место съёмок, для своего очередного кинофильма-пасквиля на советскую власть. А тут,.. вдруг,.. на тебе, людей нет в таких местах и хуторов не стало при современной власти… Дома-то хиреют без хозяев, разваливаются. А телефон стоит среди пустых жилых домов, алея своей краской, словно алый флаг при совках у бывших сельсоветов.

Что ему ответили – неизвестно. Не сказали в телекамеру. Возможно, послали его на другой хутор,.. посчитали его за ........., мол, ты что, не знаешь, что хутора Неелово давно уже нет и в помине?.. Вот, повесил он трубку на рычаг, как-то ещё уцелевшего таксофона, в этом пустынном месте и призадумался у своего дорогого японского внедорожника марки – "Колхозамяма". Так, прикидывая перед камерой из себя плакальщика и поборника за исчезающими деревнями, хуторами по российским просторам и уехал к себе на «троекуровскую» свою усадьбу, где есть и пилорама и лес под рубку и дома и " приписные" крестьяне… Всё это является его собственностью. Конечно, он родименький не знал и ему никто не подсказал, что, по этому щекотливому вопросу, нужно звонить в Москву. Наверно не грамотным был… Однако, стоит же у идеологической власти… И Героя Труда получил сегодня. Так и сидит дома, крутит свои «бесогоны»… Такое возможно только в России.

По такой причине, на заброшенных крестьянами хуторах, пахотная земля быстро зарастает побегами берёз, сосен и елей. Но более интенсивно от всех деревьев разрастается борщевик, завезённый сюда коммунистами из-за рубежа. Вот какую память они оставили после себя будущим поколениям крестьян, ни вырубить, ни уничтожить. Что стоило спихнуть, сорвать всё, что символизировало правление коммуняков? А вот борщевик… в память народу России подаренный ими на века, задача для всех будущих поколений. Напрасно, напрасно сегодня правительство снизу и доверху не уделяет этому растению должного внимания…напрасно. В будущем времени борщевик раскинет свои корни не только по деревенским угодьям, но и в города залезет. Дышать нечем будет – аллергия… Будет хуже НАТО… В августовские дни стоит он дубами, выше роста человека, с большими зонтами на стволах. Одним словом – зонтичное растение… Не стало человека в этих местах, не стало и полей, где подкармливались; боровая дичь, лоси, медведи, кабаны, на овсах и картофельных полях. Ушел человек, ушла и большая часть живности тайги. Да и как им жить, везде страшные пожары. Иными словами, произошло перераспределение природных кормовых баз согласно основному ЗАКОНУ ЖИЗНИ. Оно ведь как? В России – коллективизации, индустриализации, электрификации, химизации, инновации, модернизации… А что дальше будет?.. Целый круговорот, спираль, – а воз и ныне там… Да что там Россия… На всей планете идёт кровавый передел территорий, того и гляди, Третья мировая война грянет.

Вот такой бесхозный бывший хутор и облюбовал для пчеловодства Сашка Гвоздёв. Завёз пчел, мастерил улья, делал и бортни, разводил пчел и имел неплохой доход. Оно так и есть, когда человеку не мешает правительство и не указывает ему, как нужно хозяйничать, а особенно, не грабит его, то и жизнь движется. Нет же, плановость… До планировали… До грабили… А как же, с чего больше эти трутни будут жить? Вот и дожились…

Сашка, наведывался из пасеки в деревню Чернушку в основном за продуктами питания в магазин, а также, немного подрабатывал из-за уважения к людям деревни, подвозил им на своей худенькой технике выписанный пенсионерам лес на дрова. Всё же, основная его работа заключалась в пасеке. Основные деньги зарабатывал по уходу за пчелами. Жители деревни уважали его, за хороший нрав и отзывчивость. Чаще он бывал в деревне зимою, когда его пчелы, как он говорил,– спали. А всё лето трудился до пота на пасеке. Ясное дело, русский мужик он трудяга… жаль таких всё меньше и меньше в России. Вынуло правительство что-то из души мужика, как говорят, – вместе с водами выплеснули и новорождённого. А может и нужно кое-кого выплёскивать, а то рождаются разные там трансгендеры. Господи! Слово – то какое? Да что там говорить, работы нет, а если и есть то, не платят, а за что купишь трактор, косилку, и всё остальное?.. Вот и хозяйствуй… НЭП в сельском хозяйстве необходимый. Обратиться в банк… боятся… Там полный беспредел… Воровать?.. Нет…

В деревне, клуб и церковь не работали, все жители проводили вечернее время у телевизоров. В тёплое время года, местные и в масштабе государства узнанные новости, обсуждали на пятачке у частного магазина Любки Макиной, где неизменно, почти в любую погоду, под накрытием бывшей автобусной остановки, с которой ещё не содрали полностью металлическую крышу, сидел старик дед Иван. Лет ему было уже за девяносто, а то может и за сотню. Хотя выглядел и древним, но было в нем что-то молодцеватое для его годов. В росте высокий, мослоковатый, выправка – ещё куда тебе?!… Глаза дерзкие, карие. На голове шапкой росли седые с прочернью густые волосы без единой залысины, и такая же была коротко подстриженная борода, только черные брови не имели седого окраса. И ходил он и летом и зимою, почти всё время, без головного убора. Что-то было в нём цыганское. Все звали его почтенно – Иван Михеевич. Одежда на нём была завсегда чистая, знать следил за собою, или может быть тайно, ухаживала за ним какая-то сердобольная старушка, а может и бывшая когда-то его дролечка.

Был он уроженец и почти постоянный житель деревни Чернушки, если не считать его ранее годовые отлучки из деревни. Пропадал внезапно и так же неожиданно появлялся. Его, словно магнитом, тянуло что-то в эту заброшенную и, казалось, забытую Богом деревушку.

Каждый из старожилов помнит его неотъемлемо от своей жизни, как куранты на московской башне.

Поговаривали о нём, разное… Одни говорили, что он де, после революции, перед войною, водил где-то в лесах и по дорогам банду, и золота у него закопанного в лесу уйма и сейчас. Другие, доказывали, что он угодил когда-то в тюрьму, за то, что увёл жену у какого-то НКВДэшника… Потом сбежал из места заключения на фронт. Только сельский совет знал, сколько имелось у него наград за войну, а явно он не носил их. Разные слухи ходили о нём. Только старожилы знали точно одно, баб и девок, в зрелые годы, он любил страх. И они его тоже. Наверно понимал он в их толк, как цыган в кобылах… А по его редким словам, когда он иногда проговаривал их сам, чуть подвыпивши, можно было сделать умозаключение – умел он в молодые годы делать из баб вытяжки, а из девок – сыромятину. С того времени, наверно много корней с его кровью протянулось по Чернушке, и близлежащих деревенькам, а может и по белому свету. Да и как могли девки и женщины пропустить мимо себя такой редкостный экземпляр в те годы, когда он был моложе? Подобно тому, как будто они проходят мимо прилавка с галантереей, руки так и тянутся пощупать, проверить, прикинуть…

Никто не знает толком сегодня о том, кто из жителей только Чернушки, может оказаться ему сыном или дочерью, внуком или внучкой, сам он был молчун в этом вопросе. За то наверно и любили его девки и бабы в молодости. За красоту, силу мужскую и молчание. Говорить он много не любил, только в беседе произносил, – "гм",.. "да",.. и "нет"… А когда остарел, прекратил свои внезапные отлучки из деревни и стал посиживать днями у магазина на остановке, не пошел в дом престарелых.

И боже сохрани, что бы принял он от жалостливых баб или девок, какое-то подаяние. Только благодарил их за то, и учтиво, своей огромною ладонью, осторожно отталкивал подающее ему. Никогда не пил на халяву, хотя почти и не употреблял вовсе спиртного, а когда местные мужики распивали водку присел рядом с ним на остановке. Он только произносил своим трубным голосом, – … вредно для мужиков сиё зельё… Баб любить вам ещё надоть…

Загадкой было ещё одно. Поговаривают местные сегодняшние девки и бабы о том, что когда пройдет мимо него какая ни- будь красивая молодая бабёнка, или зрелая девка, он,.. как прогладит своими глазищами по ней с головы до пят, то женщина, или девка, отойдя от него метров на десять, почувствует себя легко, легко, как очищенная от всех грехов после церковного причастия… Ну, это уже наверно бабьи выдумки. Хотя,.. бабы, они чувствуют всё заранее… Конечно, невзирая на его древний возраст, вся женская часть деревни имела к нему простой женский интерес и уважение, вместе с этим, любопытно разглядывая из-под бровей этого последнего из могиканина из качественного племени мужчин. И где-то глубоко, в их грешных душах, зрел простой вопрос, – за что же его любили раньше так женщины и девки?.. Хотя, известно, за что могут до самозабвения любить женщины мужской пол, так обусловлено ЗАКОНОМ ЖИЗНИ от его начала, так будет и до Пришествия… Как говорят,– …жизнь – как есть.

Всяко поговаривают. Как говорила когда-то Л. Гурченко, царство ей небесное – дерёвня!.. Но с женщинами был молчалив и никогда им не грубил. Относился к ним, тоже с большим почтением, как и они к нему.

Так и поживали люди в этой деревни, ни шатко, ни валко, – кто как?.. Притупились в жителях все инстинкты, когда-то привитые царями, коммуняками, остался один – инстинкт выживания, и очень редко раздастся иногда крик новорожденного ребёнка в этом захолустном месте, всё же бывает… Природа… Ночи долгие и тёмные… К тому же, часто отключают электричество в деревне, а бабы и девки никак не упустят такого внезапного выходного.

******

Бабушка Катя, бывшая учительница местной школы, Екатерина Ивановна Строгова, встретила Клаву в своём доме приветливо. Дома, за чаем, всё глядела на внучку, не сводя с такой красоты глаз, всё спрашивала, – а как то? Как другое?.. Узнавала она красоту женскую Строговых, которая передавалась из поколения в поколения женщинам. Подружились они с первого дня. Клава стала для бабушки незаменимой во всём и в делах домашних и в беседах. Наезжала несколько раз к ним и тётя Оля, дочь бабушки. В разговорах, прошлое не ворошили. К чему? Прошлого не воротишь, а теперешнее – нужно беречь. Хотя, наверно, Тётя Оля всё-таки шепнула бабушке что-то о событиях в Ваймасе, по поводу Клавиных приключений. Ну,.. да бог с ней!.. Ей тоже нужно было излить свой испуг за то время, когда Клава размахивала пистолетом у горбатого носа дяди Ибрагима в её доме. А кому, окромя матери, это можно рассказать?

За несколько месяцев жизни в деревне Чернушке, Клава похорошела ещё больше, то ли от того, что женщиной стала, то ли от спокойной жизни. Нет, не раздобрела она, как большинство женщин в замужестве, просто, в её глазах можно было уловить теплоту женщины, и горели они спокойствием, добротой, а во всей её фигуре стёрлась подростковая угловатость. Словом – была в самом соку. Многие местные мужики, проходя мимо неё на улице, после встрече с приветствием, оборачивались и подолгу глядели ей вслед, потом, сдвинув головной убор на глаза, чесали затылки, и покряхтывая уходили по своим делам.

Даже дед, Иван Михеевич, однажды спросил у молодых парней, которые вертелись у магазина соображая на "мерзавчик,"– … откуда такая красота появилась в их деревни? Те ответили ему, чья она, а потом, смеясь, наверно зная ранешний уклон деда по жизни, предложили, – …а что Михеевич, засылай сватов… Он посмотрел на них, по-разбойничьи сверкнул глазами, только что не засвистал, а вот всё-таки гикнул, но наверно не так, как в молодости зычно, – гм-м!.. И только. По всему видимо, узнал он в ней кое-кого и мысли зашевелились разные у него в седой голове, но он умел молчать.

Природа… От неё никуда не денешься, как и каждый человек, на склоне лет, от своих грехов, проделанных за свою жизнь. Таков основной ЗАКОН ЖИЗНИ на Земле. Он, иногда, правит большими массами людей, даже супротив их желаний. Вот и родилась наверно когда-то пословица в миру, – …против закона, не попрёшь… Только бы добавить было к этим словам ещё одно слово – ОСНОВНОГО ЗАКОНА ЖИЗНИ, а не бумажного, человеческого. А может, и было такое слово, при пословице, да потерялось, стёрлось… У нас ведь как? Много "стиралок" в широких штанах на резиновых подтяжках… Способные выполнить заказ… Как говорилось, – … мы реки вспять повернём… Не дай-то Бог!… Они и так, эти реки, сегодня бедокурят…Да и не только реки, вся природа мирская словно взбесилась, а люди,.. люди и те пуще. Словно соревнуясь, – кто –кого?

Всё же все человеческие законы, попирали люди не раз, в разные тысячелетия, а вот ОСНОВНОЙ ЗАКОН ЖИЗНИ – нет. Попробуй, попри зиму или землетрясение. Нет. Ума и силы таковых не дала человеку природа, а то он такого наворочал бы… Хуже вулкана. И так уже достаточно его проделок. Земля и та гудит иногда почему-то. Но человек, он такой, послушает со страхом это гудение и скрежет и продолжает всякую пакость творить на ней, как и раньше.

Вот в таких условиях современной жизни, бывшие деревни перешли в разряд хуторов, а дальше куда? Неизвестно… Правда, они-то не гудят… Но, есть такое слово, страшно произнести – к вымиранию… Ишь.., какое слово, больше подходит для людей… Да оно и не диво, в таких деревнях и хуторах люди живут,.. только кое-кому наверно не ясно…

По приезду в Чернушку, когда пал на землю снег, в один из зимних вечеров, Клава попросила бабушку рассказать ей о её родителях, так как тётю Олю она просила ранее, но та не успела, или не рассказала почему-то умышленно об этом ей.

Бабушка Катя, немного помолчала, словно размышляя над чем-то, потом поднялась со стула, подошла к ней, где она сидела на старинном сундуке, погладила нежно её по голове, как когда-то в детстве и попросила, – ну-ка, освободи мне внученька крышку сундука… Когда Клава пересела на стул к столу, бабушка открыла массивную крышку домашнего схрона и достала небольшой узел из белого платка. Опустила крышку, присела на сундук, после чего позвала её, – иди Клавушка, садись рядом. Степенно развернула узел, достала старинные и почти современные семейные фотографии разных годов.

По поводу её появления на свет божий, бабушка сообщила следующее: родилась её мама, Мария Борисовна Рочева, а в девичестве Маша Строгова в деревне Чернушке, выросла, красавица несказанная была из себя, как и ты. После, как подросла, вышла замуж за парня из посёлка Ваймаса – Павла Рочева. Павел тоже был видный из себя, как говорят – не из последних парней… Красивая пара была… Получили они квартиру в Ваймасе, пол-щиткового дома для лесников. Маша работала точковщицей на верхнем складе, значит в лесу, там, где заготовляли лес бригады мужиков.

Одним словом, замеряла дневную кубатуру древесины, заготовленной бригадами за время рабочего дня. Муж, тоже работал в лесу… Вот они, – и бабушка показала ей старую, чуть пожелтевшую от времени фотографию. С фотографии смотрела на неё молодая пара в бедненьком подвенечном наряде. Клава сразу узнала свою маму, так как, умерла она при ней, и она запомнила её, а вот лицо мужчины, стоящего с ней, видела впервые. И сегодня, разглядывая маму на фотографии, поняла то, что она, Клава, есть копия мамы. Разве что в ней добавилось со стороны, ещё что-то диковатое, цыганское. Бесшабашно весёлое и одновремённо отчаянное и дерзкое. Конечно, в данную минуту, пока она не знала, что и вправду у неё есть в жилах цыганская кровь.

Бабушка продолжила свой рассказ, – прожили они больше четырёх лет, как муж и жена, только детей не давал им Бог. Потом, муж её Павел, уехал на заработки, где-то в южную часть России. Спустя четыре месяца возвратился. Но Маша, жена его, а твоя мать, была уже беременная тобою. Как всё произошло, никто не знал, но всё же нашелся кто-то из людей, что рассказал всё Павлу. Да тут и рассказывать нечего,.. факт налицо – мужа нет дома четыре месяца, а жена понесла.. Вот только встал перед Павлом вопрос – кто подсобил ему обрюхатить его жену? Конечно, доброжелатели нашлись и в этом вопросе…

Он ничего не спрашивал у жены, а однажды, немного подвыпил, и пошел в общежитие сезонных рабочих, в котором жили разной национальности мужики и парни. Там, встретился с указанным кем-то ему молдаванином, по фамилии Боксанов, звать – Георгием. Значить,.. пошли они "говорить" за общежитие… Так и нашли, только на утро, мёртвого мужа Маши, Павла Рочева, истёкшего кровью от удара ножом в живот. Подлый был удар и от ножа и от жены его Маши, моей дочери, а твоей мамы… И бабушка тяжело вздохнула, крестясь, продолжила, – может от такого греха, и она пожила на белом свете недолго… Тут она замолчала ненадолго, вытерла кончиком белого головного платка свои глаза и спустя минуту продолжила, – … после следствия, того молдаванина, Георгия, осудили на девять лет. А как родилась ты, то твоя мама дала тебе фамилию – Боксанова и отчество, Георгиевна… Я, когда-то давно, спросила у неё,– зачем так сделала? На что получила короткий ответ,– как есть, так и записала дочь… И ни кто не знал, любила ли Маша этого молдаванина, или просто поимела связь, что бы родить себе ребёнка, так как от её мужа, Павла, четыре года детей не было. Позже, она стала сильно болеть, этим,.. как его? Раком… И померла уже при тебе. Тогда и взяла тебя на воспитание твоя родная тётя Оля, а моя старшая дочь. Вот как всё было…

В доме повисла тишина, только слышно было тиканье часов на стене, да где-то в тёмном углу дома у печи слышно было песню сверчка, исконного хозяина почти всех рубленых жилищ человека.

Когда бабушка закончила повествование, Клава спросила её,– так я что, на половину русская, на половину молдаванка? Выходит так,– почему-то с горестью, произнесла та ей в ответ…

После молчания добавила, – приходил он, молдаванин, как освободился из лагеря, но твоя мать не стала даже разговаривать с ним. И упросил он меня, что бы я показала ему его дочь, тебя Клавушка. Высмотрел он тебя, когда я вела тебя из школы… Подарки дал мне заранее, чтобы ты не проговорилась при матери… Больше я его не видела.

Вот и весь сказ внученька, – степенно произнесла бабушка. Давай спать будем ложиться, и она привстала из сундука, вновь положила в него узел с фотографиями и разными бумагами, закрыла на нём крышку, потом шагнула к углу, где висели иконы, несколько раз перекрестилась, прошептала,– …побеспокоили мы с тобою всех их,.. мёртвых, перед сном… Спите,.. земля вам пухом! И вновь наложила крест на своё немного морщинистое лицо, которое по всему видимое было очень красивое в далёкой молодости, как и у всех женщин рода Строговых.