Телефон с тихим дозвоном

© Ярослав Полуэктов, 2015

© Я.Полуэктов, дизайн обложки, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

– Бима! Вот начерта мне шедевры. Я в отличии от других проектирую функциональные вещи с минимумом так называемой красоты. А если гости теряют у меня свои очки, телефоны и перчатки, то это не мои проблемы. Пусть они – хоть сам господин Спутников – городской голова наш в области социально фантастического радио. Ха-ха-ха!

– А помочь Кирюхе не хочешь? – мелко осаживает Бим.

На что получает от Ксан Иваныча конкретный, интеллектуально развёрнутый как на защите, ответ.

– А это тем более, брателло, не моя проблема. А проблемы разных там спящих в моём холле, на моём диване, на моём же двадцатилетии… – и тут же уменьшил значение праздника, добавив: «хоть и фирмы, а не моё». А хоть бы и Кирюха. Он не особенный. Мне что? Я ему кто, розыскной пёс? С запахом бензина, блин! Пусть приходит, звонит себе сам по своим симкам, и сам пусть ползает под диванами. Если есть хвост, так пусть задерёт. Пусть пёркнет разок, если так легче. Я… сибиряк. Спасатель. Архитектуры! Я разрешаю и пёркнуть для ловкости сыска, и спрыснуть отпечатки. Пальцев, пальцев. Я сам что ли буду… Ага! Нашли Генерального… под столом! На карачках. Ха! Координаты пусть ищет… хоть что пусть ищет… через Гугел свой… в милицию надо? Заяви. Милиция напросится – пусть тащит – пожалуйста!… ЦРУ – так зови с радостью в душе! Без заднего смысла. Только заранее: бумаги надо припрятать. Я и коньячку всем выставлю, посидим, порассуждаем. Уборщицу треснуть в нагнутой позиции – пожалуйста, если это нужно для пользы. Пёсик кошечку… знаю-знаю, сам видел… Это помощь реальная. А искать… мне… – и Ксан Иваныч пусканул весёлый пучок искорок из обоих глазок – искать увольте. Сами пусть… Какой у них род, у этих тварей… во множественном числе? Еслив в городе… та-та-та, – Ксан Иваныч отбил ногой ритм, подпевая, – с золо-тыми воло-сами, та-та-та, с доро-гу-щими ду-хами… А, вот! Милицейская волна, блин! Хорошая волна.

Что-то ещё крутанул.

– А вот и нет: библейская с оккультной, в процессе написания… ха-ха-ха! маршрута, буля-адь1! Как у нас. А помнишь…

Бим всё помнит. С солёными сухариками. ПМЖ называется. Сотни тысяч километров намотал, вокруг земной оси, и расписание уж поменять нельзя… Нет, четырнадцать всего… А хорошо мы покатались… И активно, как ведущий реслинга: «Р-р-родяги бр-р-ридорожнава-а-а пр-р-радио! Буля-адь!»

Ксан Иваныч продолжает крутить приёмнику уши.

– Ксань, убавь музыку. Ни хероса я тебя не слышу, – защемился Бим.

– На-ка, хлебани супериора, дорогой друг мой Порфирий, – в отместку сказал Ксан Иваныч.

Правильная отместка. Почаще бы так мстил!

Про третий волшебный глаз, которым рекомендуется пользоваться теперь человечеству, он под супериорчик забыл, и потому не пользует, хоть и любит треугольнички, особенно равносторонние. Камеру здравого смысла игнорирует всегда, даже еслив в трезвом лбу.

В районе БлЪдского Шлюха ищи трезвых!

Шишкарь телепатического раздражения – гипофиз у Ксан Иваныча не особенно развит. Да он и не нужен в этой простейшей ситуации. И пуск у него давно не работает. Лет уж тысяч тридцать назад как стал побаливать, а нынче вовсе атавистически утерян. Путешествовать по иным мирам Ксан Иваныч не собирается, подстраиваясь под массу глупого человечества. Он далеко не Стивен Кинг, а напротив – противник его, и живёт механически на руинах непонятой своей жизненной музыки. По мере возникновения проблем решает проблемы. Но не загодя, тем более не впрок. Его догонят. Он недооценивает догоняющих. Всемирный потоп, который обещает наслать в назидание начитанный Кирьян Егорович, он игнорирует: ему на свой век сухопутной территории хватит. А дети пусть сами разбираются. Он их родил, и этих двух запусков достаточно. Он желает им космического счастья. А Кирьян Егорычу…

– Билайны его и Мегафоны… – Это он знает не понаслышке. – Да мне пофигу они. Провайдеры эти!

– Операторы, – поправил Бим, запив супериор нашей горькой. Бим оригинален как всегда. Он будто в пьяном путешествии на заднем сиденье. Развалился на диване, скрестил ноги, и дёргает одной изредка, будто тукает по янычарскому барабану, извлекая бас, а другой творит рудиментарные финтиклюшки, поддающиеся его мышечному сознанию в переводе на ножной язык.

– Да пофигу. Мне чужие телефоны вообще пох!

Так по-интеллигентному и совершенно справедливо высказывался Ксан Иваныч – директор проектной фирмы «Шарик Е. Г.».

Да вы его знаете по ЧОЧОЧО. Это он опять. Только уже дома и много позже ЧОЧОЧО.

И это всё – правда. С бумажным вариантом этого самого Чочоча как проистекает любовь его – точно не знаем, а вот с честностью и открытостью Ксан Иваныча не поспоришь!

– Позвольте с Вами согласиться! – прошептал бы Тритыщенко относительно телефонной утери Кирьяна Егоровича, если бы дословно знал версию Ксан Иваныча, доставая по приползу с юбилея из своего насквозь кармана чужие очки, чужие ключи с чужими отмычками и такой же подозрительной важности чипы, – ему тоже нах чужое… – А вот ведь как сложилось…

Присматривается. Достаёт из целлофана… – какой же Псёкрев ему всю эту шутку подготовил? кто упаковал к выносу пачку «Донского табака»?

Вот уголок подвёрнут. Вот бычок задумчиво скособочился в ямке, над ним ещё один приткнулся. Явно Кирюхино добро. Он запасливый человек и докуривает обычно до самого фильтра. Он любит исключительно донской табак, когда вдруг заканчиваются деньги. Это обычно случается в концах месяцев.

Тритыщенко может понять экономию тринадцати рублей, против, к примеру, винстона. А только зачем дотла докуренное складывать в одну пачку с целыми ещё изделиями?

– А затем, – это думает уже Кирьян Егорович на всякий случай, – чтобы Тритыщенко было о чём пожалеть, если вдруг, когда он проснётся ночью, и ему станет скучно без сигаретки, и ему придётся обыскать весь дом, чтобы найти заначку. То: вот у него пачка. Он её найдёт и откроет, и увидит сверху кладбище погорельцев. И он поплачет вначале, а, может и сматюгнётся как сумеет. А сумеет. Он тоже человек, хоть и с докторской степенью зазнайства. А потом вдруг на всякий случай шоркнет сверху… ну-у-у, ковырнёт ногтевой лопаткой – стричь их замасленному от пят художнику – бесполезное дело: ножнички маникюрные от этого акрила и даже от масла – если в три слоя – тупятся, а других инстру'ментов нет. Так что обнаружит он ногтёвым способом и горку мертвецов, и неначатое даже под окурками, не игриво начатое и брошенное, а свежачок, просто присыпанное. То ли по ошибке, то ли из радости любви к Тритыщенке это делается. Или от шутейного страха: не подаришь, мол, не простят. Все обязаны любить его, ибо он звезда первой порновеличины и трижды доктор художественных наук с такой же трёхпёzдной книжкой «О перспективе древних и сейчас», которую он сам и написал по какой-то горькой пьянке, превратившейся в марафон, называемым в народе обыкновенным запоем, но у художников, уж извините, это называется творческим полётом, вдохновением, наитием. В конце концов это можно назвать пинком Пегаса. Можно сравнить со спустившейся к нему с неба Истиной, которую ещё надобно обдумать, а покамест вступившей с ним в глубокие морально-эстетические отношения голубого спектра клана ФЦ… Испортив при этом немало выдернутых – из книг по искусству – иллюстраций, испестряя их какими-то линиями, закорючками и числами, не уступающим по сложности чертежам пустыни Наски… Матерясь и споря то с какими-то варварами с германского художественного Олимпа, то с древними греками, которые по мнению Тритыщенки испортили искусство перспективы на столетия вперёд. А то и с самим с собою чокаясь… В зеркале с отражением, и находя на бренном своём теле не существующих в природе зелёных вшей с хвостами и рожками.

Вот так выглядело дело.

– Ему бы только имя своё поменять и глаз добавить. – Это поясняет уже автор. – Один-то глаз у него почти не видит. И от того приходится чаще обычного вертеть шеей. Шею он прячет под шарфом, чтобы неслышно было позвоночного скрипа.

А на самом-то деле он далеко не святой, хоть и уважает это дело, ибо святые ему денег приносят, на которые он живёт.

Тут у него переклинит; и он возрадуется.

Тогда и вспомянет добрым словом Кирьяна Егоровича и Бима, которые Тритыщенке – друзья, хоть и в разной степени хитрого притворства. Но посыпать Тритыщенку золотым порошком напускной сердечности могут оба одинаково недурно.

– Кто засунул в мешочек прибор, где в одном предмете прохуjарилка – стержень с загнутым кончиком, как потешный предмет «Ч» вокруг пояса у чёрного индийского старца, где хуjарилка-трамбовка и ложечка-ковырялка? – думал первоначально Эвжений. – Неужто моих рук дело? И прихвачены мною по нечаянности? Чёрт, чёрт! Да как же можно так мне – такому важному, в отцы годящемуся – упиться, чтобы чужое от своего не отличить. Как же так хладнокровно носиться по офису и хватать со столов всё, что хоть как-нибудь похоже на его вещи?

И Тритыщенку сначала прихватило намёком, потом схватило полностью, что аж до красноты и согнутия в поясе. А после он перевёл дух. И даже как мятежник, закончивший своё дурное дело снятия голов с обидчиков династии Тритыщенков, смахнул пот со лба.

– Уф, это всё последыши с того конченного без подробностей раза…

А после: стоп! А вдруг специально подложены ему эти предметы? Развернулась душа… ну, допустим, у Бима, а вещи-то не его, а чужое подарить – это ж хлебом не корми! И… держи, друг Тритыщенко, это всё тебе, дорогой…

Такая версия Тритыщенку устроила больше, чем умышленная экспроприация. – Вот же суки! Подметнули ворованное! Отвечай, мол, теперь. Тонкий какой ход! Вот же какие подлючие мужичонки. А я их за голубчиков держал…

Не может он к себе пришпилить факт кражи по признаку нечаянной совокупности совпадений. Задумчиво помешивает художественные растворы, дует пригорелым запахом с как будто кухни, и дело-то как-то движется медленнее, чем нужно, и чаще спотыкается об необходимую доску, которая назвалась бы порогом, как бы не была так высоко расположена, потому что за ней спрятаны отопительные трубы. Так он расстроен лишними ему теперь предметами.

Ещё вариант суки: хитрая эта собака – сам Кирюха. Может он сам и подарил, а вовсе не Бим добрячок-простачок, а теперь жалко стало, вот и наговаривает, и клянчит вещички назад по совсем голодранной причине.

– Да быть такого не может, – подумаете вдруг вы, чтобы ключи и чипы от своего дома дарить.

А вот и может! Не такие это уж и обязательные вещи, как может по глупости показаться. Ведь дубликатов ещё никто не отменял, так? Так-то так, да всё равно будто бы жалко. И даже порой хочется вернуться обратно в Москву, так как только в самолёте вспоминаешь, что телефон-то оставлен на столе в столичной их гостинице полторы звёзд. И тратишь очередную пачку купюр, чтобы только увидеть свой обожаемый телефончик с музычкой, будто это любимая девочка и снова хочет тебя так, будто за пару часов соскучилась.

(Так потрись об стол, где вы вместе откушали рыбьих клиторков с пizдёшной формы и величины устричками. Ей богу, поможет!).

Или ненаглядные твои очки смерть как потребовались, ибо без них у тебя и работа-то на родине вдруг не склеится оттого.

Белиссимо, не нужно так высоко задирать на неё ногу, ты же не собачка, а старый кобель, а девочка не просто сучка. Она может искусно извиваться моделью и красиво пищать «о-о-о-о» и по-иностранному «йе-е-е!», хоть и не испанская певичка за сценой.

Что, думаете певички не трахаются за сценой?

Ага! Бестолку нам втирать. Мы русские – все подряд театралы и меломаны. Даже из деревни. Просто им надо показать театр и музыку. Мы так воспитаны природой: ловить всё и даже трахаться на лету. А наша аморальная разведка знает всё и про всех! Даже и про тебя, читатель!

Мы, конечно, немного пошутили.

Это такой литературный приём вовлечения в народную культуру.

Нет, не обязательно это всё! Пыль, ветерок времени.

В доказательство теории ненужности ему дурацких подачек кладёт Тритыщенко всё это автоматически проявившееся в его мастерской добро на холодильник. И, совсем немного постаравшись, забывает напрочь.

Кирюхе, считает он, достаточно того, что его изобразили в ресторане на стенке – в качестве средневекового героя. А похож, сволочь, вышел. Пожалуй-что лучше всех его друзей, прописавшихся на стенке в акриле. Проживёт эта роспись с десяток лет, если бренд не сменится.

Ему вообще хотелось эту историю забыть, а чтобы ещё отвлекаться на поиски жертв… Что вы! Пусть жертвы, а это явно не он сам, пусть эти не сами

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Если кто-то тут подумает, что «буля-адь» в устах Бима это замаскированная «блядь», то есть слегка матерное слово, употребляемое нынче повсеместно, за исключением тех серьёзных организаций, где все мужики в пиджаках, то он здорово ошибётся. Бим с сотоварищами давным-давно – с одной енисейской поездки – уже договорился, что «буля-адь» это такая большая рыба по сравнению с «блядью», которая тоже рыба, причём любая, но маленькая. И не обязательно с Енисея, откуда этот термин пошёл в мир. У «буля-ади» ощеренная пасть с двурядными зубами. Она похожа на пиранью, только гораздо габаритней. «Блядь» же – это любая маленькая рыба, но только та, которая поймана и, более того, вытащена на берег. Во всех остальных проститутских случаях, автор, жалея читательские уши, пишет благополучное слово «блЪ», как у дьякона Протопопа, во времена которого цензуры не было, зато при удобном случае могли запросто отсечь руку.