- -
- 100%
- +
Глава 1: Возвращение мёртвой
Испанское королевство, средиземноморское побережье, лето 1652 года от Рождества Христова.
Солнце стояло в зените, раскалив черепичные крыши города Аликанте до состояния печных изразцов. Порт, обычно шумный, словно вымер в час священного полуденного отдыха — сиесты. Лишь ленивые мухи вились над лужами протухшей рыбьей требухи. Воздух, густой от запаха соли, тины и жареного миндаля, дрожал маревом.
В этот вязкий полуденный сон ворвалась небольшая шхуна. Она причалила к молу почти бесшумно, лишь сухо щёлкнули причальные канаты да тоскливо скрипнула сосна мачты. Матросы, смуглые люди с мозолистыми руками и в промасленных безрукавках, перебросились парой коротких фраз на смеси итальянского и испанского наречий, после чего по трапу, гулко отбивая шаг, сошёл на берег молодой человек.
Первое, что бросалось в глаза — его стать. Высокий, ладно скроенный, с широкими плечами атлета и тонкой талией фехтовальщика. Одет он был бедно, но опрятно: тёмно-серый камзол без кружев, поношенные сапоги из мягкой кожи, на боку — шпага с простой рукоятью. Правильные, чёткие черты лица: прямой нос, ровный подбородок, лёгкая улыбка на губах. Глаза большие, карие, смотревшие на всё с искоркой юмора.
Волосы он носил длинными. Модники при дворе так уже лет двадцать не делали. Но юноше, казалось, не было до этого дела. Чёрные, как смоль, они падали на плечи. Пересекала их короткая, абсолютно седая прядь над левым виском. В те суеверные времена такую отметину считали дурным знаком: будто сама судьба метит ею тех, кому выпало великое горе или страшная вина. Глядя на неё, даже видавшие виды матросы тревожно крестились и сплёвывали через плечо, от греха подальше.
Впрочем, пугала не столько прядь, сколько ноша юноши. На правом плече он держал обитый чёрным сукном гроб.
Вслед за ним, кряхтя, сошёл его спутник — пожилой человек невысокого роста, коренастый. Одет он был ещё беднее: выцветший плащ, шляпа, надвинутая так низко, что под полями угадывались лишь хищный нос и жёсткая седая щетина. В каждой руке он нёс по кожаному баулу. Возможно, слуга или старый дядька, что растил этого юного силача с колыбели.
Они встретились взглядами. Старший показал глазами в сторону пыльной улицы, уходящей от порта вверх, к богатым кварталам. Юноша, чуть поправив свою мрачную ношу на плече, согласно кивнул.
Редкие прохожие — старуха в чёрном покрывале, что тащила кувшин с водой, да сонный стражник, прячущийся в тени арки, — провожали их недоумёнными взглядами. Ещё бы: солнечный блик, скользящий по чёрному бархату гроба, в этом ослепительном сиянии жизни смотрелся дьявольским наваждением. Юноша с живым любопытством разглядывал кованые балконы и вывески лавок — он явно никогда не бывал в этом городе. Старик же, наоборот, окидывал улицы холодным, оценивающим взглядом, особо обращая внимания на богатые дома.
Наконец они остановились перед домом, который скорее можно было бы назвать дворцом. За высоким забором из грубо тёсаного камня, увитым диким виноградом, угадывался двухэтажный особняк с зубчатой башней. Герб над воротами, высеченный из розового мрамора, не оставлял сомнений в знатности хозяина.
Юноша, не выпуская гроба, взялся за тяжёлое железное кольцо в пасти бронзового льва и ударил трижды. Звук гулко раскатился по пустынной улочке.
Долго не открывали. Наконец за дверью раздалось гулкое шарканье туфель. Заскрежетал засов, приоткрылось маленькое окошко, забранное частой решёткой, и оттуда выглянули два заспанных, воспалённых глаза старого дворецкого.
— Что надо? — прошамкал он сиплым со сна голосом. — Сиеста, с ума вы сошли...
Молодой человек, всё ещё держа на плече гроб, произнёс спокойно, но с лёгким, певучим говором, выдававшим юг Италии:
— Объяви господину дону Хайме, что я, Алессандро Фальконе, принёс тело его дочери, доньи Анны, да упокоит Господь её душу.
Глаза в окошке округлились. Дворецкий уставился на гроб, потом перевёл взгляд на странную седую прядь юноши, перекрестился, после чего окошко с грохотом захлопнулось. Внутри послышался топот убегающих ног и испуганный шёпот.
Прошло не более пяти минут, показавшихся вечностью. Дверь распахнулась, и парочку впустили внутрь. В прохладных сумерках передней, где пахло воском и ладаном, их встретили полдюжины слуг в чёрных ливреях, с лицами, бледными от ужаса и любопытства. Когда двое слуг попытались подхватить гроб, юноша отрицательно покачал головой.
— Не надо. Я поклялся матери: до самого порога церкви её будут нести только мои руки.
Их провели вглубь дворца через длинный, сводчатый коридор и вывели в большую залу, увешанную картинами в тяжёлых рамах из чёрного дерева. Тут были и библейские сцены, и батальные полотна. По знаку дворецкого двое слуг принесли простую дубовую скамью, на которую и водрузили гроб.
Через несколько минут в конце залы скрипнула дверь.
Вошедших было двое. Мужчина и женщина. Обоим далеко за пятьдесят. Оба в чёрном, без единого украшения, если не считать золотого распятия на груди у госпожи. Мужчина — хозяин дома — был ещё крепок: широкие плечи, военная выправка, суровое надменное лицо, изрезанное шрамами. Его волосы, некогда чёрные, тронула обильная седина, но одна прядь у виска была совершенно белой. Его взгляд, твёрдый и властный, сейчас метался между гробом и гостем.
Женщина, судя по всему, супруга хозяина дома, когда-то, должно быть, была очень красива. Возраст не пощадил её, и под глазами проглядывали тёмные круги, а у губ залегла горькая складка. Но осанка осталась горделивая, как у истинной грандессы. Только пальцы нервно перебирали край чёрной шали, накинутой на плечи, да взволнованный взгляд не отрывался от чёрного гроба.
Юноша почтительно, по всем правилам, но без унижения, склонился в глубоком поклоне. Его голос, мягкий и низкий, звучал с явным сицилийским говором.
— Меня зовут Алессандро Фальконе, — произнёс он. — Я прибыл из Палермо. Пять лет назад моя матушка, — тут он чуть запнулся, — отошла к Господу. Умирая, она взяла с меня клятву, что я отвезу её тело в отчий дом, дабы прах упокоился в земле предков. Она передала мне письмо и наказала вручить его лично в руки дону Хайме или донье Элеоноре. А если их уже нет в живых, то кому-нибудь из ближней родни. Сразу выполнить её желание не получилось, практически сразу в бою с турками погиб отец. Ныне я держу путь в университет Саламанки, дабы постигать науки, как хотел батюшка, и решил, что негоже более откладывать священный долг.
Пока он говорил, хозяин и хозяйка не сводили с него глаз. Изучали каждую черту: разрез глаз, форму подбородка, губ. И каждый раз их взгляды останавливались на седой пряди. Точно такая же была у хозяина дворца.
Закончив, юноша приблизился к господину и протянул сложенный лист плотной бумаги, запечатанный сургучом. Дрожащей рукой дон Хайме сломал печать, развернул письмо. Супруга, позабыв о приличиях, припала к его плечу, жадно вчитываясь.
Мёртвая тишина залы нарушалась лишь всхлипами, которые становились всё громче.
Алессандро стоял неподвижно, как изваяние, опустив очи долу. Его спутник-дядька, словно тень, замер у двери, положив руки на баулы.
И вот тогда, когда дочитаны были последние строки, подписанные знакомым, полузабытым почерком, хозяйка не выдержала. Слёзы, долго сдерживаемые, потоком хлынули по её впалым щекам. Дон Хайме же стоял недвижимо, только рука, сжимавшая письмо, мелко дрожала, да побелели костяшки пальцев. Он молчал долго, глядя на гроб, потом перекрестился и глухо вымолвил:
— Двадцать лет мы не знали о её судьбе. Двадцать лет жили надеждой.
И только тогда, отвернувшись к стене, старый воин позволил себе смахнуть слезу — одну, — после чего посмотрел на юношу.
В первой строке письма, выведенной дрожащей рукой их дочери, пропавшей двадцать лет назад вместе с кораблём, что вёз её к жениху, было написано: «Дорогие мои родители. Это ваш внук, Алессандро...»
Поздно вечером, отослав всех домочадцев, дон Хайме с Алессандро сидели одни за большим столом при свечах. Только в углу, не вмешиваясь в беседу мужчин, расположилась донна Элеонора и что-то вышивала, постоянно бросая взгляд на неожиданно объявившегося внука.
Свечи оплывали, оставляя на подсвечниках длинные восковые наплывы. Тени метались по стенам, оживляя батальные сцены на гобеленах, и в этом дрожащем свете старые раны на лице дона Хайме казались глубже, чем были на самом деле. Он держал в руке бокал, каких не делал ни один человеческий мастер. Стекло — если это вообще можно было назвать стеклом — переливалось в свете свечей мягким, живым отсветом, и в глубине его, казалось, застыло сияние лунной ночи. Ни единого пузырька, ни малейшего помутнения — только гладкая, прохладная поверхность, которая струилась в пальцах, словно застывшая вода, навсегда пойманная в эту удивительную форму. Форму, которую не повторить ни одному стеклодуву мира, потому что делали её не люди. Эльфийская работа. В каждой грани, в каждом изгибе чувствовалась рука мастера, способного вдохнуть жизнь в прозрачную гладь, превратив её в нечто большее, чем просто стекло.
Дон Хайме держал бокал бережно, почти не касаясь пальцами хрупкой ножки, и в этом жесте чувствовалась привычка человека, который знал цену редким вещам и умел ценить красоту, даже когда всё остальное в его жизни давно поблекло и утратило прежний блеск. Красное вино, тяжёлое и густое, как кровь, плескалось в бокале, и гранд смотрел сквозь него на огонь свечи, будто надеясь разглядеть в этой багровой глубине ответы на вопросы, которые мучили его двадцать лет назад.
— Твоя мать была чудесным ребёнком, — начал он, и голос его, привыкший отдавать приказы, вдруг стал тихим, почти человеческим. — Настоящая отрада родителям. Послушная, весёлая, её звонкий смех делал этот дом самым счастливым местом в мире. Красотой она пошла в донну Элеонору и даже превзошла её. Мы надеялись, что Анну ждёт долгая и счастливая жизнь.
Алессандро слушал, не перебивая. Он сидел напротив деда, и только пальцы, сжимавшие ножку бокала, чуть заметно побелели. В углу бесшумно двигалась игла донны Элеоноры, но вышивка, казалось, не продвигалась ни на стежок.
— Партия, которую я ей подобрал, делала наш род одним из самых могущественных в королевстве, — продолжал дон Хайме, и в его голосе послышалась старая, давно выгоревшая горечь. — Знатностью мы не уступаем королям, а вот богатство наши предки сохранить не смогли. Да, на военной службе у обоих Филиппов — и третьего, и четвёртого — я хорошо проявил себя, был приближен к трону, наши дела поправились. Но брак твоей матери вознёс бы нас на ещё большую высоту. Дело оставалось за малым.
Он сделал долгий глоток, и кадык его тяжело двинулся под загорелой, изрезанной морщинами кожей.
— Когда настало время, я отправил дочь к жениху. Но корабль, на котором она поплыла, пропал. Как я корил себя, что доверил её жизнь столь непостоянной стихии, как море. Сколько денег потратил, чтобы узнать хоть что-то о её судьбе, но всё было тщетно. Я смирился.
Он поставил бокал на стол и уставился на пламя свечи.
— Да, мой сын, твой дядя унаследует богатое наследство. Но если бы Анна вышла замуж, он стоял бы по праву рядом с королевским троном. Наше имя гремело бы на всю Европу, а знатнейшие семьи христианского мира почитали бы за честь породниться с нами.
Донна Элеонора, не поднимая головы, отложила вышивку. Её руки, тонкие, с поблёкшей кожей, бессильно упали на колени.
— Впрочем, я не привык опускать руки под ударами судьбы, — голос дона Хайме снова обрёл твёрдость. — Когда король Филипп Четвёртый призвал меня и предложил возглавить нашу австралийскую армию, я понимал: это ещё один шанс. Дети короля мёрли один за другим. Судьба династии вызывала всё больше опасения. А австралийские эльфы могли дать снадобья, способные вдохнуть жизнь в порченную близкородственными браками кровь Габсбургов. Ты же знаешь — длинноухие цепко держат нас на привязи своим волшебным зельем. Я согласился не раздумывая. Заслуга в продолжении рода короля позволила бы мне не только подняться на ещё одну ступеньку, но и, чем чёрт не шутит, подвинуть всесильного Оливареса и занять его место.
Алессандро подался вперёд, и в его карих глазах был виден живой интерес к рассказу деда.
— Ты многое знаешь об Австралии? — спросил дон Хайме.
— Откуда? — усмехнулся юноша. — В своём захолустье нам не до дальних земель. Так, кое-что рассказывали знакомые моряки. Да и то больше байки для ушей, чем правда.
— Вот и я не очень представлял, в какой гадюшник влезаю, — сказал старый гранд, и в его голосе прозвучала тяжёлая, давно выстраданная умудрённость. — Самомнения длинноухим не занимать, да и что скрывать — знают они поболее нашего, особенно во всяких зельях и выведении животных. Но это не помешало им передраться хуже, чем нам с голландцами и англичанами, несмотря на свою хвалёную мудрость и бессмертие.
Дон Хайме налил себе ещё вина, не предложив внуку. Впрочем тот и не ждал.
— Мы решили сделать ставку на самое большое и сильное королевство — Эрин Линд, — продолжал старый гранд. — Сначала всё шло хорошо. Наши терции вдребезги разбили миф о непобедимой фаланге горных эльфов, а артиллерия повыбила их гигантских троллей. Мы вышвырнули захватчиков из лесов королевства и пришли на их землю. Но как только упёрлись в горы, начались проблемы.
Он с силой сжал бокал, и вино плеснулось к краям.
— Горные твердыни королевства Эред-Нимрайс, оснащённые турецкой и голландской артиллерией, нам оказались не по зубам. Не лезть же в степи и пустыни, где царствовала птичья кавалерия Гонд-Кхарна, нам хватило ума. Получился тупик. Никто не мог взять верх. То мы у них отобьём какую-нибудь мелкую крепость, то они нашу.
В углу донна Элеонора чуть слышно вздохнула. Её пальцы, белые и тонкие, теребили край вышивки.
— Но вечно продолжаться так не могло, — дон Хайме понизил голос, словно боялся, что стены дворца имеют уши. — Не знаю, что уж предложили китайцам, но они ударили нам в спину. Фронт посыпался, и наши армии покатились назад. Снова шла резня под кронами лесов, только теперь, кроме горных и степных эльфов с турками и голландцами, на нас навалились и китайцы. Запахло поражением. Мы напрягали все силы, в ход пошли последние резервы. Заповедные рощи, которые эльфы берегли столетиями, вырубались под корень и превращались в непроходимые засеки. А там, где лес кончался и начиналась степь, в ход пошёл огонь. Сухая трава вспыхивала в считанные мгновения, и ветер нёс пламя на многие мили, оставляя за собой лишь чёрную, выжженную пустошь. Враг не находил здесь ни укрытия, ни пропитания — только пепел.
Он замолчал, глядя куда-то в темноту за окном, где за высокими стенами дворца спал город, ничего не знавший о том, что творится на другом конце света.
— И тут мы с королевой решили применить старое средство: хочешь победить врага — бей в голову, — он перевёл взгляд на Алессандро, и в этом взгляде, усталом и тяжёлом, мелькнуло что-то похожее на усмешку. — И мы предложили горным и степным переговоры. А чтобы те не особо кочевряжились, намекнули на серьёзные уступки. Половину я сам не понял каких, но для эльфов это было важно. В общем, наживку они заглотнули, дело осталось за малым — подготовить ловушку.
Дон Хайме отпил ещё глоток, и вино в бокале дрогнуло, отразив блик догорающей свечи.
— Оказывается, при конфликтах у длинноухих принято встречаться в каких-то специальных местах, что-то вроде священных. Мы сразу прикинули, в каких именно может состояться такая встреча на высшем уровне. Выходило, что три варианта. Дабы не рисковать, ловушки оборудовали во всех трёх. Всякие эльфийские варианты — с ядом, засадой — отбросили сразу: противнику они прекрасно известны. Решили не мудрствовать и просто заложили под каждым местом бочки с порохом. Заряд не пожалели — рвануть должно было так, что если не убьёт, то оглушит всех кто окажется рядом. В данной ситуации, оно и к лучшему, живой король-пленник лучше, чем мёртвый.
Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то звериное, хищное — то, что не исчезает даже спустя годы.
— В общем, провернули. Притом получилось даже интереснее, чем задумывалось. Ловушку, оказывается, не только мы готовили, но и нам. Вожди горных и лесных приехали первыми, с оговорённым количеством воинов. Мол, всё по-честному. А когда двинулся отряд с нашей королевой — как они думали, — по нему неожиданно ударила конница степняков. Притаились, оказывается, в каких-то пещерах неподалёку. Вот только наша королева в лагере осталась, а уничтожили не её, а обманку — фальшивую королеву.
Он помолчал, глядя на внука.
— Ну мы тогда с чистой совестью мину и взорвали. Рвануло знатно. Поубивало многих, в том числе короля горных. Степной, что характерно, выжил. Изувечило его сильно, но ты же знаешь, наверное, — на эльфах заживает, как на собаках. Впрочем, конечностей и глаз у него стало меньше.
Алессандро слушал, не отрывая взгляда, и в его карих глазах отражался неровный свет свечей.
— Именно тогда я и захватил самый ценный трофей, — сказал дон Хайме, и в голосе его вдруг появилась странная, почти благоговейная нотка. — Корону короля Орофера из Эред-Нимрайса. Её эльфы потом долго искали, буквально всё перерыли. Ценность она для них неимоверную имеет. Но я её сразу, как нашёл, на свой корабль отослал, чтобы их маги её не учуяли.
Он посмотрел на бокал в своей руке, потом перевёл взгляд на внука.
— Корона и правда красоты неимоверной. Ничего красивее в жизни не видал, а я, поверь, видел многое — и созданное людьми, и эльфами.
— И что, она сейчас у вас? — спросил Алессандро, и голос его прозвучал тише обычного.
— Да, Алессандро. Хочешь посмотреть?
— Конечно хочу!
Дон Хайме отставил бокал и поднялся из-за стола. Он уже немного покачивался от выпитого вина, но держался ещё твёрдо — старая военная выправка не подводила даже после лишнего.
— Ну пойдём, покажу. Только запомни: это страшная тайна. Ни одна живая душа про неё знать не должна.
Алессандро встал и, глядя деду прямо в глаза, произнёс твёрдо и спокойно:
— Клянусь памятью моей матери, честью моего рода и своей шпагой, что никому и никогда не скажу ни слова о том, что увижу этой ночью. Да лишит меня Господь Своей милости, если я нарушу эту клятву.
Дон Хайме внимательно посмотрел на внука, потом кивнул и направился к выходу из зала. Алессандро пошёл следом, и только в углу, у своих пяльцев, донна Элеонора проводила их долгим взглядом, но не проронила ни слова.
Они прошли по длинному, слабо освещённому коридору, миновали анфиладу комнат, где в полумраке угадывались тяжёлые дубовые шкафы и портреты предков. Дон Хайме шёл уверенно, не спотыкаясь, и казалось, вино вовсе не коснулось его ног. Наконец он подошёл к массивной двери в конце коридора, и они вошли в его кабинет.
Здесь пахло кожей, старыми книгами и чем-то ещё — сладковатым, пряным, неуловимым. Дон Хайме зажёг свечи на письменном столе и подошёл к высокому шкафу из чёрного дерева, отодвинул его с усилием, и за ним открылась дверца, вделанная в стену. Он снял со своей шеи тонкую серебряную цепочку, на которой висел маленький, искусно сделанный ключ, и открыл замок.
— Идём, — сказал старый гранд.
Они вошли в небольшое помещение без окон. Вдоль стен тянулись полки, уставленные шкатулками, ларцами, свёртками. Сверху, с потолка, свисала масляная лампа, которую дон Хайме зажёг от свечи. Жёлтый свет залил комнату, и Алессандро увидел сокровища.
Здесь было всё: золотые монеты в открытых сундуках, инкрустированные драгоценными камнями кубки, старинные медали, китайский фарфор, турецкая сабля с рукоятью из слоновой кости, какие-то диковинные статуэтки, свёрнутые в трубки карты. Но главное место, в самом центре, на отдельной полке, занимал металлический ящик — массивный, с каким-то хитрым замком.
Дон Хайме надавил на тайную кнопку — механизм внутри громко щёлкнул, и крышка ящика откинулась.
Алессандро невольно затаил дыхание.
На бархатной подушке, вбирая в себя свет лампы и возвращая его сотнями огней, лежала корона. Чёрное серебро, из которого она была сделана, казалось живым — оно переливалось, струилось, меняло оттенок в зависимости от того, под каким углом падал свет. Ни одного драгоценного камня — только тончайший, филигранный узор, напоминавший очертания горных пиков, покрывал её обод. Узор был таким сложным, таким точным, что казалось, человеческая рука не могла бы его повторить. Словно сама природа вырастила эту корону на вершине скалы, а не выковал мастер.
— Господи... — выдохнул Алессандро.
— Да, — тихо сказал дон Хайме. — Я тоже так сказал, когда впервые увидел.
Он не торопил внука. Алессандро стоял, вглядываясь в корону, и на его лице было то самое выражение, которое старый гранд помнил по себе — смесь восхищения, благоговения и странной, необъяснимой тоски. Словно глядя на эту вещь, созданную нечеловеческим умением, понимаешь, как мало ты сам значишь в этом мире.
— Она тёплая, — сказал удивлённо Алессандро, коснувшись короны. — Я думал, металл должен быть холодным.
— Может, и должен, — пожал плечами дон Хайме. — Но этот — нет. Может, потому, что корона волшебная.
Они молчали. Лампа мерно горела, и корона на бархате казалась живым существом, уснувшим на время, но готовым в любой момент проснуться.
— Красивее я ничего не видел, — тихо сказал Алессандро, и голос его звучал так, будто он говорил сам с собой. — Никогда.
Дон Хайме усмехнулся. Он был доволен. После чего закрыл крышку ящика, повернул рычаг, и механизм снова щёлкнул, запирая сокровище.
— Ну, хватит на сегодня, — сказал он. — Идём спать. Завтра нам с тобой предстоит долгий и важный разговор.
Они вышли из потайной комнаты, дон Хайме задвинул шкаф на место, и в кабинете снова стало тихо. Только свечи на столе догорали, оставляя на подсвечниках последние восковые наплывы.
— Спокойной ночи, дедушка, — сказал Алессандро у дверей комнаты, которую ему отвели.
— Спокойной ночи, — ответил дон Хайме. И добавил, глядя на тёмный коридор, в конце которого, где-то далеко, спала донна Элеонора: — Спокойной ночи, мальчик мой.
Он постоял ещё немного, прислушиваясь к шагам внука, потом медленно побрёл в свои покои, и в пустом коридоре старого дворца слышались только его тяжёлые шаги да тихое, едва уловимое дыхание стен, хранивших тайны, которые не расскажешь ни за один вечер.
По ночной улице испанского города шли два мужчины, каждый из них нёс по кожаному баулу. Выйдя из боковой улочки в порт, где не было ни души, они сели в лодку. Молодой мужчина с длинными чёрными волосами и с седой прядью на левом виске сел за вёсла и не спеша погрёб в сторону моря. Старший, коренастый, сел на скамью и разглядывал удаляющийся город. Уключины, обильно смазанные жиром, практически не издавали звука, так что всё происходило в полной тишине, и только шум волн не давал ей стать абсолютной.
Когда они выплыли за границу мола, молодой произнёс:
— Знаешь, Санчо, я до последнего не верил, что твой примитивный план заполучить сокровища с помощью мёртвой бабы выгорит.
— Не только, Алессандро. А письмо от Анны, написанное её почерком? А твоя обесцвеченная прядь? А твои повадки, как у дона Хайме, которые ты разучивал целый месяц? Какой же он примитивный? Мой план был гениален и изящен, но не примитивен. Во дворце всё прошло без приключений?
— Да. Дон Хайме долго мне рассказывал о моём великом будущем, которое он обеспечит. Когда вино с зельем подействовало и он заснул, мне осталось только забрать у него ключ от тайной комнаты и загрузить баулы сокровищами. Я даже ключ ему на шею обратно надел.
— Не жалко было уходить? Ведь ты мог стать аристократом и обрести влияние и богатство.
— Мне это не нужно. Да и прожить чужую жизнь, вечно опасаясь разоблачения... Нет, увольте. Впрочем, старики мне понравились. Я даже прощальное письмо им написал, что очень их люблю, но моё призвание — сражаться с турками. Так что на их деньги куплю военный корабль и прославлю своё имя на всё Средиземноморье.
— Ну ты и скотина, врать-то зачем?