- -
- 100%
- +
– Дальше я не поплыву с тобой. Не надо, чтобы меня видели чужие люди. Вот, возьми – она протянула ему мешочек, наполненный отборным жемчугом.
– Нет! Ты что? Не надо! Зачем? – Максимиллиан отвёл её руку.
– Мало ли какие у тебя будут нужды! Ты же знаешь, для меня он не имеет никакой ценности, а тебе может очень пригодиться.
– Я бы хотел сохранить твою дружбу – это единственное ценно, ведь ты спасла мне жизнь, а значит, я твой должник!
– Я буду приплывать к тебе – иногда. Ведь ты не сможешь найти мой дом. А я буду посылать тебе сообщения с чаячьей почтой – видишь, эта чайка уже запомнила тебя, она же доведёт тебя до самого дома, и запомнит адрес… А жемчуг возьми, не обижай меня, пусть это будет началом твоего благополучия.
– А если я захочу что-то передать тебе?
– Тогда возьми вот этот свисток и свистни в него – чайка прилетит и возьмёт твоё письмо… Лара протянула ему свисток, сделанный из крупной жемчужины. Она сама сделала его, как в детстве делала свистки из абрикосовых косточек: для этого надо было долго тереть ребром косточки об мокрую каменную ступеньку дома, где она жила маленькой девочкой…
Следующая неделя была спокойной и размеренной. Эль Треко выздоравливал медленно. Хотя внешних повреждений на ноге уже не было, ходить он ещё не мог. Зато все вечера напролёт они проводили в разговорах. Его многое интересовало из жизни Сирены, но больше всего он расспрашивал её о жемчужных полянах – как это возможно: собирать жемчуг, словно урожай! По его просьбе Лара показала ему содержимое своих сундуков, а там были не только уникальные по величине и красоте жемчужины, но и старинные золотые монеты и украшения, чаши и массивные уборы, которые она находила во время своих прогулок в местах, где лежали полузанесённые песком остовы давно затонувших кораблей. Один разговор запомнился ей надолго.
– Представляешь, какая могла бы быть у меня замечательная жизнь! – Он просто размышлял вслух – Ты насобираешь жемчуг, я куплю землю у моря и большой дом, специально для тебя прикажу построить стеклянный павильон с бассейном и выходом в море… И больше никаких проблем!
– Но сирены не живут в бассейнах! – рассмеялась она. – Я не аквариумная рыбка! И сколько же тебе надо жемчуга для счастья? Ведь чтобы жить в роскоши, как этого хочешь ты, нужны постоянно пополняющиеся запасы жемчуга!
– Да, пожалуй, мне для этого нужна ручная сирена… А ты ведь не из таких?
– Нет! Таких сирен не существует в принципе. Мы дружим на равных, но не приручаемся и не служим никому…
Прошло ещё несколько дней, и Лорелея, вернувшись с корзиной, полной консервированных деликатесов, которые долго собирала в кухонном отсеке одного из бесплатных торговых подводных центров, не увидела Эль Треко в гроте. Она поставила корзину на пол и огляделась. Где же он? Снова спустилась в воду, обплыла вокруг своей скалы, и неожиданно увидела его, быстро спускающегося с вершины ко входу в грот. Когда она поднялась по ступеням в свой дом, он лежал на своём обычном месте.
– Ты сегодня задержалась, – приветствовал её Эль Треко.
– Уплыла дальше обычного. Ходила за продуктами, – ответила она, – а как ты провёл день?
– Как может провести день прикованный к постели человек? Смотрел на море, спал, думал о том, о сём…
– А ты не пробовал вставать? – спросила она.
– Пробовал. Не смог. Нога болит нещадно…
– Что делать? Придётся ждать выздоровления, – спокойно сказала Лара.
Прошёл ещё день, другой. Но в гроте Лары поселилась неправда, а это было для неё невыносимо. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не сказать мужчине, что видела его на вершине скалы. Но останавливало её только то, что это был его шанс, и он должен был его использовать. В этом она не хотела ему помешать.
И ещё несколько обманных дней прошло. Лорелея ушла проведать стадо своих ламантинов, там вчера появились четыре новых телёнка, чему она была очень рада. Осмотрев коровок, Сирена увидела на боку одной глубокую царапину – корова старалась отщипнуть молодую веточку кустарника с очень острыми шипами, вот и поранилась. Лара позвала её к своему гроту, нужно обработать царапину жемчужной мазью, а баночку с лекарством она сегодня позабыла взять с собой. Ещё пара медлительных белянок увязалась с ними – у ламантинов сильно развито стадное чувство, а ещё они очень любопытны. День был тёплый, но пасмурный, не торопясь, сирена с коровами тронулась к дому.
Вынырнув из воды, когда её скала была уже в зоне видимости, Лорелея залюбовалась заревом, пылающим над водой. И в следующую секунду поняла, что это не лучи закатного солнца бьются в серебристой зелени – ведь солнце скрыто за облаками! Это пожар, и её остров охвачен огнём! Сирена нырнула, и поплыла к дому так быстро, как только могла. Ведь в гроте находился Эль Треко, и надо было спасать его от огня. Она взлетела по ступеням и остановилась в недоумении. В покоях всё было вверх дном. Кресла и столы опрокинуты. Исчезли сундуки с золотом и жемчугом, серебряная посуда, подсвечники… Следы волочения сундуков вели из комнат к ступеням… Лорелея выглянула за порог. На вершину скалы взбегала протоптанная тропинка – было видно, что по ней поднимались часто. У начала тропинки лежал коробок с несколькими оставшимися целыми спичками. А на значительном удалении от острова Лорелеи виднелась лодка, плывущая к стоящему на рейде большому кораблю. Зрение Сирены позволило ей отчётливо разглядеть среди гребцов сидящего на сундуке Эль Треко… И тогда вся картина происшедшего сложилась перед её внутренним взором. Пират давно готовился к побегу с её острова. Именно – к побегу. Он высчитал время, когда корабли проходят мимо этой неприметной скалы. Перетащил всё, что ему казалось ценным в доме Лорелеи, ко входу. Забрал всё, что смог – и солонки, и чернильницу – на полу осталась фиолетовая лужа от выплеснутых чернил, и чашки, снял даже портьеры и гобелены со стен – ведь они были расшиты жемчугом! И, увидев корабль, поджёг растительность на вершине скалы – подал морякам сигнал бедствия! И моряки по закону морского братства пришли к нему на помощь…
Лорелея почувствовала, как у неё в горле расправляет свои смертоносные крылья Песня сирены, и двумя руками зажала себе рот… Он всего лишь использовал свой шанс, как его мог использовать только пират – обокрал приютивший его дом! И это возымеет свои последствия – ей не надо вмешиваться. Да и в лодке вместе с Эль Треко были люди, которые пришли на помощь к терпящему бедствие! Они приплыли на сигнал тревоги, который он подал, запалив пламенем кустарник и деревья на её скале…
Снова оглядев свой разорённый дом, Лорелея нашла в себе силы улыбнуться: вот и настало время заняться ремонтом, иначе она долго ещё собиралась бы… И в этот момент услышала звук весельных гребков. Обернувшись, увидела лодку Максимиллиана, мощно гребущего к её гроту.
– Лара, как ты, что случилось? Я вдруг увидел дым посреди моря и понял, что горит твой остров! – закричал он издали, увидев её.
– Да нормально всё, не волнуйся, ответила сирена. И в этот момент небо, с утра затянутое облаками, разразилось проливным дождём. Через несколько минут пламя на скале погасло…
Вечером они сидели в шезлонгах и пили горячий чай.
– Не переживай, я понемногу перевезу сюда земли, рассыплю её на тех местах, где выгорели твои деревья. И саженцев привезу. Снова зеленью всё порастёт…
– Ой, я забыла тебе сказать – у коровок в стаде появились четыре новых телёнка!
– Правда? Вот здорово!
История пятая
Сима проснулся, когда солнце давно прошло точку зенита… Занавеска на окне трепетала сигнальным флажком, посылая в мир сообщение отбоя тревоги. Он полежал немного, перебирая в памяти ночные впечатления. Встал босиком на прохладный пол и порадовался тому, что доски не уходят из-под ног. Прошёл по просторному коридору, приоткрыв по ходу двери в комнату Миши и Хулигана Гоши, убедился, что оба ещё крепко спят. Говорящая Собака Чау, чуть подняв голову с тёплой лапы, сонно взглянула на него и шевельнула хвостом. Дома! Все дома, наконец, отсыпаются, хотя Дедушка Бертик давно сыграл уже и мелодию обеда. И Ди Ноель, конечно, спит в своей кровати! Крепко же ему досталось этой ночью!
Вообще-то его звали Симоном, но мама нашла такое милое маленькое имя – Сима. Он вырос в приюте, потому что… потому что?… Симон не знал этого. Просто, с определённого возраста осознал себя там. Рядом всегда были дети, которым надо было выживать и взрослеть в обстановке стерильного равнодушия. Может быть, поэтому приютским не знакома любовь. Они готовы в минуту принять за неё любую иллюзию. Но он-то помнил, что такое тёплый дом и любовь людей, живущих семьёй. Сима уже забыл, как выглядели его родители, но конечно, узнал бы их сразу – если бы только увидел…
Взрослея, научился в каждый день входить, как большой корабль входит в узкий канал – еле вмещаясь в русла своих желаний… Понимать, что ограничения – на расстоянии вытянутой руки, и проходить сквозь них, как нить проходит сквозь игольное ушко – сохраняя всё, чем полна жизнь и память… Иногда он отчётливо ощущал – кто-то ведёт его за собой, стараясь уберечь от ушибов. Кто это был? Интуиция? Душа? Невидимый друг, который думает о нём? Или судьба?
Сколько он помнил себя, всегда знал: в каждую минуту кто-то далеко или близко просит о помощи. Это было нелёгкое знание, потому что мало кому мог помочь сам ещё беспомощный мальчишка…
Однажды, когда весь приют был погружён в глубокий сон, Сима услышал всхлипывания. Мальчик поднял голову и огляделся. В спальне было тихо. С соседних кроватей доносилось еле слышное ровное дыхание. Всхлип повторился. Он шёл откуда-то извне. Кто-то плакал за стенами приюта.
Парнишка выбрался через окно, мягко спрыгнул на траву. С удивлением отметил про себя движущиеся чёрные тени деревьев на чёрной земле – раньше он их никогда не замечал. Вдоль хорошо знакомой, рябой от серых проплешин в облупившейся розовой штукатурке стены стояли погашенные фонари. Дворник зажигал их в сумерках, расставлял на строго отведённых местах и гасил, когда приют засыпал: масло надо было расходовать экономно. Сима зажёг фонарь и побежал на поиск плачущего. В бегущей световой дорожке у него под ногами вырастали ненастоящие, словно вылепленные из пластилина, лоскуты газонной травы, серые плиты дорожек с бурыми и жёлтыми заплатами опавших листьев. Плач слышался со стороны побережья. Он перелез через забор и решительно направился к морю.
Море было неспокойно, каменистый берег осыпали осколки разбивающихся о земную твердь тугих волн цвета бутылочного стекла… Чей-то тихий плач звучал где-то рядом. Мальчишка поскользнулся на мокром уступе и шлёпнулся на большой скользкий валун.
Прямо на него смотрела заплаканная маленькая девочка, почему-то сидящая по пояс в воде.
– Давай руку, – сказал он, – я тебя вытащу! Что ты делаешь здесь одна ночью?
– Не надо меня вытаскивать. Я немного заблудилась. Мне надо посидеть здесь до утра, а одной страшно…
– А где ты живёшь? Зачем сидеть здесь, в воде, всю ночь? Я могу проводить тебя домой! Тебя, наверное, все ищут, беспокоятся…
– Я в море живу, – ответила девочка. Просто, нельзя мне по ночам одной гулять. А я вышла одна. А теперь не хочу одна возвращаться. Мне надо утра здесь дождаться, а потом отправиться домой.
– А почему ты тогда вышла на прогулку ночью одна?
– Музыку услышала. Красивую такую. Выглянула из грота, а совсем недалеко лодка плывёт. С фонариками разноцветными. И в лодке музыка играет, и люди поют. Тоже красивые! И мне так захотелось всё это поближе рассмотреть! И музыку немного ещё послушать. Вот я и поплыла к лодке. Думала, она близко, и я совсем чуть-чуть поплаваю рядом, посмотрю на них и послушаю… А лодка оказалась далеко, да и мне так понравилось рассматривать фонарики… И дамы там были такие нарядные! Я загляделась, подплыла совсем близко… И вдруг кто-то меня заметил – наверное, я попала в свет фонаря… Там такой крик поднялся! Я бросилась бежать со всех сил. А потом заблудилась… Выплыла сюда. Хорошо, что ты пришёл! Сможешь посидеть здесь, со мной, до утра – а то мне что-то боязно?..
– Не бойся! Я посижу!
Разве мог он оставить в беде того, кто просит о помощи?
Они разговаривали до тех пор, пока не рассвело. Масло в фонаре давно закончилось. Когда море стало совсем синим и вобрало в себя расплавленное солнце, морская девочка сказала:
– Ну, всё! Я пошла домой!
– Пока! – ответил Сима, – приплывай в гости!
Девочка разжала мокрый кулачок. На ладошке лежала огромная наполовину стёртая жемчужина. «Это свисток. – сказала она. – Я сама его сделала, как из абрикосовой косточки делала раньше. Возьми себе. Когда посвистишь в него, я услышу, даже если буду очень далеко. Я буду знать, что ты меня позвал. И приплыву сюда».
– Спасибо! Какой красивый – я такого никогда раньше не видел!
Она улыбнулась, махнула рукой и сразу ушла под воду… Сколько Сима ни вглядывался, больше её светлая головка так и не появилась на поверхности моря… Он взял фонарь и медленно пошёл к приюту.
Часом ранее дворник, пришедший мести двор и убирать опавшие на газоны листья, заметил пропажу фонаря. Обойдя покрытые потрескавшейся каменной плиткой дорожки, он убедился в том, что фонарь исчез бесследно, и немедленно отправился докладывать о происшествии коменданту. Разбуженный так недопустимо рано, комендант пришёл в ужас. Вокруг царила утренняя свежесть, и он очень боялся простудиться. Его фланелевый коричневый халат был недостаточно тёплым для улицы, а тут ещё такое странное событие! Это неслыханно – до сих пор фонари в приюте всегда стояли там, где их поставит дворник! Вдвоём они принялись обсуждать случившееся и строить предположения – что бы это могло означать. И в эту минуту Сима уселся верхом на заборе. В руках у него был искомый фонарь. А из дверей приюта в сад выбежал взволнованный надзиратель в сером вицмундире, наглухо застёгнутом на три ряда медных пуговиц – он торопился отрапортовать коменданту, что одного из воспитанников нет в спальне, вообще нет в корпусе! В то время, как все остальные приютские дети ещё крепко спят в своих постелях! Комендант собственноручно стащил мальчишку с забора. Дворник принялся осматривать фонарь и обнаружил, что всё масло в нём выгорело, а значит, фонарём пользовались несколько часов! Втроём они устроили Симону допрос, но всё, сказанное про плачущую девочку в море, вызвало у них возмущение. Воспитанник допустил недопустимое: нарушил режим заведения, без разрешения взял приютский фонарь, перерасходовал фонарное масло! Беседы по ночам с плачущими морскими девочками программой и уставом приюта не предусмотрены! Оставить это без наказания невозможно. Немедленно была написана докладная высокому начальству, и в тот же день мальчика перевели в другой приют с ещё более строгими правилами пребывания… Но и в другом приюте с ним случилось нечто подобное.
Осенней ночью, зябкой, с морозцем, неожиданно ударившим после косого и холодного проливного дождя, он услышал просьбу о помощи – в беду попал какой-то мужчина. Накинув непромокаемый плащ, Сима тихо выскользнул за дверь приюта. Хорошо смазанный замок открылся легко и бесшумно. На его счастье, дежурный надзиратель крепко спал в кресле и не услышал звон колокольчика над открываемой дверью. Дорогу Симон знал точно – как будто не раз уже ходил по ней, хотя этот маршрут был для него совершенно новым. В свете луны она была совсем белой, стеклянной. Он шёл по льду и падал, вставал и скользил, еле удерживая равновесие. Бежать было невозможно – коньков у него не было… Зато сейчас у него уже был собственный фонарь, небольшая лопата и прочная верёвка, которые он с большим трудом прятал от надзирателей и дворника под крыльцом приюта.
Часа через два этой изнурительной ходьбы, он увидел на обочине опрокинутую повозку, придавившую возницу и его лошадь. Лошадь обессилела и лежала без движения, а её хозяин, увидев свет фонаря, стал громко звать на помощь. Сима скатился с дороги и подобрался к повозке. Мужчина был крепко прижат к земле, и не мог сам выбраться. Он лежал так уже несколько часов и изрядно замёрз. Симон успокоил его, скинул плащ, свернул его и подложил под голову лежащему. Поднять повозку одному было ему не под силу. Тогда он стал рыть схваченную морозцем землю под лежащим человеком. Когда была вырыта небольшая канавка, Сима ухватил его под руки и потихоньку вытащил из западни…
– Вот спасибо тебе, парень! Не знаю, как и благодарить! Если бы не ты – сколько ещё я здесь провалялся, – мужчина хлопал себя по плечам и топал ногами, чтобы согреться. – Повезло мне! А вот лошадке моей, кажется, не очень!
Вдвоём они осмотрели лошадь. Её нога была придавлена колесом. Лошадь взглянула на них, в её глазах была боль и беспомощность. Мужчина подпёр плечом повозку и начал с натугой её поднимать. Сима встал с ним рядом и тоже упёрся обеими руками в борт. С огромным напряжением сил им удалось поставить тарантас на колёса. Скользя по льду толкая друг друга, они бросились к лошади и стали поднимать её… Одна нога животного была сильно повреждена, и кобылка с трудом сделала несколько неуверенных шагов.
– Да, лошадка своё, видимо, отбегала, – сказал мужчина. – Наверное, придётся её усыпить, не буду же я её кормить даром…
– Она столько лет работала на вас, а вам жалко для неё корма? Вы сказали, что не знаете, как отблагодарить меня… Пожалуйста, не убивайте лошадь, пусть она хромает, но живёт! Прошу вас, пожалуйста! Завтра я напишу письмо знакомому фермеру – у него ходят на воле несколько старых лошадей. Возможно, он возьмёт к себе и эту, вашу…
– Что ж, будь по-твоему! Пусть живёт, а ты всё же узнай, может, кто и заберёт её… Слушай, я даже не спросил – куда ты шёл, что в такой час оказался на этой дороге?
– Долго объяснять, – сказал Сима, – так получилось, мы здесь встретились… Уже светает, сейчас начнётся движение, думаю, вам обязательно помогут добраться до дома, а мне надо бежать обратно, меня сейчас начнут искать… Скажите, как вас найти, если кто-то захочет забрать вашу лошадь?
Запомнив имя мужчины и название его деревушки, Сима попрощался и отправился обратно. Что-то подсказывало ему: он снова опоздал в приют…
Несколько приютов он сменил, пока, наконец, не дорос до самостоятельной жизни. И ещё он начал писать стихи. Собственно, первое стихотворение он написал после встречи с девочкой из моря. Он очень много думал о ней и о необычной её жизни… «две родины, а ласточка одна» – как-то прозвучало у него… где прозвучало, он не мог сказать – то ли в мыслях, то ли в душе, то ли в кровотоке… Та встреча определила многое – Сима стал спасателем и поэтом.
Однажды в детстве, совсем почти засыпая, погружаясь в тёплую невесомость сна, почувствовал, как кто-то плачет в одиночестве! Вдруг оказалось, что он мог улавливать сигналы бедствия. И это побудило его к действиям. Потому что слушать молча – значило бы подслушивать. А этого мальчишка не допускал в принципе. Значит, на каждый горестный сигнал Сима отправлялся в путь. Он внимательно слушал те сообщения, которые посылала ему ночь. В полифонии ночной тишины одни мелодии звучали громче других… Но выбор, импульс к действию приходил, когда Симон ощущал странный толчок в сердце. Со временем обратил внимание на то, что две темы были всегда – то громче, то тише, пересекаясь со всеми остальными, то еле слышно, словно уходили навсегда, иногда совсем рядом. Особенно в полнолуние. Он всегда слышал их, помнил, но знал, что время пойти по следам этой музыки ещё не пришло. Обе эти мелодии были странным образом связаны между собой, хотя были совершенно независимы друг от друга… Иногда он думал, что одна из них звучит совсем близко, чуть ли не у него за стеной. Но, как правило, в полнолуние Чау пела свои песни Луне, это стирало звучащую тишину ночи, и Сима обычно укладывался спать, зная, что ничего больше сегодня не услышит – Собака не даст сосредоточиться…
В Доме, который каждую ночь становился другим, Симону было хорошо – он и сам становился немного другим после каждого своего ночного похода. Мебели в его комнате стояло немного: крепкая кровать с жёстким матрацем, очень просторная, потому что он любил спать, разбросав руки и ноги, большой полупустой шкаф, в котором совсем немного места занимала его одежда, зато имелось много тарелок и вилок-ложек – он в любое время был готов накормить и приютить тех, у кого не было крова. Несколько матрацев и одеял лежали в сундуке на тот случай, если кто-то останется ночевать… У двери стоял большой коричневый рюкзак грубой кожи, в котором было сложено всё, что могло понадобиться ему в походе, фонарь и большая фляга с водой, которые он закреплял на поясе, и замшевый мешочек оливкового цвета с небольшим запасом еды. Рядом лежало несколько связок прочных верёвок и бечевы. Но главная ценность Симы хранилась в самой глубине верхней полки шкафа – голубая в золотых бабочках жестяная коробочка из-под не им съеденных леденцов.
Коробочку он берёг пуще зеницы ока. В ней находились свисток из наполовину стёртой жемчужины и маленький, с почтовую марку размером, обрывок чего-то, что он так и не смог определить. Похоже, на нём был изображён розовый детский башмачок с застёжкой на пуговицу. Впрочем, этот неровный клочок то ли кожи, то ли ткани, то ли бумаги давно стал таким затёртым и выцветшим, что мало кто разглядел бы на нём хоть что-нибудь. Но Симон помнил каждый штрих, каждый изгиб контура на рисунке, потому что хранил и разглядывал его, сколько помнил себя. Он точно знал – это из его жизни, из его детства. И ещё с детства он хранил в памяти странный стишок. Что означали слова этого стишка, ему было неизвестно, и он часто повторял его, как детскую считалочку – домочадцы все слышали его от Симы, и каждый мог подхватить, если Симон начинал бормотать эти строчки в момент работы или размышлений:
Разрушив замок, мост и страсть,Освободят от гнёта —Утратят гибельную властьЖемчужные тенёта.Когда погаснут фонари,Откроют тайну братья,И после утренней зариСестра наденет платье.Совместное изучение смысла стишка не привело ни к чему – кажется, его просто не было. Особенно смешными казались строчки про сестру, которая наденет платье, когда совсем рассветёт… И только Бабушка Лина говорила: «Если мы не находим смысла в словах, это не значит, что его нет – может быть, мы просто ещё не доросли до понимания…» Она говорила так, обращаясь к Тыкве, умевшей глубокомысленно слушать и выразительно молчать в ответ, отчего все считали её замечательным собеседником.
Дедушка Бертик называл Симона поэтом, но стихи были только видимыми оттисками его бессонниц, его ночных поисков и находок. Потому что работа спасателя всегда полна риска и поэзии высокого накала – а Сима был хорошим спасателем.
Там, где он жил, находилось таинственное место, где сосуществовали все места земного шара, и он был готов в любую минуту отправиться на помощь в самую далёкую даль…
Сегодня ночью он уловил полустёртый прерывистый сигнал… Он долго настраивался на его истончающееся звучание и, наконец, с трудом разобрал – «нет света», «не вижу», «не выбраться»… Каждая клеточка его вобрала звуковые волны этого сообщения, и Сима всем своим существом ощутил дрожание горного склона. Он принял направление тревожного импульса. Очень быстро оделся в дорогу, взял приготовленное у двери снаряжение. Почти бесшумно вышел на лестницу, чтобы не потревожить покой Дома. Но с лестницы чуть не скатился, споткнувшись: на крыльце сидел Миша – отчего-то ему сегодня совсем не хотелось спать.
– Я с тобой! – сразу же сказал он Симе. Тот кивнул в ответ.
– Обувь надень удобную для дороги!
Рядом уже крутилась Чау, повизгивая от нетерпения. Её не надо было приглашать, слух собаки в сто крат острее, чем у человека, и она сразу услышала приготовления Симона в дорогу. Иногда, впрочем, не очень часто, ей удавалось отправиться с ним. На крыльцо, застёгиваясь на ходу, вышел заспанный Хулиган Гоша – его комната сегодня была ближе всех к входной двери, и спал он обострённо чутко – привычка такая у него была…
– Я с вами! – безапелляционно заявил он, и накинул капюшон куртки.
– Всё объясню по дороге, – сказал Сима. – Времени в обрез, надо спешить! – и негромко позвал: Жабль, Жабль!
Через мгновение три Жабля возникли над крыльцом. На одного уселись все Домочадцы, и Симон обозначил ему направление. Два других Жабля тронулись за ними вслед – мало ли, какая помощь может скоро понадобиться.
Склон высокой горы накопил напряжение. Ледниковая шапка на вершине уже несколько недель понемногу таяла, и талые воды, заполнив все впадины ледника, стали сползать вниз. Огромная масса обломков хребта, глыб, камней разного размера и каменной крошки начала шевелиться – пока медленно, незаметно глазу, и только нарастающий шорох отражал начало этого движения.
Ди Ноель и Вареник, старые друзья, картографы и вояки, работали над составлением карты местности. Шутка сказать – случись здесь какие боевые действия, а вот как раз подробной карты этого склона и нет! Разве можно вести войну вслепую! Нет, они были профессионалами, а не дилетантами. Посему надо было каждый кусочек земли обозначить на подробной схеме. Они размеряли угол наклона, описывали каждую складочку рельефа и зарисовывали тропинки, протоптанные горными козами… Сегодня они работали на входе в узкое ущелье.