Кенгуру, или Я тебя не понимаю

Всё-таки женщины непредсказуемы: Инна берёт свой бокал и произносит:

– Пусть память вычеркнет мужчин, не оценивших вас; пусть маются неудачники, потерявшие вас; и да будут процветать счастливцы, которые вас встретят! Значит, за любовь! – Инна в своем амплуа, просто светоч мудрости! Она вообще любит долгие тосты со значением.

Милке нравится, мы чокаемся и выпиваем. Холодное игристое немного освежает, бьёт в голову, и становится не так грустно. Мы все на некоторое время замолкаем и думаем – каждый о своём.

– Мел, что ты молчишь? – меня пугает задумчивость подруги.

– Девочки, вы правда считаете, что он меня использовал? Но я же думала: раз мы живём вместе, зачем делить на твоё, моё? И потом, как это можно сделать: я же не могу обедать, спрятавшись под одеялом? – в этот раз она в самом деле очень искренна.

– Мел, главное, что он так не думал. А твоя позиция его как раз очень устраивала. И потом – жизнь твоя, живи, как считаешь нужным.

В голосе Инны я уже слышу нотки плохо скрываемого раздражения. Я предостерегающе смотрю на неё, но она понимает без слов. Инка знает, что скандала нам не нужно. Ну как это будет выглядеть со стороны? Приехали утешить, называется!

С лица Милочки не сходит грусть, правда, она настолько хорошенькая, что это даже придаёт ей некоторое очарование. Она продолжает думать вслух:

– Но он же так меня любил, столько хороших слов говорил, всегда целовал и даже дарил цветы! – произносит Мел, думает и добавляет: – Иногда!

– На чужой счёт жить, есть, пить, ещё и на курорты летать – чего за это не сделаешь, – это уже я комментирую.

Мелани замолкает. Первая бутылка улетела, достаю другую. Девчонки переместились, теперь они разлеглись на диванчике возле телевизора. Краем уха ловлю тему передачи: опять очередное бессмысленное ток-шоу, обсуждают развод известного баскетболиста и одной эпатажной телеведущей. Её поведение шокирует публику, и для меня совсем неудивительно, что всё закончилось расставанием. Честно сказать, мои симпатии на стороне спортсмена.

Шампанское точно действует на Инессу, потому что она, обычно равнодушная к подобным трансляциям, вдруг громко возмущается, сверкая глазами и в негодовании прищуривая их:

– Какой он, этот баскетболист, подлец, он же её обобрал! Всё переписал на себя и свою маму, даже дом построил за её гонорары! Она была более востребована, чем он, и зарабатывала больше!

– Какое это имеет значение? – с жаром парирует Мел. – Зато у них была такая красивая любовь, он так за ней ухаживал, так сходил с ума! Вот она и оказалась такой же дурёхой, как я, полностью ему доверяла и всё отдала! А вы меня ругаете! Мне любовь ж-а-а-лко, – всхлипывает она.

Слушая их перепалку, уже я медленно схожу с ума: обе невыносимы! Вот их бы сложить, перемешать и сделать одну женщину – умную, мудрую, но в то же время женственную, трепетную. Так, Юля, шампанское уже и твою голову вскружило, что-то тебя заносит. Ты же сама понимаешь, что это невозможно. Они такие, какие есть, и обе по-своему правы.

Я достаю ещё бутылочку веселящего напитка. Гулять так гулять! Но тут у Милочки разражается трелью телефон. Она сразу же хватает его, смотрит на экран:

– Это Толик! – переводит взгляд на нас, в глазах вопрос.

– Не отвечай! – останавливает её Инна, а я надеваю на лицо маску ледяного презрения и выразительно молчу, но понимаю, что всё бесполезно! Мила уже разговаривает со своим мармеладным, потом виновато докладывает:

– Девочки, он предложил мне ночь прощания! – её глаза сияют от радости: она кому-то нужна, о ней помнят!

Инна – просто взрывная смесь негодования и презрения, и её глаза метают молнии:

– Что?! Неужели ты ещё не всё ему отдала? У тебя таки ещё что-то осталось? Он что-то забыл? – в её голосе звучит угроза, но Мел уже всё равно.

Она начинает лихорадочно собираться и в перерывах между поиском сумочки и подкрашиванием ресниц заявляет:

– Инна, ты можешь язвить и тролить меня, сколько хочешь! Это потому, что у тебя плохо с эмоциями и гормонами, ты бесчувственная! Ты не умеешь любить! Что плохого в том, что мы попрощаемся с Анатолием? Это будет последняя наша ночь! Может, это будет лучшее воспоминание в моей жизни! – и она с видом победительницы косится на нас, даже спину выпрямила и живот втянула!

Но у нас её поведение вызывает обратную реакцию:

– Боже, избавь её от таких потрясений, – стонет Инесса.

Правда, Мелани совсем не обращает на это внимания, она всё никак не может найти свой ридикюль:

– Где мой Карл Лагерфельд?! Вы случайно не видели? – кричит она. Мы пожимаем плечами: в таком бардаке трудно сказать, что и где.

Наконец, она его находит, вытаскивает из-под вороха одежды и вешает сумочку на плечо. Затем выливает на себя полсклянки нежнейшего французского аромата и, не задумываясь ни на минуту, уносится в ночь любви, страсти, секса!

Ещё секунда, и мы с Инной остаёмся вдвоём. В комнате витает шлейф Милкиных духов, а меня душат злость и обида на её поведение. Почему же она так себя теряет?! Невозможно же позволять унижать себя до такой степени! Мы молча выпили с Инкой ещё по бокалу. Ничего хорошего в голову не приходило, но я знаю, что Инна ещё более сердита, чем я. За много лет мы научились понимать друг друга без слов. Инна вопросительным взглядом смотрит на меня, я на Инну, потом она, вздыхая, произносит:

– Кенгуру!

Я отвечаю:

– Ещё какое кенгуру!

– Нет, ну я всё понимаю, – продолжает подруга, – эмоции зашкаливают, близость самца способствует выбросу в кровь гормонов, которые полностью перехлёстывают разум. Но куда девается чувство собственного достоинства? Почему оно деградирует? Может, у Мелани что-то не так с психикой?

Я слушаю Инну и пожимаю плечами. Нам сложно понять Милу, мы немножко другие, но это наша подруга, и мы её любим.

– Я очень надеюсь, что она всё-таки встретит своего принца, честного и благородного, – произношу я.

Инка досадливо морщится:

– Значит, благородного? Помнишь, что баба Сима по этому поводу говорила?

– Помню! «Глубоко ныряют только за жемчугом, дерьмо само всплывает!» Вот оно и плывёт, да всё к нашему берегу! – Я опять пожимаю плечами, и мы молчим.

Всё и так уже сказано. Милочку не переделаешь, значит, надо ждать её очередного романа, со всеми вытекающими и притекающими.

В детстве мне не очень нравилось мое имя – Юлия, но что поделаешь, так меня назвала моя мама. От папы мне досталось отчество Владимировна и фамилия Синеок, хотя глаза у меня карие. Про папу я почти ничего не знаю: они с мамой расстались, когда мне было два года. Папа после этого не искал встреч с нами. Сейчас я думаю, что, может, это и к лучшему. Мама нечасто про него рассказывала и говорила как-то ни хорошо, ни плохо. Жили мы с мамой вдвоём и очень любили друг друга.

Мама старалась воспитать меня интеллигентным, образованным человеком, поэтому в доме всегда было много книг, а вот с деньгами было похуже, если не сказать совсем плохо. Их вечно не хватало, и это злило меня страшно! Всю жизнь унизительно считать копейки, бегать по распродажам и мучительно раздумывать, прохожу ли я ещё сезон в старых сапогах, если сейчас куплю себе новую куртку, совершенно меня не устраивало. Уже лет в десять я точно знала, что так жить не собираюсь.

Почему-то тогда мне казалось, что если очень хорошо и много учиться, поставить себе цель и идти к ней, то можно многого добиться и вырваться из этого замкнутого круга.

Маму звали Светлана Васильевна Синеок. Надо сказать, что она была очень миловидной и мягкой, а по характеру уступчивой женщиной. Мама была красива неброской русской красотой: вся такая аккуратненькая, большеглазая. Густые русые волосы украшали ее и очень ей шли. И даже лёгкая полнота не портила её, а только добавляла мягкости.

Конечно, она нравилась мужчинам, но всё как-то не складывалось и, если честно, из-за меня.

Я была очень упёртой и резкой девочкой и всех маминых знакомых «дяденек» не переносила на дух. Вообще мама была, как мне казалось, излишне интеллигентной, если к этому понятию можно применить слово «излишне». Я была уверена, что они все её используют, потому что в силу своего характера, она не могла сказать в лицо подлецу, что он подлец, или предложить хаму, чтоб он поумерил свою прыть. Когда я её спрашивала об этом, она говорила: вдруг мы ошибаемся и можем незаслуженно оскорбить человека.

По большому счёту все было неплохо в моём детстве, а потом появился он – Вячеслав Вольдемарович Вейст. Это был новоявленный мамин поклонник, который оказался более упрямым, чем я.

Славик, так мы его звали в семье, был из поволжских немцев. Однажды мама сказала, что хочет меня познакомить с одним очень хорошим своим приятелем, настойчиво попросила быть с ним повежливей и показать всё своё хорошее воспитание. Мне это сразу не понравилось, но капризничать я давно разучилась, поэтому молча кивнула.

И вот он пришел к нам – симпатичный, хорошего роста, с холодными глазами и весь какой-то начищенный, просто до тошноты вылизанный сорокалетний мужчина. Мама суетилась в прихожей, встречая гостя, а я сидела в своей комнате.

– Юлечка, пожалуйста, выйди к нам, – позвала меня мама, и я нехотя покинула свое убежище.

– Вот, Вячеслав, – смущённо сказала она, мы встретились с ним глазами, и сразу повисло неловкое молчание, потому что мы не понравились друг другу: девочка-подросток с дерзким взглядом и взрослый мужчина, привыкший отдавать команды.

Я тут же остро ощутила, как неловкость застыла в воздухе, и с тоской подумала, что теперь так будет всегда. И только мама суетилась, что-то наигранно весело говорила, пыталась шутить, но у неё плохо получалось, потому что обманывать она не умела. Мы сели пить чай, но скованность никуда не исчезала, это ж не утренний туман…

– Юля, что ты хочешь к чаю? – спросила мама стеклянным голосом. – Варенье клубничное или абрикосовое?

Я молчала, усиливая неловкость.

– А мне клубничное, пожалуйста, я его просто обожаю, а вот сам варить не умею! – попросил мамин друг, натянуто улыбаясь.

«А тебя никто не спрашивал», – зло подумала я.

Вячеслав разглядывал меня, я в ответ демонстративно уставилась на него, в общем, тихого семейного счастья пока не получалось. Мне это надоело, я попрощалась и ушла к Инне учить уроки. Вернулась очень поздно в надежде, что он ушёл, но я ошиблась! Увидев его снова, я разозлилась и хотела сказать что-то резкое про дурное воспитание гостя, но, взглянув на маму, отчётливо прочитала в её глазах страх потерять Славика. Я сдалась. Так мы стали жить втроём.

Позже я узнала, что чистота – это один из его пунктиков, что он не выносит ни малейшего пятнышка на одежде, ни единой складочки на рубашке или брюках. Обувь должна блестеть как зеркало, а кухня должна быть стерильна, как операционная. Вот и не верь после этого в байки про немцев. Вы представляете, как можно жить с таким мужчиной?

Правда, очень много домашней работы он делал сам: чистил, убирал и ходил за продуктами. Но самое главное – он очень полюбил маму. И именно за мягкий характер, незлобивость, за её неумение устраивать сцены и скандалы, за тихую, но такую милую сердцу красоту.

Тогда я этого всего не понимала, но очень хорошо почувствовала в нём сильный мужской характер и упрямство. Я была в седьмом классе и после окончания школы собиралась уезжать учиться в другой город. Я уже задумывалась о том, что мама останется одна, без меня, и что ей будет тяжело. Поэтому я не стала мешать Славику, хотя он так и не стал мне родным.

Вячеслав был просто неумеренным педантом, его раздражало всё: не так повесила полотенце, не так выдавила зубную пасту, не вовремя пришла или ушла. Я же не собиралась менять свои привычки и жила так, как до этого привыкла жить с мамой.

Конечно, раздражение друг на друга копилось и выливалось в бурные скандалы из-за каких-то глупостей!

Но нет худа без добра, плюсов от появления Славика в нашей семье было больше. Он навёл порядок: в доме как-то сразу нашлось место всем вещам, развешанным на стульях и пылившимся на балконах. Все электроприборы вдруг заработали, а в холодильнике всегда была нормальная еда.

А ещё у мамы появилась норковая шуба, о которой она тайно мечтала. Не самая дорогая, но всё же шуба. После этого я зауважала Славика, и наши отношения стали намного мягче.

Так мы жили, пока я не перешла в последний класс школы. Вот тут наступил переломный момент во всей моей биографии. Мы с мамой решили, что мне надо получать образование в серьёзном вузе, а для этого необходимо было ехать в столицу. Мы обсуждали этот вопрос, и он упирался в финансы, которых не было.

Моя упёртость очень помогала мне в учёбе, в старших классах я занималась просто фанатично и ещё дополнительно изучала английский и испанский языки.

Мама собиралась взять кредит и уже начала осуществлять свой план и собирать документы в банк, но она не могла не посоветоваться со Славиком, потому что семейный бюджет был общим.

Вячеслав Вольдемарович отнесся к вопросу очень серьёзно, он вообще к деньгам относился с пиететом. Взял паузу и в ближайшее время сообщил, что навёл справки об образовательном учреждении, где я собираюсь учиться, всё выяснил и готов оплатить моё обучение. Мама была счастлива и смотрела на Славика, как на божество, глазами, полными любви и обожания, а я была просто рада. Не будем лукавить, сами понимаете, без денег не видать московского вуза, будь ты хоть сто раз Ломоносов.

Позже мы узнали источник доходов нашего Славика. Оказывается, в те годы немецкое правительство призвало этнических немцев вернуться в Германию, и все его родственники переехали туда. А вот наш герой проследовать на историческую родину не захотел, несмотря на то, что его родная сестра уехала. Она отыскала там их дядю, брата отца, у которого не было детей, и скрасила последние годы жизни этого достойного человека. Дядя был человек небедный и написал завещание на своих двоих племянников – Славика и его сестру. Ей, кроме того, достался очень приличный дом: потом Вольдемарович и мама туда несколько раз ездили.

Мы с Инкой поступили в вуз, где познакомились с Милкой, и удачно в нем отучились. Мы даже несколько раз, благодаря связям Инкиных родителей и материальной помощи Славика, ездили за рубеж на практику в европейские банки, что считалось высшим шиком в нашей альма-матер. И вообще были молоды, энергичны и отрывались по полной!

Немного плохо было только с деньгами. Обучение-то мне оплатили, но ведь ещё надо было как-то жить, а на это тоже были нужны деньги. Мы с Инкой решили подрабатывать и что только ни перепробовали: и разносили листовки, и занимались рекламой, и писали курсовые нерадивым студентам!

Москва – город соблазнов, это мы поняли в первую же неделю учебы. Все трое за одну неделю истратили родительский бюджет, выданный на месяц, и теперь, удручённые, сидели в нашей комнате в общежитии – я, Инка и Мелани – и выдвигали гипотезы насчёт того, где взять деньги, одна фантастичнее другой! Самая лучшая была ограбить банк. Вот угадайте, кто предложил? С трёх раз угадали? Правильно, конечно, я. На втором месте была идея выйти замуж за миллионера, исходившая, естественно, от Мелани. И третий вариант: взять кредит в банке или отнести бабушкины серьги в ломбард, но потом обязательно выкупить. Конечно, это могла подсказать только моя рациональная Инна. Скучно, но зато легко выполнимо.

Инкино предложение меня сразу отрезвило. Я даже представить себе не могла, что Симочкины серьги могут исчезнуть, ведь им, по рассказам Серафимы Данииловны, было более двухсот лет, их носила еще её прапрабабка, семья которой бежала в Россию из Крыма.

Надо сказать, что наши государи, которые приращивали матушку Россию и с востока, и с севера, и с юга, землицу русскую очень уважали и болели за неё. И чтобы южные окраины не пустовали и не достались проклятым османам, царица Екатерина Вторая издала указ, по которому велела всем переехавшим в Азовскую губернию армянам и грекам бесплатно выдавать земли под сельскохозяйственные работы, а также разрешила беспошлинную торговлю и беспошлинный вылов рыбы в реке Дон! Ничего не напоминает? Прямо современные зоны экономического развития!

Но у нас-то, у продвинутых, как-то слабенько, а вот у Екатерины Второй хорошо получилось. Потянулись караваны, и обросли русские угодья поселениями со странными для уха русича названиями: Нахичевань, Чалтырь, Мец Салы, Сурб-Харч. Польза от них была немалая, прижились на Дону виноградники, развились торговые рынки, ремесла и маслобойни, разрослись тутовые деревья. Но главное, приросла страна новыми гражданами, которые хотели мирно жить и честно работать.

Вот в одном из таких караванов в сопровождении донских казаков коими руководил Александр Васильевич Суворов, в ту пору генерал-лейтенант, убегала в неведомую и холодную Россию прапрабабушка нашей Серафимы Даниловны, маленькая Наринэ. Времени на сборы у семьи совсем не было, поэтому они успели взять с собой только самое дорогое, что у них было: детей и виноградную лозу. Отец Наринэ вместе с братьями выкопал несколько кустов винограда, завернул их во влажную простыню, оставив на корнях немного земли, и весь длинный путь следил за саженцами и поливал их, чтобы не засохли. Так из нескольких крошечных стебельков выросли на Дону виноградники.

А мама Наринэ, как каждая женщина, больше всего боялась, что в дороге могут заболеть дети или случится непоправимое, что, кстати, было весьма вероятно, и семья разлучится. Ей почему-то казалось, что её маленькая черноволосая егоза вдруг куда-то исчезнет или её могут украсть. Вот тогда эта женщина надела свои серьги ненаглядной Наринэ: она думала, что в страшную минуту они спасут её ребенку жизнь. Её девочка выросла, всё сложилось удачно, только с тех пор Наринэ никогда не снимала эти серьги, а потом, через несколько поколений, они перешли к Симочке, а она завещала их, конечно, Инне.

В семье верили, что серьги приносят удачу. Когда я с детской наивностью пытала Серафиму, в чём же удача, она, грустно улыбаясь карими глазами, совсем как у Инны, говорила:

– Как в чём? Мы же все остались живы, и это главное!

Тогда мне это было непонятно. Я по малолетней глупости думала, что удача – это когда на тебя свалится много денег или что-то ещё в этом роде.

От мысли, что эти легендарные серьги могут исчезнуть, мне стало плохо, пришлось срочно выкручиваться и придумывать, где взять денег так, чтобы не натворить ещё более непоправимых бед. Нет, мы не нашли работу в течение часа и не заработали дружно кучу денег, потому что это было из области фантастики. Мы не ограбили банк и не вышли на панель, потому что это принесло бы не тот результат. Всё было гораздо прозаичней: я наступила на горло своей гордости, убрала «понты» в карман и позвонила Славику. У меня просто в тот момент на всём земном шаре не было других знакомых, у которых можно было попросить денег.

Славик слушал молча, не перебивал, потом минуту думал. Я понимала, как ему тяжело расставаться с деньгами ради какой-то несносной девчонки, но желание выглядеть в глазах мамы этаким щедрым сказочником пересилило. При этом я пообещала обязательно отдать, потому что сумму просила немаленькую, на всех троих до конца месяца.

Этот случай научил меня более аккуратно обращаться с деньгами, а позже – убирать все эмоции подальше при ведении бизнеса. Так я стала казначеем и выдавала девчонкам деньги на проезд и неотложные нужды, а продукты мы покупали вскладчину или вместе ходили в тошниловку (студенческую столовую). Взятые у Славика деньги не давали мне покоя, а все те способы заработать, которые мы пробовали с Инной, оказались не очень результативными. Заработанного хватало только на то, чтобы залатать дыры.

Но знаете, как говорят, на ловца и зверь бежит. Просто надо быть всегда готовым к принятию решения. Однажды в метро я встретила девочку из нашего города Лельку Голочалову. Мы с нею не дружили, а так, иногда пересекались на разных мероприятиях. Выглядела она классно и как-то потрясающе модно. Мы разговорились, и Лелька рассказала, что она в Москве работает – снимается в рекламе.

Я внимательно оглядела Лельку. Да, стильная, очень худенькая, с длинными волосами, длинными стройными ногами и ярким макияжем, она просто притягивала к себе внимание. Вначале я без особого интереса отнеслась к этой информации, но когда услышала, сколько за это платят, резко поменяла своё мнение.

– А мне можно попробовать? – спросила я, даже не надеясь, просто по какой-то инерции, цепляясь за соломинку.

Теперь уже Лелька посмотрела на меня оценивающим взглядом:

– Рост у тебя хороший. Сто семьдесят пять? – предположила она.

– Почти, – ответила я. – Сто семьдесят три.

– Вес вроде тоже, – продолжила она. – Если честно, сколько?

– Наверное, килограммов пятьдесят пять, – призналась я.

– Много, – Лелька нахмурилась. – Понимаешь, это очень важно, вес должен быть не более пятидесяти трёх. Ну, хорошо, давай попробуем, у нас сегодня групповые съёмки, а одна девочка не приехала. Вроде ты можешь подойти, – и она хотела прощаться.

– Как, и всё? – не поверила я. – А внешность?

– Нормальная у тебя внешность! – отрезала Лелька.

– Подожди, а лицо? – я всё ещё не верила в удачу.

Лелька посмотрела ещё раз на меня, теперь уже на лицо.

– Вообще-то это не так важно, как рост, фигура и волосы, но у тебя и с этим всё в порядке. Главное, нос, – она повернула мое лицо в профиль, – прямой и короткий – то, что надо, – резюмировала она – А то, если нос длинный, фотографу долго свет выставлять приходится, чтоб тень от него не падала и не получилось, как у Шапокляк. Весь снимок испортить можно. Глаза у тебя карие и хорошо поставленные, – комментировала она дальше. – С бровями надо работать визажисту, почему ты брови немодные носишь? – удивилась Лелька. – А рот – это самое простое, его как хочешь, так и нарисуешь. А ты что, косметикой совсем не пользуешься? – как-то растерянно спросила подруга.

– Нет, – отрезала я, – главное – не внешность, главное – душа! – Я всегда злилась, когда меня спрашивали про косметику.

– Да? И ты в это веришь? – презрительно фыркнула девушка.

Будешь тут верить, если никто не хочет Золушек, а все выбирают только фотомоделей! Конечно, не верю, но на то, чтобы наносить на лицо макияж, мне просто не хватало времени. Это означало вставать на целый час раньше, а я сова! Сколько себя помню, с раннего детства не могу просыпаться рано, потом целый день больная, просто пытка!

– А ты сегодня можешь поехать? – спросила Леля.

– Конечно, могу! – запрыгала я от радости.

Так я стала зарабатывать деньги. Не сразу, конечно, большие. Сначала не умела позировать, выбирать нужный ракурс, выигрышно рассчитывать освещение. Но всему этому нас учили, и потом у меня оказалось лицо, которое нравилось фотографам: очень хорошее сочетание тёмных каштановых волос и белой кожи, что делало снимки необыкновенно чёткими.

Нас учили ходить, правильно стоять и сидеть. Это были фото не для известных глянцевых журналов, а для всяких каталогов шуб, белья и прочего. Вскоре зарабатывала я достаточно много. Со Славиком рассчиталась, и мы зажили очень неплохо с девчонками.

Посещали престижные клубы и выставки, разные мероприятия и модные показы. Мы с Инной посетили много стран, правда, ездили по горящим путёвкам, чтобы не запредельно дорого, но зато часто, особенно на праздники. Единственной проблемой в этот период была нехватка времени: с этими фотосессиями на сон ничего не оставалось.

Вы спросите: а любовь? Как же без неё, была и любовь, ведь в этом возрасте отношения полов притягивают сильнее всего. Тогда мы ещё не умели разбираться в людях, не могли понять, что ими движет, ориентировались больше на эмоции, на то, нравится человек или не нравится, и поэтому часто ошибались. Мы с подружками были молоды, хороши собой и темпераментны, что очень нравилось мужчинам. Но наши отношения ничем не заканчивались, и мы время от времени горевали по этому поводу.

Как-то мы все трое почти одновременно поссорились со своими обожателями, поэтому были немного нервные и растерянные. На улице стоял чудесный, тёплый май – первый месяц настоящей весны и томления природы. Всё цвело, благоухало и звало нас присоединиться к этому пиршеству. Но не будешь же гулять по паркам в одиночестве? Поэтому мы сидели в своей комнате и изо всех сил делали вид, что очень заняты. Я читала свою любимую Франсуазу Саган, Инесса повторяла какую-то сложную лекцию из математического анализа, и только Меланья по-настоящему грустила, маялась от неразделённых чувств и пыталась отвлечься от навязчивых мыслей, но ей это плохо удавалось.

Первой и не выдержала Мелани:

– Юль, вот ты самая умная, скажи, почему нам так не везёт?

– Ты о чём? – я притворилась, что не понимаю. – В чём не везёт?

– Как в чём? – разозлилась Мел. – В самом главном – в любви! – она даже подпрыгнула на своей кровати.