В свете звёзд

Глава 1

Сумерки во Франкфурте похожи на тонкую дымчатую вуаль, которая медленно опускается на город, – и вот облака темнеют, небо становится таинственным темно-синим, а закат загорается нежными оттенками розового и желтого… Энн Лейси остановилась у панорамного окна и, не в силах оторвать взгляда от этого прекрасного зрелища, задержалась на какое-то время. Город, раскинувшийся перед нею, был прекрасен: хитросплетение улиц, гладкая лента Майна, серебристые башни небоскребов, в одном из которых она сейчас находилась. Под низкими облаками Энн увидела самолет: он заходил на посадку во Франкфуртский аэропорт. Шумный аэровокзал, куда она сама прилетела полгода назад, полная радужных планов…

– Энн! – На плечо ей легла широкая ладонь. – Тебя ищет Бертольд.

– Да, уже иду. – Девушка с трудом оторвалась от созерцания вечернего Франкфурта, обернулась и наградила потревожившего ее человека ослепительной улыбкой. – Спасибо, Мориц.

Молодой официант поспешно отвел глаза и стремительно покраснел; Энн тактично сделала вид, что не заметила замешательства приятеля и, осторожно сняв его руку со своего плеча, направилась в бар. Мориц был неравнодушен к коллеге с первого дня ее появления в заведении Бертольда. Энн пришлось объяснить парню, что перспектив у него не имеется: Мориц был вовсе не в ее вкусе, хотя, в общем и целом, немцы ей нравились. Но не молоденькие студенты с еще не сошедшими с лица юношескими прыщами, внезапно краснеющие, словно девицы поры викторианской Англии.

– Может быть, сходим вечером в кино? – Мориц, к чести его сказать, был упорным поклонником. Даже жаль, что нечем его обнадежить.

– Нет, прости, я занята, – обронила Энн как можно равнодушнее, распахивая зеркальные двери бара. Чем отстраненнее она будет себя вести, тем скорее Мориц переключится на другую девушку, что пойдет ему только на пользу: возможно, появятся шансы на взаимность.

Бертольд, как обычно, пребывал за стойкой. Как правило, хозяева заведения предпочитают появляться в своих владениях только для осуществления общего руководства или тотальной проверки, однако Бертольд предпочитал лично приглядывать за баром. В молодости этот пухлый розовощекий немец умудрился вылететь из Гейдельбергского университета из-за разногласий с преподавателями (и, говорят, дочка ректора тоже была как-то в этом замешана), ничуть не расстроился по этому поводу и устроился работать барменом. Со временем Бертольду удалось сколотить небольшое состояние и удачно вложить деньги в недвижимость, что позволило позже приобрести собственный бар, да не где-нибудь, а в одном из фешенебельных небоскребов. Сюда захаживала изысканная публика: богатые туристы, местные газетные и телевизионные светила, завзятые тусовщики, респектабельные пенсионеры – все умудрялись уживаться под крышей бара под совсем не по-немецки эксцентричным названием «Пиво и сосиски – братья навек». Кроме пива и сосисок, однако, здесь чего только не подавали. Заведение Бертольда слыло одним из самых популярных в городе.

– Вот ты где! – Хозяин бара отставил в сторону сверкающую пивную кружку, которую до этого протирал белоснежным полотенцем, и мрачно сдвинул брови. Энн не испугала кажущаяся суровость Бертольда: человека добродушнее надо было еще поискать. – И это называется – отлучиться в туалет на пять минут? Я жду тебя больше получаса!

– Вы преувеличиваете! – улыбнулась Энн. – Всего семнадцать минут.

– Опять смотрела в окно? – буркнул Бертольд.

– Да. Город такой красивый…

– Он такой. – На лице хозяина бара появилось довольное выражение, как будто Франкфурт принадлежал ему лично.

– И не понимаю, почему его многие не любят. – Энн ждала, пока Бертольд разольет пиво по кружкам, чтобы отнести к столику, за которым уже сидели первые посетители. – Тут жизнь бьет ключом.

– Возможно, за это и не любят. – Бертольд выставил кружки на поднос. – Давай, работай, девочка. Это твои соотечественники, и они заказали фирменные сосиски «Радость желудка».

– О, им предстоит многое испытать! – хмыкнула Энн и, ловко подхватив поднос, поспешила к столику, за которым уже начинали нервничать хмурые клиенты, выглядевшие так, будто знаменитые сосиски Бертольда уже были съедены и не пошли впрок.

Английская пара – а в том, что эти люди прибыли с туманного Альбиона, Энн не сомневалась ни минуты, – встретила официантку настороженными взглядами. Энн одарила их фирменной улыбкой, приблизительный перевод которой был таков: «Боже, вы мне роднее мамы и папы, я столько лет ждала, когда вы посетите наш бар!».

– Добрый вечер. Ваше пиво, сэр, мэм, – произнесла девушка на чистейшем английском языке с северным акцентом.

– О! – Мужчина, пожилой брюнет, с удивлением воззрился на Энн и отложил в сторону английско-немецкий разговорник.

– Вы говорите по-английски! – обрадовалась его спутница, немолодая дама в классическом брючном костюме.

– Я англичанка, мэм. – Энн поставила пиво и вновь улыбнулась. – Ваш заказ выполняется и будет готов в течение четверти часа. Что-нибудь еще?

– Будем вам исключительно признательны, если поможете нам с меню. Мы оба говорим по-французски, а по-немецки понимаем с большим трудом, – пояснил мужчина.

– Поэтому и заказали только то, что смогли перевести, – засмеялась женщина.

– Разумеется, я помогу, – кивнула Энн. – Что вас интересует прежде всего? Салаты, супы, холодные закуски?..

Энн Лейси не мечтала быть официанткой; честно говоря, она планировала для себя работу с людьми, но несколько другого сорта работу. Однако судьба распорядилась иначе.

Энн родилась и выросла в милом маленьком домике на окраине Саутгемптона. Ее родители ничем особенным не выделялись: отец занимал руководящий пост на производстве в судостроительной компании и увлекался историей парусных судов, а мать преподавала немецкий язык в колледже. Благодаря профессиям родителей, Энн с детства отлично говорила по-немецки и могла отличить топсель от фока стакселя. Первое умение, несомненно, было для Энн гораздо полезнее второго, хотя периодически ей удавалось сражать парней своими знаниями корабельных премудростей.

Несмотря на то, что именно отец у себя в фирме занимался руководством, в семье всем заправляла мать. То ли папочке было лень спорить с женой, то ли ему на работе надоедало раздавать указания, и поэтому дома он предпочитал их выполнять – Энн не знала. Сколько она себя помнила, мама решала все: куда отправиться в отпуск всей семьей, какой стол купить в гостиную и в какой колледж определить дочь. В детстве Энн подчинялась матери беспрекословно, в юности начала бунтовать. Как ни странно, Дайана Лейси отнеслась с пониманием к подростковому бунту дочери и разрешила ей делать многое из того, что другие родители своим отпрыскам категорически и беспрекословно запрещают. Видимо, миссис Лейси полагала, что так Энн скорее научится самостоятельности. Дочь научилась – не только самостоятельности, но и собственноручно прокалывать дырки в ухе, курить марихуану и сочинять стихи. Было время, когда в ушах Энн торчало по семь сережек в каждом, лак для ногтей она покупала исключительно черный, а тетрадки пестрели изображениями готических символов. Однако, не получив ощутимого сопротивления, Энн предпочла прекратить бессмысленный бунт против равнодушного общества и спокойных, как удавы, родителей и начала искать дело, которым хотела бы заниматься в жизни.

Искать долго не пришлось. С самого детства Энн отлично сочиняла коротенькие истории, одно время была редактором школьной газеты, а пару ее заметок даже напечатал местный журнал. Для самой девушки это было великим взлетом в зенит, и она, недолго думая, еще в январе того года, когда оканчивала школу, подала заявки на поступление в шесть самых престижных университетов Великобритании по специальности «журналистика».

В Саутгемптонском университете журналистского отделения не было, поэтому Энн уже предвкушала, как отправится в Лондон или в другой крупный город: новая самостоятельная жизнь манила неизведанностью. Отец, расстроенный тем, что дочь хочет уехать подальше от семьи, долго уговаривал ее подать заявку на вступительные экзамены в Саутгемптонский университет на инженерный факультет, отделение кораблестроения, но Энн вежливо отказала папе. Ей нравились корабли, однако не настолько, чтобы посвятить им несколько лет единственной и неповторимой жизни и после все равно заниматься чем-то другим. Журналистика и только журналистика – к этому ее тянуло, этим она хотела заниматься всегда. В мечтах Энн представлялся собственный просторный и солнечный кабинет, где она будет сидеть за ноутбуком (это обязательно будет Mac в белом корпусе!) и писать статьи, которые потрясут мир. Еще представлялась «полевая служба», когда она, одетая в костюм цвета хаки, пробирается по джунглям к небольшой африканской деревушке, чтобы сделать шокирующий репортаж о ее жителях: оказывается, они вот уже тысячу лет употребляют в пищу исключительно крокодилов…

На деле же все оказалось гораздо печальнее.

Кардиффский университет просто отказал мисс Энн Лейси – очень вежливо, но отказал.

Лондонская школа экономики и политических наук, где существовало отделение средств массовой информации и связей с общественностью, также прислала вежливое письмо с отказом.

Университет Стерлинга, находящийся в самом центре Шотландии, направил Энн приглашение на интервью. Девушка съездила в Стерлинг, однако видно было, что она не произвела впечатления. То ли растерялась, то ли вековая вражда между англичанами и шотландцами вдруг проявилась в изощренной форме.

В университет Суссекса она также ездила на собеседование, держалась гораздо увереннее, чем в Шотландии, но через некоторое время получила все тот же вежливый отказ – похоже было, что университеты списывают эти письма друг у друга.

Ройял Холлоуэй, не мудрствуя лукаво, отписался о том, что заявку им следовало подавать еще в сентябре.

И, наконец, тот самый университет, на поступление в который Энн больше всего рассчитывала – а именно, Городской университет Лондона, – потребовал получить на выпускных экзаменах определенное количество баллов, и в достижении этого рубежа Энн была вовсе не уверена. Тем более, проживание и обучение в этом университете стоило достаточно больших денег, а среднеобеспеченная семья Лейси не могла себе этого позволить.

Энн была растеряна. Она и помыслить не могла, что судьба обойдется с нею подобным образом. Школу Энн оканчивала в полнейшей прострации и, хотя и старалась набрать на выпускных экзаменах побольше баллов, чтобы в сентябре снова подавать заявки в университеты и колледжи, не особо в этом преуспела. Энн все гадала, что же в ней не так и почему она не смогла даже добраться до поступления хотя бы в один из выбранных университетов. Все это сильно смахивало на всемирный заговор.

Родители отнеслись к провалу Энн философски.

– Это не самая большая беда в мире, – увещевал ее отец, когда девушка во время очередного разговора «по душам» разревелась в крохотном папином кабинете. – Подумаешь, не поступила. Отдыхай, готовься, поработай в нашей местной газете и в следующем учебном году подавай заявки куда захочешь.

Мама и вовсе высказалась коротко:

– Это твоя жизнь, и только тебе решать, что с ней делать. Мы с отцом всегда тебя поддержим.

Внимание родителей оказало благотворное действие. Энн вспомнила времена своего подросткового бунта, выкурила пару сигарет с марихуаной, напилась коктейлей вместе с лучшей подружкой Черри в одном из самых модных баров Саутгемптона и начала думать.

Возможно, размышляла Энн, проблема не в мировом заговоре, а действительно в ней самой. Что такое школьная газета и пара заметок в журналах? Практически ничего. Неудивительно, что у приемной комиссии в Стерлинге просто лица вытянулись, когда девушка перечислила свои немногочисленные публикации. Наверняка те люди, которые приходят учиться на факультеты журналистики и средств массовой информации, уже имеют за плечами солидный журналистский багаж. Соответственно, нужно совершить что-то невероятное, наработать материал и уже после этого подавать заявки в университеты. Чем раньше она начнет работать, тем лучше. Правильно родители советуют поработать в газете. Только вот… Лучше в какой-нибудь престижной и крупной, а не в местном новостном листке! Собственный кабинет по-прежнему виделся Энн в сладких мечтах, однако она осознавала, что для его получения придется пройти длинный и тернистый путь.

Пока девушка строила планы, отец поговорил со своим начальством, и Энн пристроили младшим корреспондентом в Саутгемптонский еженедельный журнал, публиковавший в основном заметки о компаниях, деятельность которых так или иначе была связана с торговым портом и кораблестроением. Через полтора месяца Энн надоело там работать. До зубовного скрежета. Ее душа жаждала приключений и крокодилов, а не коротеньких занудных заметок на восемнадцатой странице.

Умом Энн понимала, что ей надлежит быть терпеливой. Однако насколько терпеливой можно быть в девятнадцать лет? Если бы устроиться корреспондентом в «Таймс» или «Дэйли Телеграф» – вот это была бы жизнь! Однако понятно, что человека с улицы туда никто не возьмет, а устраиваться курьером и надеяться, что однажды удастся подсунуть свою заметку на стол главному редактору, и тот немедленно взвоет от восторга – в такое не верят даже натуральные блондинки. А Энн была темной шатенкой, и ее мама преподавала разумный немецкий язык. Какие уж тут иллюзии.

Лето шло на убыль, приближалась пора подачи заявок в университеты, а Энн все больше погружалась в пучину непонятной тоски. Девушке вдруг отчетливо стало ясно, что ее снова ждет провал: «интеллектуальный багаж» в виде работы в еженедельнике не радовал разнообразием. Обычно ей приходилось брать интервью у начальников средней степени потасканности и занудства. Заметки не блистали шокирующими открытиями, хотя и были написаны хорошо и грамотно. Средненькая работа – так описывала свою деятельность Энн. Родители не понимали, почему она переживает, а девушку разрывали на части противоречия.

В конце концов, Энн сформулировала для себя одну простую мысль: надо уехать.

Англия отнеслась к ней плохо? Отлично! Родная страна еще затянет печальную песню, когда Энн найдет в другом государстве хорошо оплачиваемую и перспективную работу и вернется на берега туманного Альбиона с венком триумфатора на челе. Тогда она сможет поступить в любой университет – высшее образование все-таки нужно получить, – и одновременно будет работать в каком-нибудь многотиражном влиятельном таблоиде. Она очень этого хочет, и она этого добьется. В родном Саутгемптоне можно сдохнуть от тоски, здесь она рискует растерять все зачатки журналистского дара, которые у нее имеются. Кажется.

Энн подошла к делу основательно. Выбор страны был обусловлен языковыми навыками: Австрия или Германия. Может быть, Швейцария, но не любой кантон. Девушка засела в Интернете, и в результате долгого блуждания по сайтам выяснила, что ей очень хочется стать постоянным корреспондентом «Франкфурт Цайтунг». Панорама города, найденная на сайте «Википедии», радовала глаз. Большой город, где находятся главные офисы нескольких крупных банков, жизнь так и кипит. Можно сказать, что Энн влюбилась во Франкфурт-на-Майне с первого взгляда. Оставалось только туда попасть.

Когда Энн изложила родителям свой гениальный план, мама попыталась ее отговорить. Отец в дискуссии участия не принимал, хотя всем своим видом молчаливо не одобрял эту затею. Мать же пустила в ход массу убийственных аргументов от «как ты одна будешь в чужой стране» до «как мы тут будем без тебя».

– Мама, я уже не маленькая! – наконец взорвалась Энн, не выдержав упреков. Часть из них была справедлива: затея смотрелась чистой воды авантюрой, однако девушка и не думала отказываться от своей задумки. Она понимала, что если сейчас не уедет, то ей придется вообще отказаться от мечты о журналистике, закончить экономический факультет какого-нибудь колледжа и засесть менеджером в некрупной провинциальной фирме по продаже подгузников. – Вы сами говорили мне, что это моя жизнь и я могу делать с нею все что угодно! Я хочу уехать работать в Европу! Пожалуйста! Это для меня очень важно!

После полуторачасовых уговоров Дайана махнула на дочь рукой, и семья Лейси начала паковать багаж Энн для отъезда Европу.

Скромный отец, у которого, оказывается, повсюду были связи, позвонил своему старому школьному товарищу, который нынче жил и работал в Кёльне. Этот чудесный человек подыскал для Энн квартирку во Франкфурте – правда, очень маленькую и на окраине, зато дешевую. Энн не рассчитывала, что вначале у нее будет большая зарплата, и потому собиралась экономить деньги. Родители и любимая подруга Черри со слезами проводили юную авантюристку в аэропорт, и мисс Лейси, будущий великий корреспондент, в очередной раз отправилась навстречу судьбе.

Глава 2

Сентябрьский Франкфурт приветствовал Энн холодным дождем и туманом. Девушку встречал тот самый одноклассник отца – Роджер Пауэлл. Он оказался лысым и невысоким джентльменом, в английской речи которого уже явственно проскальзывал немецкий акцент.

– Мисс Лейси, рад с вами познакомиться! – Пауэлл крепко пожал Энн руку, перехватил сумку и повел девушку к парковке. – Как долетели?

– Спасибо, отлично. – Энн выбиралась за пределы Англии не впервые и сейчас старалась выглядеть бывалой путешественницей. – Только не ожидала, что будет так холодно. В Лондоне погода лучше.

– Думаю, дня через два теплая европейская осень вернется. – Мистер Пауэлл распахнул перед Энн дверцу «пежо». – Прошу!

Вечерний Франкфурт понравился Энн. Он был очень… живой, что ли. Настоящий. В нем чувствовался ровный пульс, как, например, в Лондоне. И хотя дождь разогнал большую часть прохожих, витрины светились празднично, а небоскребы сверкали огнями, словно модные новогодние елки в стиле хай-тек. Энн сидела в теплой машине, слушала болтовню мистера Пауэлла и улыбалась.

Квартирка на пятом этаже оказалась крошечной: комната, ванная, туалет и закуток, где стояла плита и микроволновка – импровизированная кухня. Единственное окно выходило во двор, где уныло мокли под дождем одинокие качели. И все равно Энн тут понравилось. Это был ее первый личный дом, пусть и арендованный.

– Конечно, не бог весть что, – извиняющимся тоном произнес мистер Пауэлл, – однако вы сами просили подыскать вариант подешевле.

– Все в порядке, – успокоила его Энн.

Пауэлл познакомил ее с квартирной хозяйкой, оказавшейся добродушной немкой лет пятидесяти. Она говорила с сильным саксонским акцентом, так что часть ее речи Энн не поняла, но вполне смогла усвоить нехитрые правила проживания. Голова шла кругом от новой информации.

Наконец, выпроводив и Пауэлла, и хозяйку, получившую задаток за квартиру, Энн вздохнула свободнее и начала распаковывать вещи.

На следующий же день она отправилась в редакцию «Франкфурт Цайтунг» – чего ждать, когда осуществление мечты рядом? Офис газеты оказался достаточно пафосен, чтобы кто-то другой оробел, но закаленная неудачами Энн почувствовала прилив энергии. Впрочем, к большому начальству ее не пустили, и пришлось беседовать со скучным герром Кюнгом, начальником отдела кадров.

– Нет, мисс Лейси, – равнодушным тоном говорил этот реликт, которому, кажется, уже исполнилось семьдесят, что казалось девятнадцатилетней Энн чуть ли не преступлением против человечества. – В данный момент у нас нет свободных вакансий штатных корреспондентов. И внештатных тоже. Если бы вас прислали на стажировку, мы бы вели другой разговор, но, насколько я понял, вы действуете по собственному почину?

– Да. – Энн гордо вскинула голову. – По собственному.

– Тогда, боюсь, мне нечем вас обрадовать. – Герр Кюнг улыбнулся ей впечатляющей акульей улыбкой и намекнул, что разговор окончен.

Энн вышла на улицу, бормоча «ну и ладно». В глубине души она понимала, что весь ее авантюризм бессилен перед суровыми законами делового мира. Взять цитадель с наскока не получилось; что ж, придется попробовать другие пути. Во Франкфурте-на-Майне имеется сотня периодических изданий: от ежедневных газет до ежемесячных глянцевых журналов. В качестве моральной компенсации Энн купила себе в ближайшем магазинчике веселые полосатые носки и отправилась домой пить чай.

Однако через неделю ее радужный оптимизм почти угас. Энн ходила на собеседования, старалась представить себя в лучшем свете, однако наличие мизерного опыта работы отпугивало даже руководителей крохотных газетенок. Энн предложили стать постоянным автором рубрики в газете «Мечта рыболова», но с тем же успехом девушка могла бы не уезжать из родного Саутгемптона. Подработку она, тем не менее, взяла: теперь не следовало пренебрегать даже небольшими деньгами. Привезенные из Англии сбережения стремительно таяли, и Энн приходилось сильно экономить.

Через полторы недели она села и подвела итог: ничего не изменилось. Ошеломляющий Франкфурт оказался в плане трудоустройства не лучше, чем Саутгемптон, но Энн все равно велела себе не сдаваться. То ли в ней заговорило английское упрямство, то ли включилась уже немецкая практичность. Энн позвонила домой, соврала родителям, что устроилась на стажировку в одну из местных газет, а сама отправилась с соседом по барам, чтобы один раз качественно напиться, а потом снова придумать, как обмануть судьбу.

С соседом Энн познакомилась на следующий же день по прибытии во Франкфурт. Оказалось, что студент из Бремена снимает квартиру напротив. Парень оказался высоченный, как каланча, и звали его при этом смешно – Людвиг Кляйн (что означает «маленький»). Он столкнулся с Энн на лестничной клетке, немедленно затеял знакомство и выложил о себе все как на духу: учится на юриста, подрабатывает в музыкальном магазине, а в свободное время играет на бас-гитаре в никому не известной группе. Людвиг понравился девушке, он не распускал руки и не имел никаких далеко идущих планов на ее счет. В выходной день они вместе отправились бродить по городу, куда, как и предсказывал мистер Пауэлл, вернулось почти летнее тепло, и Людвиг познакомил Энн с Франкфуртом.

В тот день, когда Энн захотела напиться с горя и тем самым поставить веху в своей жизни, полной неудач, Людвиг расщедрился и пригласил ее в бар «Пиво и сосиски: братья навек». Там, за стойкой уже чуточку нетрезвая Энн познакомилась с Бертольдом, покорила его английским акцентом и умением выпить три «Клубничных Маргариты» залпом, и была – совершенно неожиданно – принята на работу: у Бертольда только что уволилась официантка, а новую он еще не подыскал. По словам самого Бертольда, он ненавидел проводить собеседования. Симпатичная англичанка, доверчиво рассказавшая ему о своих неприятностях, понравилась хозяину бара, и он предложил ей хорошую работу. В «Пиве и сосисках» работали в основном студенты, Бертольд любил молодежь и считал, что именно «свежая кровь» помогает бару удерживаться в первой десятке самых популярных заведений города…

Рабочий день катился к концу, то есть приближался рассвет. Бар работал до пяти часов утра, после этого всех оставшихся клиентов вежливо выпроваживали, и официанты могли расходиться по домам. Энн едва с ног не валилась: пятница – сумасшедший день, некоторые тусовщики готовы были гулять всю ночь напролет. Закончена рабочая неделя, можно расслабиться. Завтра посетителей в баре будет вдвое меньше, а в ночь с воскресенья на понедельник вообще можно будет поскучать.

В компании официантов Энн выпила крепкого кофе и, переодевшись в свою обычную одежду – джинсы, кроссовки, футболка, ветровка, – вышла в зал. Бертольд протирал стойку.

– Она и так блестит. – Энн залезла на высокий стул, положила руки на стойку, а голову – на руки. – Хочу домой, спать…

– Так иди, – философски заметил Бертольд. – У тебя два выходных.

– Я помню. – Выходные полагались Энн раз в две недели, но эти она еще не придумала, как потратить. – Это и удручает.

– По-моему, тебе пора завести парня, – заметил Бертольд. Он закончил со стойкой и взялся за кассовый аппарат: следовало пересчитать выручку и закрыть кассу.

– Может быть, – буркнула Энн.

Она работала у Бертольда уже больше полугода – приехала в конце сентября, а сейчас начинался апрель. За это время Энн научилась отлично лавировать в толпе, держа в руках перегруженный поднос, но так и не нашла себе парня. Она некоторое время встречалась с молодым французским инженером, работавшим по контракту во Франкфурте, но это была легкая связь, завершившаяся с отбытием француза на родину.

– Не знаю, что делать… – Энн вздохнула и посмотрела на Бертольда взглядом печального спаниеля. – Может, я завтра приду на работу?

– И думать забудь! – отрезал хозяин бара. – Тебе что, действительно нечем заняться, девочка? Отдохни, погуляй, сходи в кино. Мориц тебя давно приглашает.