Чужие ордена

Глава 1

События, о которых дальше пойдет речь, произошли давно, более семидесяти лет назад. Многое уже подзабылось, ускользнули из памяти детали, стерлись тонкости всего происходящего в то далекое и смутное время. Но основное осталось, и не могло совсем исчезнуть из воспоминаний. Слишком велики и неоднозначны были сами люди, участвующие в этом трагическом круговороте, не жалевшие ни сил, ни самой жизни, чтобы одержать верх в том смутном, диком аду, где они тогда пребывали. А самое главное – живет в сознании тот главный герой, который все это совершил, и повел за собой плененных и утративших веру в справедливость возмездия соратников, вопреки логике и без малейшей надежды на успех. И победа пришла, несмотря ни на что. Но оказалась она совсем недолгой. Вскоре снова наступить политический мрак, леденящий душу, ждавший тогда и многих неповинных людей с исковерканной судьбой…

Пожалуй, стоит уже открыть имя нашего героя. Тем более что оно совершенно невыдуманное – Романов Михаил Афанасьевич, до войны служивший в Первой Пролетарской дивизии, дислоцировавшейся в Москве и ходившей парадами во время праздников по Красной площади.

Шел сорок первый год. Страна готовилась отметить Международный день трудящихся. Парадную дивизию уже вывели на тренировки. Романов, как всегда, руководил ею. На торжествах он обычно шел мимо Кремля впереди своих орлов, с обнаженной саблей. Миновав Мавзолей, выходил из строя и пропускал мимо себя всю дивизию. После чего поднимался наверх, туда, где слева от вождя и чуть ниже его стояли военные.

Дома Михаилу Афанасьевичу бывать приходилось редко. Даже поздно вечером его часто вызывали на совещания в верха. Сталин любил проводить их по ночам. Так случилось и на сей раз. После обеда Романову позвонили и сказали, что к часу ночи ему необходимо явиться в Кремль. Поэтому он заранее предупредил своего шофера, чтобы тот ни в коем случае не задерживался – Иосиф Виссарионович страсть как не любил опозданий на собрания, жестко за них наказывал, считая это грубейшим нарушением воинской дисциплины. И Романов, зная это, никогда не задерживался, был точен и не допускал ни малейшей задержки. А тут вдруг случилось непредвиденное…

Уже в полночь ему позвонил шофер и, чуть ли не плача, с растерянностью сообщил, что машина сломалась, приехать не сможет. Сердце ушло в пятки. Что делать? Как быть? Дежурная машина уже не успеет. Каким же образом добраться вовремя до Кремля?!

Романов пулей вылетел из дома. Вдруг какая-нибудь попутка подвернется! Но улица была мертва. Даже прохожих не было. Тишина стояла гробовая. Мрак окутывал дома. Редко светились отдельные оконца. Отчаяние овладело им. Неужели он сегодня так оплошает! И чего ему это будет стоить? Можно же и должности лишиться!..

Михаил Афанасьевич сделал несколько лихорадочных шагов по тротуару и замер, услышав вдруг шум двигателя. Из соседнего двора на улицу неожиданно выехала машина, перевозящая нечистоты. Он бросился ей наперерез.

– Стой! Стой, тебе говорят!

Машина чуть не сбила его. Водитель с трудом затормозил. Высунувшись из кабины, испуганно спросил:

– Что случилось, товарищ полковник?

Вместо ответа Романов, быстренько обогнув двигатель, рывком открыл левую дверцу и вскочил на сиденье рядом с шофером.

– Быстро в Кремль! – приказал отрывисто.

– Но моей машине туда нельзя! Ни в коем случае!

И только тут Романов уловил отвратительный душок, стоящий в кабине. Шофер-то, видно, к нему давно привык. Но он был прав: такому транспорту строго-настрого было запрещено ездить в центре.

– Жми под мою ответственность! – распорядился Михаил Афанасьевич. – И пошевеливайся! Опаздываю я! Ну, живо, живо!!!

Это было сказано с такой яростью, что шофер понял: дело тут действительно нешуточное и рванул с места в карьер. Благо улицы были пустынны. Через двадцать минут они были уже возле Спасской башни. И тут на них набросилась охранявшая их стража. Как вы смели! Не положено! Безобразие!

Романов выскочил из машины и, показав пропуск, приказал немедленно отпустить шофера на все четыре стороны, а сам помчался в ворота башни. Через несколько минут он был уже возле зала заседаний. С сильно бьющимся сердцем распахнул входную дверь. Заседание уже началось. За длинным столом сидело человек сорок. Все взоры обратились сразу на него.

– Разрешите, товарищ Сталин? – с трудом выдавил из себя Романов, глядя на вождя, стоявшего во главе стола. Язык повиновался ему с трудом.

Иосиф Виссарионович сердито посмотрел на него и язвительно протянул:

– Изволите опаздывать товарищ Романов…

– Машина сломалась, товарищ Сталин!

– И на чем же вы сумели добраться?

– На говновозке, товарищ Сталин!

Зал грохнул от смеха. Вождь тоже скупо улыбнулся и уже не таким строгим голосом сказал:

– Хороший способ передвижения. Садитесь, товарищ Романов.

Собравшиеся снова рассмеялись. А Романов понял, что прощен и, почувствовав громадное облегчение, торопливо опустился на пустой стул рядом. Сердце екнуло. Пронесло!.. Слава богу!.. А ведь могло и не пронести!..

Больше он уже никогда не опаздывал. А водителю своему крепкую взбучку, конечно, дал. Подвел все-таки тот его. Но наказывать не стал, понимая, что техника всегда может отказать, даже в бою.

Взысканиями Михаил Афанасьевич не любил разбрасываться. Считал, что хороший выговор, правильно подобранное слово действует на подчиненных сильнее, чем наказание.

Глава 2

Романов часто задумывался над своей судьбой. Какая же она у него все-таки получилась изломанная! Сын небогатого крестьянина, он с детства работал в поле, сеял пшеницу, убирал картошку, ухаживал за домашней птицей. Так и думал на всю жизнь остаться хлеборобом. Но вышло иначе. Отец заставил его после школы поступить на курсы пчеловодов (сам он как раз завел пасеку и думал расширить ее). После учебы сын начал помогать ему и вскоре стал заправским пчеловодом. И тут уж окончательно решил, что это его призвание. Он намечал расширить свое пчелиное хозяйство и создать огромную пасеку, известную во всю их Костромскую губернию.

Но не тут-то было. Началась Первая мировая война. И вскоре Михаила Афанасьевича призвали в армию. А, поскольку был он грамотным, стал рядовой Романов посыльным в штабе 4-го стрелкового Императорской фамилии полка. Участвовал в боях, потом его направили в учебную команду. Окончив ее, стал ефрейтором, командиром пулеметного расчета, с которым и отправился снова на фронт. Отвоевал до начала восемнадцатого года, причем Февральскую революцию встретил с восторгом: надеялся, что уж теперь-то он вскоре сумеет распрощаться с армией и вернуться в родной поселок Варавино к своей любимой пасеке. И снова осечка…

В начале апреля семнадцатого его вызвал командир полка и сказал:

– Ты человек способный, Романов, грамоте разумеешь. Такие люди нам нужны. Направляем тебя в Четвертую Московскую школу прапорщиков.

Михаил было заикнулся о своем желании стать пчеловодом. Но куда там! Полковник посмотрел на него осуждающе и, сморщившись, возмущенно мотнул головой.

– Как ты не понимаешь, ефрейтор, что демократической революции необходимы способные, умные кадры? А в сельском хозяйстве могут трудится простые деревенские работяги, ничего не смыслящие в политике.

Так Романов стал прапорщиком и получил назначение младшим офицером в соседний полк. Октябрьскую революцию встретил у себя на родине, приехав как раз в отпуск.

Большевики тотчас призвали его в свои ряды. С их лозунгами он был вполне согласен и считал, что пора нашему народу обрести свободу и самому руководить страной. Михаила Афанасьевича прикомандировали к управлению Варнавинского уездного начальника, в местном военкомате определили заведующим учетно-мобилизационного отдела. Пробыл Михаил там недолго: через несколько месяцев его, как опытного участника войны, послали на Южный фронт.

В 16-й армии Романов стал командиром роты 232-го стрелкового полка. Принял участие в боях с войсками Деникина. Был тяжело ранен и попал в Тамбовский госпиталь. А выздоровев, опять оказался в самом пекле Гражданской войны. Но на сей раз участвовал в боях с бандами Махно в Воронежской губернии.

Когда наступил наконец мир, перед Романовым встала дилемма: вернуться в родное село и снова заняться пчеловодством, или остаться в армии, где ему предложили должность командира батальона. Михаил Афанасьевич выбрал последнее: привык он за эти годы к армии, сросся с нею. Расставаться уже не хотелось.

Так началась служба Романова в мирное время. Помотало его по стране немало. Где только не был Михаил Афанасьевич: в Средней Азии и Сибири, на Дальнем Востоке и в Заполярье… Возглавлял снова батальон, был начальником штаба полка, а затем и его командиром. В 1939 году неожиданно был переведен в Москву в Пролетарскую дивизию. Тут-то и начались его злоключения, только на сей раз исключительно морального характера…

Неожиданно при родах умерла любимая жена. Это был страшный удар. Он-то думал прожить с нею всю жизнь, считая свой семейный тыл обеспеченным. А тут – на тебе!.. Снова остался один – гол как сокол. Вдобавок на руках крохотуля-дочка, ее надо поить, кормить, воспитывать…

Пришлось срочно подыскивать няню и менять свой распорядок дня: больше бывать дома возле Катюшки, отрываясь от многочисленных служебных дел, вызывая тем самым косые взгляды начальства. Потому, наверное, и замедлилось продвижение Михаила Афанасьевича по службе: долго ждал он назначения командиром полка, потом начальником штаба дивизии…

Большие неприятности доставил Романову и неприятный инцидент с двумя молодыми командирами, случившийся как раз под новый тысяча девятьсот сорок первый год.

Командир одной из рот капитан Сергеев и его заместитель старший лейтенант Курок пошли как-то вечерком поужинать в ресторан «Славутич», расположенный на окраине Москвы, неподалеку от их части. И надо ж было такому случиться, что как раз в это время там отмечали день рождения жены начальника штаба их батальона ее подруги. Компания была небольшая и чисто женская. Друзья расположились за столиком неподалеку от нее, заказали ужин и молча наблюдали, как веселятся знакомые девчата. Все шло хорошо, пока к тем не стали приставать молодые пижоны, кутившие за столиком чуть в сторонке. Вначале они пытались пригласить молодых и очень симпатичных женщин на танцы, подходили по одиночке. Те, конечно, наотрез отказали незнакомцам. Тогда подгулявшие молодцы начали набиваться к ним за стол, предлагая шикарную выпивку и закуску. Когда Сергеев и Курок увидели, что притязания нахальных юнцов-жеребцов начинают переходить границы, решили ввязаться и отогнать пьяниц от жен коллег по полку. Встали, подошли к ним и резко приказали:

– А ну, отхлыньте, пижоны, от дам!

– Не то, что будет? – с ухмылкой спросил молодец в дорогом костюме, дымя папиросой, торчавшей у него во рту.

– Вышибут вас отсюда! – рявкнул Сергеев.

Подскочил официант, а за ним и швейцар. Пижоны поняли, что им несдобровать, и примолкли. Офицеры отошли от них и посоветовали дамам закругляться, чтобы не нарваться на какую-нибудь неприятность. Те согласились и через несколько минут покинули «Славутич».

Ротный и его заместитель, посидев еще немного, закончили ужин и расплатились с официантом. Ничего не подозревая, вышли из ресторана и свернули в ближайшую улицу. Там-то их и поджидали вооружённые палками пижоны, решившие отомстить за испорченное веселье. Их было шестеро, но отступать было некуда, да и не в правилах краскомов не принимать боя, навязываемого нахальным противником. Они прислонились к стене ближайшего дома, чтобы прикрыть спины, и встретили налетевших молодцов жесткими ударами. Конечно, им тоже досталось: Сергееву повредили плечо, а Курку свернули скулу. Но зато нападавшие получили по полной: троих со сломанными руками и ребрами увезла «скорая», остальные позорно разбежались.

И все было бы ничего, позабылось, – мало ли случается уличных драк, – не случись непредвиденного. Один из попавших в больницу с тремя сломанными ребрами шалопай оказался сынком какой-то важной особы. На другой же день районная прокуратура завело уголовное дело на краскомов, «жестоко избивших ни в чем не повинных молодых людей с помощью боевых приемов, запрещенных к применению в гражданских условиях». Сергеева и Курка вызвали в следственное управление и предъявили обвинение. Поступило распоряжение посадить их, пока идет следствие, на гауптвахту.

Романов, ознакомившись со случившимся, отправился в прокуратуру и попытался доказать невиновность своих ребят. Но куда там… Его и слушать не захотели. Виноваты – и все! Михаил Афанасьевич попробовал сунуться с этим делом в московскую гарнизонную комендатуру, но и там никакой поддержки не получил. Побывал в штабе округа – тоже бесполезно…

Ребят было страшно жалко. Упекут же в тюрьму ни за что ни про что!.. И тогда он решился пойти к Берии. Может, хоть он поможет. У него ж такой авторитет! А они были хорошо знакомы: вместе нередко сидели в Кремле за праздничными столами.

Лаврентий Павлович выслушал Романова довольно скептически. Поморщился, сказал, что это, конечно, не его епархия, лезть туда не хочется, но уж ладно: постарается разобраться…

Еще через пару дней Романова вызвали в прокуратуру. Берия был уже там. Пригласили следователей, других работников, имевших дело с этим случаем. Они в один голос обвинили во всем офицеров. Лаврентий Павлович выслушал их молча, потом внезапно спросил:

– И сколько ж было тех «невинно пострадавших»? Ага, шестеро… А краскомов? Неужели только двое? Какое прекрасное соотношение!.. Умеют, значит, военные защищать себя, бить врага. Их же награждать надо… – Он помолчал и уже сурово добавил: – Немедленно прекратить всю эту тухлую возню! И чтоб я больше таких вещей от вас не слышал.

Так и закончилась эта история, изрядно потрепавшая Романову нервы.

Глава 3

В эту проклятую ночь Романову так и не удалось заснуть. Внезапно заболела дочь. Часам к двенадцати температура у нее подскочила до тридцати девяти градусов. Девочка хрипела и кашляла. Он не знал, что и делать. Вызвал «скорую», но она явилась лишь под утро. Врач, осмотревший Катюшку, заявил, что у девочки наверняка воспаление легких и ее необходимо срочно везти в больницу, да и там первое время нельзя оставлять без присмотра. Но кто бы это мог сделать, было непонятно. У Романова в тот день начинались учения, и дивизия не могла остаться без него. А вызвать няню не представлялось возможным: она как раз отпросилась на пару дней поехать к старой подруге, с которой не виделась много лет. Вот когда Михаил Афанасьевич остро пожалел, что не обзавелся новой женой. Была бы дочь хоть с какой-то мамой, ну, пусть с мачехой…

Первый раз он женился на своей землячке, бегавшей с ним в одном дворе и учившейся вместе в школе. Михаил Афанасьевич с детства относился к ней с нежностью и не представлял себе иной жены. Она тоже любила его. И вопрос о совместном житье-бытье был решен заблаговременно… После ее смерти он и внимания никакого не обращал на женщин. Считал, что семейная обуза ему вовсе ни к чему. Однако во время болезни дочери пришлось об этом серьезно задуматься. Тогда Романов нашел все-таки выход: помогла немолодая соседка, всегда тепло относившаяся к нему. Она и отправилась с Катюшкой в больницу, побыла там с ней.

Задумавшись о создании новой семьи, Романов стал внимательнее присматриваться к окружавшим его женщинам. Вскоре внимание его привлекла начальница «Военторга» Юлия Борисовна Виноградова. Высокая, симпатичная и стройная женщина уже не была юной девой, но все-таки годиков на пять помоложе Михаила Афанасьевича…

Он пригласил ее в ресторан поужинать, заговорил об одинокой жизни… Поскольку обходных путей Романов терпеть не мог, то сразу изложил суть. Юлия Борисовна всё быстро поняла, сказала, что тоже считает его подходящим для нее мужчиной и знает о его сложных жизненных обстоятельствах…

Через пару месяцев они поженились. Хозяйкой она оказалась хорошей, женщиной ласковой и любящей. Одно было плохо. Прожив несколько лет вдвоем, они, как ни старались, не смогли «сделать» ребенка, что обоих страшно огорчало. Он очень мечтал о сыне – наследнике славного рода истинных россиян Романовых, сложившегося пару веков назад. Уж Михаил Афанасьевич как-нибудь воспитал бы из него стоящего мужика…

Книги и учебники по истории Великой Отечественной войны, как правило, утверждают, что она началась внезапно. А так ли это? Романов до конца своих дней уверен: нет, никакой неожиданности не было.

Обстановка в мире была тогда напряженная, если не сказать, грозовая. В сорок первом году нацистская Германия вовсю вела войну в Европе. Захватывались целые страны. Уничтожались тысячи людей. Разрушались города и села. Как же можно было спокойно взирать на все это?

Пакт Молотова – Риббентропа, заключенный недавно и выдававшийся за фундаментальное соглашение о ненападении, у многих (а у военных, знакомых Романову, – практически у всех) вызывал сомнение. Удивительно только то, что Сталин этому документу поверил и приказал войскам соблюдать осторожность и ни в коем случае не предпринимать никаких провокационных действий…

Вот почему, считал Михаил Афанасьевич, армия оказалась не готовой к войне, и удар немцев по Советскому Союзу оказался столь сокрушительным. К Верховному он относился с большим почтением, несмотря на его некоторые искривления в политике, который были видны всякому здравомыслящему человеку, и на репрессии, обрушившиеся на военных в тридцать седьмом году (Романов считал – необоснованно). Сталин был для него вершителем народных судеб. Тем более что за последние пару лет многие репрессированные были реабилитированы, к чему вождь не мог не приложить своей властной руки. Но вот понять, что Иосиф Виссарионович верил обещаниям Гитлера не нападать на СССР после подписании пакта, Романов не мог до своей встречи со Сталиным.

Произошла она совершенно случайно. Стоял июль месяц сорок первого. Немцы уже бомбили Москву несколько раз, не добившись каких-либо значительных результатов и понеся большие потери в авиации. Романов был вызван тогда в Кремль комендантом столицы для того, чтобы согласовать некоторые вопросы дополнительной охраны правительственных зданий, в которой принимали участие и его бойцы. Он торопился по внутреннему двору мимо Царь-пушки, когда ему навстречу вышла небольшая группа людей во главе со Сталиным. Михаил Афанасьевич хотел быстренько отступить, чтобы не попасться на глаза Самому. Но тот уже заметил его, узнал и знаком подозвал к себе.

– Добрый день, товарищ Романов. Как дела?

– Отлично, товарищ Сталин! – вытянулся Михаил Афанасьевич.

Верховный прищурился и с легкой усмешкой спросил:

– На нестандартных машинах больше не ездите?

Ему, видно, запомнился приезд комдива в Кремль на машине для нечистот. Лица окружающих осветились улыбками, что было сейчас так несвойственно: с начала войны люди ходили хмурыми, озабоченными, смех уже давно не звучал.

– Никак нет, товарищ Сталин! – отчеканил Романов. – Но, если понадобится, всегда готов. Лишь бы были колеса под тобой, если спешишь. Опаздывать никому не позволено.

– Вот это верно, – посуровел Сталин. – Любая задержка может окончиться крахом. Мы как раз сейчас этим грешим… Подготовиться как следует не успели, понадеялись на обещания, а немцы прут, как оголтелые. А мы не торопимся хоть как-то остановить их.

– Надо сил против них побольше бросить, – невольно вырвалось у Романова.

– А где их так быстро взять? – еще больше насупился Верховный.

– Наша дивизия всегда готова! Люди хорошо обучены. Только дайте команду!

– Это-то верно. Небось давно рветесь на фронт?

– С самого первого дня, товарищ Сталин!

Он действительно давно уже просился на передовую, но неизменно получал отказ, чем был страшно недоволен.

– Похвально, – одобрительно протянул Верховный. – Но крепкие резервы нам еще очень понадобятся. Ими нельзя разбрасываться. Так что придется подождать, товарищ Романов.

На том, собственно, и закончился их краткий диалог. Сталин со своей группой прошел мимо, Романов остался стоять на месте с надрывом в душе. Ему казалось, что сейчас нужно все силы бросить против наступающих гитлеровцев и во что бы то ни стало задержать их. Отступая, можно многое, если не все, то очень многое потерять…

Лишь значительно позже Михаил Афанасьевич понял, что Сталин был прав. В той тяжелой обстановке, что сложилась в начале войны, нужно было даже ценой больших потерь хотя бы замедлить продвижение немцев, чтобы накопить резервы и подготовить достойный отпор, что и произошло впоследствии…

Глава 4

Сталин был абсолютно прав: Романов с первого для войны рвался на фронт. Он не мог понять, почему их прекрасно укомплектованную и хорошо обученную дивизию держат в тылу. Бросают же в бой нередко только что сформированные части, солдаты которых и стрелять-то как следует не умеют. А тут до него после разговора с Верховным дошло: надо же в самом деле иметь надежные резервы! Немцы рвутся к Москве. И кто-то же должен стать у них на пути надежным заслоном. Понял Михаил Афанасьевич неожиданно и другое: Сталин не просто «прошляпил» подготовку Гитлера к нападению на Советский Союз, он просто был человеком слова. И уж если что-то обещал, то выполнял во что бы то ни стало. По-видимому, и главу германского государства считал таким же. Судил по себе. Тот же его клятвенно заверил, что в ближайшие года нападения не будет. Специально человека в Москву для этого присылал. Романов слышал о недавнем секретном прилете самолета из Берлина. По всей видимости, это и был посланец фюрера…

После неожиданной встрече с Верховным, оставившей в душе какой-то будоражащий след, Романова порадовала еще одна весть. Кто-то из командиров охраны Кремля сказал ему по секрету что приказом Главкома снят с должности начальника Генерального штаба Георгий Константинович Жуков. Дело в том, что при подготовке к парадам на Красной площади Михаил Афанасьевич нередко сталкивался с генералом армии и даже несколько раз вступал с ним в спор. Тот был въедлив и высокомерен. То, что он говорил, должно было считаться законом, даже если порол чепуху. Романову и прежде некоторые комдивы говорили, что Жуков амбициозен и въедлив, придирается по пустякам, заставляет все делать так, как он велит. В это, правда, плохо верилось. Но тут он на собственном опыте убедился в правоте товарищей. Жуков ему даже однажды сердито, с явным осуждением сказал: «Ох и непослушен же ты, Романов, с дисциплинкой явно не в ладах. Смотри, когда-нибудь у тебя на сей счет будут большущие неприятности. Залетишь!»

Эти слова запомнились Михаилу Афанасьевичу, тем более что впоследствии они оказались пророческими… Запомнилась и еще одна встреча в тот же день, уже в штабе гарнизона. Он шел по коридору, когда из одной боковых дверей вынырнул высокий стройный генерал. Романов сразу же узнал Рокоссовского.

Они были знакомы давно, еще с Гражданской войны. Константин Константинович командовал тогда кавалерийским эскадроном, в котором Романов начинал свою службу на фронте. Потом их пути надолго разошлись. Встречались иногда, мельком. А в тридцать седьмом году Романова потрясла весть о том, что Рокоссовский арестован как враг народа. Говорили, что он работал на иностранную разведку…

Михаил Афанасьевич, хорошо зная Костю, никак не мог поверить этому. Да, в двадцать девятом году тот был за границей, воевал в Китае, и воевал, говорят, неплохо. Но чтобы он изменил Родине?.. Нет, не могло быть того! Романов был убежден, что Рокоссовского оклеветали, что полностью и подтвердилось в сороковом году. Константин Константиновича не только выпустили из тюрьмы, сняв все обвинения, но и восстановили в звании и в партии. И это, как понимал Романов, сделал Сталин. Тысячи военных были тогда реабилитированы. И тут без указания Вождя никак не могло обойтись…

Увидев его в коридоре штаба, Рокоссовский заулыбался, большие темные глаза его стали какими-то ласковыми и даже немного озорными.

– Рад тебя видеть, Михаил Афанасьевич! – быстро подойдя, сказал он, обнимая Романова. – Давненько мы не встречались.

– А меня бы и не пустили туда, где ты был, дорогой, – шутливо ответил Романов. – Счастлив видеть тебя целым и невредимым. Могли бы и кости поломать, как некоторым…

– Да уж, – нахмурился Рокоссовский, – там всякое бывало… Ты прав. На себе испытал при допросах. Тяжкие обвинения предъявляли.