Провокатор. Загляни своим страхам в лицо
- -
- 100%
- +
Споткнувшись о скейт Прохора, Ульяна упала с лестницы второго этажа их роскошного загородного дома.
– Ребенка мы потеряли… Сейчас ему шел бы четвертый год. – Ульяна замолчала, глядя в одну точку… Глубоко вздохнула. Сергей сделал пометку в блокноте «травма потери».
Сколько раз в своей работе он наблюдал за тем, как пациенты живут в бессознательно созданной ими иллюзорной реальности, начиная с того момента, когда произошло травмирующее событие. «Сейчас ему было бы четыре» – это не просто фраза, не просто сослагательное наклонение истории. Это точка отсчета, с которой началась параллельная жизнь. Где он или она могли быть матерью, отцом, мужем, женой или бизнесменом. Словно не было разорения, смерти, потери. Именно эта «сослагательная» жизнь и заставляла человека страдать. Как опытный рыбак, услышав это «если бы…», Вольский начинал медленно крутить катушку спиннинга, умело вычленяя из разговора и подвергая детальному анализу настоящую реальность клиента. Чтобы вместе с ним выудить из глубин его подсознания это разногласие, эту дуальность. Результатом должно было стать осознание того, где факт, а где – иллюзия. При правильной работе в сознании клиента происходило признание и принятие. И как следствие, избавление от не всегда заметного, но часто присутствующего посттравматического стрессового расстройства.
Прохор уверял, что был в своей комнате, а скейт – в коридоре. Ульяна всю вину взяла на себя:
– Конечно, это была целиком моя вина, – отстраненным тоном вынесла себе приговор Ульяна. – Не надо было на ходу говорить по телефону, иначе заметила бы скейт и все было бы ок!
Вольский быстро чиркнул в блокноте: «Врет!»
Слушая Ульяну, Сергей рассматривал ее. С виду хрупкая, тонкокостная, белокожая, натурально рыжая, с веснушками. Большие синие глаза. Лет десять назад наверняка была легкой и смешливой девчонкой – глаз не отвести! Сейчас от нее исходила какая-то вымученная правильность. Женщины часто надевают на себя этот «скафандр» из желания кому-то что-то доказать, иногда отцу, но чаще – матери. Слишком взрослый супруг – разница с покойным мужем у них была восемнадцать лет – говорит о дефиците отцовского внимания и любви. Наличие покойной жены и непризнание пасынком создали идеальную почву для спуска курка стартового пистолета в забеге на приз «я лучшая», «я достойная». Эта гонка опасна и вредна для женщины, ибо приз, за которым она гонится, находится в ней самой. Она как та лиса, что несется за своим хвостом. Намотав несколько сотен кругов, некоторым удается осознать тщетность и бессмысленность этой гонки. Остановиться и расставить приоритеты. Другие умудряются сделать это раньше, третье же, самые усердные, вроде Ульяны, только наращивают скорость, думая: «Ну вот-вот! Еще чуть, и…» И ни фига: кончик хвоста всегда находится на пару сантиметром впереди.
– Три последующие попытки зачать ребенка закончились выкидышами, – потушив сигарету, продолжила свой рассказ Ульяна. – Они словно «убивали» моего мужа. Каждый раз он входил в лютый запой, в чувство его возвращали только капельницы.
Ненависть Прохора росла, он верил, что Ульяна все это делает нарочно, чтобы скорее свести отца в могилу. Так вскоре и вышло. После очередного запоя его сердце не выдержало.
– И жизнь моя превратилась в настоящий кошмар! – Ульяна мельком поглядела на часы и перешла к своему безысходному настоящему, навести порядок в котором предстояло известному психотерапевту из Москвы – за пару дней и немалые деньги.
За Прохором следили охранник, педагог, гувернантка. Ульяна же проводила на работе сутки напролет. К слову сказать, ей и правда было чем заняться.
– За последние годы из-за частых запоев муж много потерял и упустил! – сокрушалась молодая вдова, которой из избалованной домохозяйки в одночасье пришлось «превратиться» в главу крупной производственной компании. Причем случилось это настолько быстро, что она даже не успела погоревать об ушедшем муже, которого искренне любила. Она отчаянно мечтала об отпуске, чтобы, наконец, порыдать от души…
Ульяне пришлось все взять под свой контроль, во все вникнуть, учиться на лету, да еще держать удар сопротивления, недоверия и козням подчиненных, подрядчиков, партнеров и клиентов. И все же, неожиданно для всех, и в первую очередь для нее самой, «обуза» оказалась увлекательной, даже азартной игрой. Ей удалось заключить два серьезных контракта и за два года выйти на объемы, о которых ее муж даже не мечтал. Свой авторитет она заработала упорством, а в некоторых случаях – простым упрямством. Но всегда находился некто, знавший наверняка как именно она добилась успеха – «насосала», ясно дело, как же еще?! В такие моменты Ульяна шла в тир и выбивала «десятку» обойму за обоймой.
– Признаться, домой мне совсем не хочется, – Ульяна развела руками, как бы охватывая все пространство вокруг, – там царит ненависть. Прохор ведет со мной настоящую войну. Чем я только не пробовала его усмирить или задобрить! Угрозы, подарки, обещания… Я даже как-то предложила ему вместе выпить и поговорить по душам…
– А он что? – заинтересовался Вольский.
– Сказал, что он не отец, чтобы вестись на такой дешевый «поролон», – засмеялась Ульяна и призналась, что, пожалуй, в этом пасынок оказался прав. Но это уже был жест отчаяния.
– Сказать честно, руководить компанией с тысячей сотрудников, разбросанных по нескольким филиалам по всей стране, гораздо проще, чем справиться с одним малолеткой! Понимаете?
Вольский кивнул в ответ. Он прекрасно понимал ее, и видел даже то, чего она сама не замечала. Вернее, не хотела замечать, усиленно прятала от себя. Ненависть. Она ненавидела Прохора и старательно скрывала это. Однако, как и любой ребенок, Прохор чувствовал фальшь быстрее и точнее, чем успевал анализировать свои чувства и обращать их в слова. И потому он ей не верил. Как затравленный зверек, он оборонялся, готовый в любой момент перейти в нападение. Отсюда – война и взаимные претензии. Но в чем причина ее ненависти? Вольскому еще только предстояло в этом разобраться.
Между тем Ульяна, что-то вспомнив, вдруг стала собранной и жесткой.
– Но больше ни терпеть, ни откладывать это нельзя. Через три месяца ему стукнет 18, и он вступит в права наследования. Как он распорядится своей долей? Как далеко пойдет против меня? Все это, честно говоря, меня мучает и пугает. Я потратила слишком много времени и сил, чтобы восстановить компанию практически из руин. Я не могу позволить, чтобы пришел этот щенок и все разрушил. Понимаете?
– Более чем, – серьезно ответил Сергей.
– Я долго искала, кто бы мог мне помочь… – Ульяна посмотрела на Вольского прямо, с напором. Наверняка этот взгляд не раз помогал ей в сложных переговорах. Было ясно, прежде чем остановить свой выбор на Сергее, она тщательно изучила все отзывы о нем уважаемых ею людей. Однако решающим аргументом в пользу Вольского было даже не это.
– Но главное, – подвела черту Ульяна, – вы неместный. Никому из здешних психологов, психотерапевтов, равно как и батюшек, я в жизни бы не доверила свои личные проблемы. Вам же, человеку со стороны, который сделал свое дело и уехал, я готова открыться.
В душе Сергея шла изнуряющая внутренняя борьба: сказать ей, что Энск – его малая родина, в которой он знает каждый закуток (а вот она-то, похоже, приезжая. Уж больно говор мягкий, так залипают на «а» ближе к югу) или нет? Сказать или нет?
Не сказал.
И вновь поднялось из глубины отвратительное ощущение напряжения и страха. Почему? Потом, потом разберусь, отмахнулся Сергей. Они подписали договор, в котором была обозначена впечатляющая сумма его гонорара за каждый час работы, и скрепили его рукопожатием. Ульяна позвала водителя, чтобы он отвез Вольского в забронированную для него гостиницу.
Встреча с Прохором была назначена на тот же день, после обеда.
Глава 4
Призраки прошлого
Весна одуряюще кружила ароматами, перемешенными с дорожной пылью и солнечными лучами. Энск сиял праздностью существования. Он никуда не торопился, никого не обгонял – лишь сонно дремал, словно приняв всю тщетность самой жизни, ее стремительную скоротечность, и потому просто был. Такой как есть. Местами латанный, местами вдруг прорывно-современный, словно крученым вихрем. Было понятно, что однажды здесь прошлись деньги и оставили свой десятинный след в виде торгового центра, с пластиковых окон которого все еще не сняли защитную пленку, а плитка на фасаде уже начала осыпаться. В Энске не было ни стройности, ни своего архитектурного лица. Но тополя и акации, будто свидетели и охранники, грозными исполинами стояли на страже памяти о былой удали инициаторов возведения нового града на этой девственной равнине, в излучине Волги.
Как Вольский ни крепился, ни отмахивался, а родной городок обрушил на него целый сонм воспоминаний. Вот тут он гонял на велике, у которого вечно слетала цепь. Там они с мальчишками собирали бычки, а потом смолокурили их в подъезде, пока дядя Егор не застукал их однажды и не отдубасил костылем, хрипло ругаясь: «Ироды, пожар устроить решили?! Без дома нас оставить удумали?! Ироды…»
Интернат, куда мать отдавала его…
Сергей знал, что он сейчас появится за поворотом, не хотел смотреть, но не смог отвести взгляд. Сердце Вольского забилось быстрее, как это бывало в детстве. Словно таксист сейчас остановится у входа и сдаст его туда на неделю. Эта мысль противными мурашками отозвалась на спине, окончательно выбив у него почву из-под ног.
А ведь в Москве ему казалось, что он давно излечил свои детские травмы… Он уже начал жалеть, что повелся на деньги, приняв предложение приехать сюда. И одновременно злился, уверяя себя, что справится. Что это всего лишь защитная реакция рептильного мозга, и париться причин нет! Он просто сделает свое дело и сразу уедет. Так что все: фокус на работе, со всей этой личной «побочкой» он разберется потом, дома, в Москве. А лучше после свадьбы…
Однако, вглядевшись повнимательнее в здание интерната, благо водитель притормозил на светофоре, он рассмотрел, что тот капитально заброшен: окна разбиты, ставни покосились. Это печальное состояние ненавистного с детства места доставило ему удовольствие. «Так тебе и надо! Сжечь его к чертям собачьим!» Вольский представил, что интернат горит яростным пламенем, а он в коротких штанишках, смотрит на огонь и подпрыгивает от радости. Такая, казалось бы, простая визуализация вернула ему душевное равновесие и внутреннее спокойствие.
Все эти ощущения он проживал в такси, по дороге в гостиницу после встречи с Ульяной. И вдруг – сильнейшая галлюцинация.
– Стой, тормози! – заорал он водителю. Тот утопил педаль в пол, заскрипели колодки. По улице, как настоящаяя, шла его первая любовь. Ровно в том же возрасте, лет 17–18. Один в один – глаза, ямочки, жесты. Он даже не удосужился сообразить, как такое возможно. Его буквально обожгло, когда, переходя дорогу, она скользнула взглядом по его такси.
Во рту пересохло, руки и ноги задрожали.
«Осторожно! Еще секунда, и поллюции не миновать», – иронизировал внутренний Критик, которому на эмоции всегда было плевать. За ними быстро скопилась небольшая пробка. Послышались нервные гудки. Таксист вопросительно посмотрел на Сергея через зеркало заднего вида.
– Где тут у вас можно выпить? – глухим голосом спросил Вольский. – Только чтоб народу немного и никакой самодеятельности.
Сто грамм коньяка сняли внутреннее напряжение. Вольский смог, наконец выдохнуть. Он не опьянел ни на йоту; все, что смог алкоголь – это расслабить его изнутри. Чтобы хоть как-то себя собрать, он стал думать о деле. Надо навести подробные справки об этой Ульяне. Слишком уж складно поет. Место в городе она занимает видное. Думаю, проблем не составит. Все, что он нашел в интернете, пока парил в небе, как архангел Гавриил, она плюс-минус подтвердила. Скандальные статьи о смерти мужа, большом наследстве, выходках пасынка – то в роли экстремального скейтера, то стритрейсера, то роупджампера, то вингсьютера.
– Да, он по нарастающей идет! – ухмыльнулся Вольский вслух, листая статьи, сохраненные на мобильном в папке «Избранное».
– Кто? – поинтересовался выпивающий рядом с ним солидной комплекции мужчина. Вольский нехотя оглянулся. Оба замерли в секундной сверке узнавания и неверия.
– Волька?! – первым опомнился мужчина.
– Соболенко? Соболь, ты?! – удивился Вольский.
Уж кому-кому, а Соболю он был по-настоящему рад. Одноклассники обнялись в искреннем порыве радости от неожиданной встречи. Бармен, почуяв щедрую добычу, тут же предложил обоим по пятьдесят граммов коньяка в подарок за счет заведения. И понеслось!
Вольский кайфанул, неожиданно уловив легкость юности, включившуюся в нем при виде закадычного друга детства и юности. Зачем он его потерял? Ах да, он же все перечеркнул, уезжая… все, что было с ним здесь когда-то, словно и сам факт своего рождения. А потом воссоздал себя, нового, как птица Феникс из пепла. И вот теперь неожиданно обнаружил, что в этом «всем» было сокровище, и, возможно, даже не одно? В памяти промелькнул знакомый образ за окном такси, и он снова почувствовал мгновенный ожог. Уже не такой сильный, но достаточный, чтобы признать его категорическую реальность. Черт знает почему, Вольского вдруг накрыла пьянящая радость. Словно у него появилась какая-то тайна, придающая ему веса и значимости. И это не имело никакого отношения к тому весу и значимости, которые демонстрировали часы на его руке – в эту самую минуту их, восхищенно причмокивая, разглядывал Соболь.
Вольскому хватило пяти минут, чтобы упаковать в словесную форму все 18 лет жизни вне Энска, а заодно объяснить, почему он снова здесь. Соболь ловил на лету, поскольку был совсем не таким простаком, как могло показаться с первого взгляда. Оказалось, что по долгу службы, да и просто как местный житель, он прекрасно знал, кто такие Власовы. Игорь Соболенко служил следователем в местных органах и не раз лично задерживал пасынка Ульяны.
– Он на всю голову отмороженный. Я капитально тебе сочувствую и сам лично встану перед тобой на колени, если ты, как мозгоправ, реально промоешь ему извилины. Ибо если так и дальше пойдет, то в лучшем случае он сам погибнет, в худшем – кого-то собьет или переедет. Вот зря она его то и дело отмазывает, посидел бы годик-другой – глядишь, одумался бы! Но, видать, совесть мучает перед мужем-покойничком… Наверное, обещала присматривать. Мачеха ж, как-никак!
У Вольского зазвонил мобильный.
– Легка на помине! – посмотрев на экран, отозвался Сергей. – Алло! Да, Ульяна.
Соболенко, подняв руки, отстранился, мол, «меня нет», «не мешаю!»
– Сергей, тут такое дело… Впрочем, ничего нового. Я еще утром с ним говорила… насчет вас. Вы, конечно, понимаете, он не в восторге, точнее сказать, в диком скепсисе… А сейчас… Словом, мы не можем его найти. Но, думаю, к ночи он объявится. Можно вас попросить быть у нас завтра… в шесть утра? Думаю, он еще будет спать, но тогда я наверняка смогу вас свести… – взволнованно тараторила Ульяна. Судя по тону, которым она разговаривала с нанятым сотрудником, она была скорее предпринимателем современной формации. Когда работодатель – не рабовладелец, и, несмотря на то что он платит тебе деньги, он уважает тебя, и от него исходят не приказы, а словно бы уважительные просьбы. Это было приятно и вызывало желание выкладываться по полной. А поскольку Сергей собирался вернуться в Москву завтра же ночным рейсом, то он готов буквально поселиться в комнате этого неуемного пасынка.
– Конечно, Ульяна, нет проблем. Ведь я здесь только ради этого, – пресекая необходимость дальнейших объяснений и уговоров, ответил Вольский. На том и порешили: завтра без пятнадцати шесть за ним заедет ее водитель.
Они попрощались, Вольский дал отбой и повернулся к Соболенко. Глаза того светились счастьем. Он поднял руку, растопырив пятерню.
– Значит, до пяти тридцати ты полностью в моем распоряжении!
Друзья ударили по рукам и засмеялись. Вольский не стал возражать, но глянул на циферблат с намерением свалить отсюда через часик, максимум – через два…
Таксист, сволочь, обманул. Через час в ресторане завыла под фанеру местная певичка. Пергидролем выбелены волосы, пара клочков короткой стрижки опалены голубым. Вероятно, под цвет глаз. Ее бьющая ослепительным блеском зеленая туника напомнила Вольскому зеркальный шар на школьных дискотеках. Дополняли сценический образ кожаные лосины и каблуки на платформе сантиметров пятнадцать, не меньше. Пела она средне, но от души, чем цепляла.
Соболь почему-то переводил взгляд с певички на Сергея и хитро посмеивался. Вольский недоумевал.
– Ты чего?
Соболенко не успел ответить. Закончив песню, певичка пошла на них прямой наводкой. Хотя Вольскому очень хотелось, чтобы она прошла мимо, он даже оглянулся назад, чтобы перепроверить, куда она могла бы прилуниться. Но за спиной никого не было. Они сидели на углу барной стойки.
Мадам подошла, по-хозяйски закинулась коньяком из рюмки Соболя. И, покосившись на Вольского, гораздо более низким голосом, чем только что пела, спросила:
– Ну и кто это с тобой?
– А угадай! – потирая руки, устроил викторину уже изрядно пьяненький Соболь.
Игорь Соболенко был запутавшимся «двоеженцем», но при этом отличным следаком, распутывавшим самые безнадежные дела. Он давно мог бы служить в Москве, если бы не жены, перетягивающие его как спортивный канат. Когда «канату» жизненно необходима была передышка, он приходил сюда. К ней – бывшей однокласснице – первой красавице школы, о которой тогда и мечтать не смел. Как не смеет и теперь, обвешанный женами и детьми. При этом Соболенко прекрасно понимал, что сейчас для нее он как раз и есть тот самый «рак», что на безрыбье – рыба. Обоих это устраивало: «без обязательств», «по старой дружбе», «для взаимного здоровья и отдохновения».
Заинтригованная, певичка внимательно посмотрела на Вольского. Он тоже уставился на нее с дурацкой улыбкой.
– Не может быть! – воскликнула она и просияла знакомой улыбкой, от которой слегка полоснуло в груди, как уже дважды сегодня.
* * *Вольский с трудом проснулся. События минувшей ночи навязчиво крутились во сне, как заевшая пластинка:
– А угадай?
– Не может быть!
– А угадай?
– Не может быть!..
Глава 5
Тайна Ульяны
Вольский долго стоял под душем. Пусть формально, но все-таки сделал утренние асаны. Пытался медитировать… Но ничто не могло остановить поток воспоминаний вчерашнего дня, закончившегося лишь два часа назад в компании Соболя и певички: фраз, объятий, пьяных поцелуев, признаний… Все его техники по самовосстановлению, саморазбору и, как итог, изменению состояния не работали в этом чертовом городе. Здесь словно все стремилось снять с него кожу, вывернуть наизнанку и поднять всю муть со дна его души, куда он много лет не заглядывал, объявив это зоной «вне действия сети», и жил прекрасно.
Решив наплевать на все, он спустился в ресторан выпить кофе: надо было срочно собрать мозги в кучу. Двухчасовой сон после бурно проведенного «ночера» сил не прибавил, скорее наоборот. Вольский посмотрел на часы: через тридцать минут приедет водитель Ульяны. Надо быть в рабочей форме.
Итак, сегодня ему предстоит встреча с Прохором. Уже ясно как божий день, что легко не будет. Но и усложнять ситуацию раньше времени, завышая ее значимость, пожалуй, тоже не стоит.
В углу гостиничного ресторана беззвучно работал телик. Судя по дизайну телестудии, шпарили новости местного масштаба. Очередное ДТП… Бегущая строка заставила Вольского судорожно схватиться за мобильный.
Черт! Он за каким-то лешим вчера отключил звук.
Три пропущенных от Ольги и десять (!) от Ульяны. И еще с нескольких незнакомых номеров. Вольский набрал Ульяну, извинился за беззвучный режим, но она сразу его остановила.
– Просто приезжайте! Машина ждет у входа. Водитель вам уже знаком.
По дороге он написал сообщение Оле, для звонка было еще очень рано. Что ситуация неожиданно усложнилась. Насколько – он поймет в ближайшие пару часов и сразу позвонит ей. Попросил раньше времени не расстраиваться. Все-таки свадьба – раз в жизни, и лучше ничего не усложнять, а ловить кайф, ведь как «зачнешь», так и родится.
– Приехали!
«Недурно», – рассеянно подумал Сергей, идя за медсестрой по коридору частной ухоженной больницы. Не ожидал он от Энска такой прыти. У входа в палату сидел Ульянин охранник. Узнав Вольского, он открыл ему дверь. В центре просторной, наверняка по прейскуранту значащейся как ВИП, палаты, напичканной современными медицинскими приборами, стояла такая же «заряженная» кушетка. Ульяна выглядела неплохо, если не считать синяка в пол-лица и пары отсутствующих зубов – кажется, пятого и шестого. Заметив его взгляд, Ульяна махнула рукой.
– Коронки, ничего страшного.
Оба улыбнулись и подозвала его ближе. Он передвинул стул и подался вперед, предупредительно прикрыв рот рукой, боясь обжечь ее, и без того пострадавшую, запахом перегара. Хотя с утра он трижды чистил зубы, а по дороге жевал самую термоядерную жвачку, что была у него с собой для подобных случаев.
– Я не все вам вчера рассказала…
Вот оно, понял Вольский, – начинается самое интересное. Он знал, что пациенты зачастую вставали на путь исцеления самостоятельно, еще до встречи с психологом. Для этого достаточно было принять решение. Вольский называл это: «запустить процесс намерением». С человеком тут же начинали происходить всевозможные события, ведущие к встряске, перестройке или озарению, в котором тот жизненно нуждался. Заниматься профилактикой русский человек не любит. Будет терпеть до последнего, пока петух жареный не клюнет. Все мы любители крайностей и экстрима, что бы там о нас ни говорили. Есть, конечно, исключения, но их слишком мало, чтобы влиять на статистику разгильдяйского отношения к гигиене своего подсознания. Да что там говорить – он сам из числа таких! Словом, «сапожник без сапог».
– Я никогда никому этого не рассказывала. Даже мужу, царство ему небесное. Вы знаете, я даже рада, что это все случилось вчера. Я вдруг как в отпуске оказалась и… рыдала всю ночь. Сегодня аж дышать легче стало. Понимаете?
Вольский прекрасно все понимал, как и то, что эту аварию Ульяна «создала» себе сама – неосознанно, разумеется. Просто ни ее тело, ни психика больше не могли выносить того напряжения, в которое она себя вогнала. А вчера, когда она впервые кому-то (то есть ему, «неместному») выговорилась, ее броня словно дала трещину. И ей захотелось большего. Того самого отпуска, чтобы наконец расслабиться. Для человека, одержимого работой и связанного огромной ответственностью, болезнь – это, пожалуй, единственное «законное» основание, чтобы получить отдых. Точнее, разрешить его себе.
Бессознательное всегда за нас. Оно идет на поводу, но только до тех пор, пока мы не начинаем угрожать своей же системе. Как невидимая нянька, оно умеет усыпить, успокоить или, наоборот, подкинуть воспоминание, растревожить, чтобы обострить осознанность, заставить мобилизоваться. Вольский не понаслышке знал, насколько важно водить крепкую дружбу с подсознанием. Примеры его клиентов, как и его собственный, не раз доказывали, как важно вести работу над тем, чтобы сохранять контакт между сознанием и этой «всемогущей и всезнающей тьмой». Когда его клиент говорил, что не знает, чего хочет, не слышит себя, не понимает, кто он и куда ему дальше двигаться, Вольский понимал: речь шла именно о разрыве этого контакта. И, как «слесарь Потапов», он закатывал рукава и на ощупь, задавая вопросы, искал момент разрыва. Пока не находил.
– Тогда, на лестнице… это был Прохор. Я действительно держала в руке мобильный. Но не говорила, а листала фотографии. Уже подходила к лестнице, когда вдруг раздался этот шепот: «Сдохни!» В нем было столько затаенной злости. Я до сих пор слышу его во сне… Прохор толкнул скейт с такой силой, что он сбил меня, я потеряла равновесие и… по-ка-ти-лась…
Ульяна замерла на мгновение, возможно, задумавшись о потерянном малыше, и слезы полились из ее глаз. Впервые за долгое время она не сопротивлялась им, не таила, не прятала. Она даже не торопилась их вытирать – они просто текли-текли…
– Я его прикрыла. Думала, он будет благодарен, что избежал наказания и гнева отца. Даже не представляю, что бы тогда было… и представлять не хочу… Думала, эта тайна сделает нас как бы заговорщиками, сблизит, что ли. Ему ж было тогда тринадцать. Все эти фильмы про шпионов, ну, вы понимаете?
Ульяна глубоко вздохнула. Еще бы! носить в себе тайну почти пять лет. Для женщин это непросто, они – экстраверты, им важно выговариваться. Особенно о том, что причиняет боль.
Вольский прекрасно это понимал. Последствия загульно-бессонной ночи как рукой сняло. Он был сейчас в отличной рабочей форме. Помечал в блокноте ключевые моменты рассказа и свои наблюдения за ней самой. То, как она рассказывает, куда и на что смотрит. Во всем этом было не меньше информации о ней и той ситуации, чем в ее словах.