Чужая звезда Бетельгейзе

На стенах и потолке дрожали отблески пламени огромного, в половину стены камина. Сквозняк покачивал шторы на всех семи окнах, отчего по стенам, обтянутым красно-золотистой тканью, метались причудливые тени. На деревянном столе, накрытом богато шитой скатертью, остывал ужин на две персоны. Скрипнули, приоткрываясь, резные двери, и впустили двоих мужчин. Первым шел высокий господин с узким смуглым лицом и иссиня-черными гладко зачесанными волосами, с серебристо тонкими нитями яркой седины. Его стройного, гибкого телосложения не скрывали даже свободные черные одежды с алой мантией. Второй ростом был пониже и гораздо старше годами, приятные черты его лица не источали такого холодного внутреннего сияния, как остро отточенное лицо спутника. Светло-карие глаза будто мягко светились изнутри, а каштановые легкие кудри с сильной проседью свободно падали на плечи. Его мантия была синего цвета.

– Все уже остыло, – вздохнул старик, усаживаясь за стол, – а вино согрелось.

– Мне вообще не до еды, – смуглолицый мужчина взял деревянный бокал и попробовал вино. – Что будем делать, Титрус? Все идет к тому, что избежать похода в сумеречную Альхену не удастся, меня снова посетило видение. К тому же такой поход может стать весьма удачным стартом для будущего правления Грэма.

– Думаешь? Честно признаться, Апрель, я не представляю, как нам должно поступать в такой ситуации, неужели придется…

– Погоди, успокойся, я кое-что придумал.

– Да? – в светло-карих глазах блеснула тревога. – И что именно?

– Мы спрячем Грэма на время, а вместо него я найду другого парня, похожего на него. Когда все закончится, мальчик вернется на свое место и возглавит Шенегрев.

– Вполне разумный выход. Уже присмотрел кого-нибудь?

– Есть пара подходящих кандидатур, хочу выбрать лучшего.

– Главное, чтобы цвет волос совпал, у Грэма редкий цвет волос.

– У него и цвет глаз редкий.

– Зато рост у него… не редкий, обычный, в общем, рост.

– Хоть это у него не редкое, – усмехнулся Апрель. – Я все учту, ты же уговори Грэма во всем нас слушаться и не задавать никаких вопросов. Можешь раз эдак семь-восемь повторить: «на благо Шенегрева».

– Постараюсь, – кивнул Титрус и принялся за еду.

Глаза Апреля, похожие на подкрашенный зеленый лёд, отстраненно наблюдали за жующим Титрусом, мысли первого Сенатора витали далеко. Перед его взором стояло улыбчивое лицо Грэма с серебристо-серыми глазами и волосами цвета выбеленного ветром песка – весьма редкое сочетание для альхенца.

– Не хочешь сказать Грэму, что ты его родной дядя? – Титрус закончил с ужином и отодвинул в сторону пустую тарелку.

– Забудь об этом, – недовольно поморщился Апрель, – все связи между мною и Аттоном оборваны раз и навсегда, и ты об этом не вспоминай. И Грэм мне посторонний, просто воспитанник.

– Как знаешь.

Воцарилось молчание.

– Полагаешь, – медленно произнес Титрус, – мы и дальше сможем быть рядом с Грэмом? Ведь мы же не демоны…

– Я – демон.

– Да?! – изумился Титрус. – Ты же говорил…

– Я наговорил тебе всякого, лишь бы ты не чувствовал себя одиноким. – Апрель меланхолично покачивал кубком. – Сам посуди, если мы с Аттоном родные братья, то, как он может быть демоном, а я нет?

Пораженный Титрус оскорбленно замолчал.

– Не обижайся, – Апрель поставил кубок на стол, – просто я внушил тебе, что мы равны, что я не демон, это не твоя вина, а моя заслуга.

В ответ Титрус лишь махнул рукой.

– Ты согласен с тем, что надо подыскать замену Грэму?

Титрус не успел ответить, тяжелые двери приоткрылись, и на пороге возник Грэм.

– Что вы имеете в виду, дорогие наставники? – поинтересовался юноша. Черты его лица казались четкими, острыми, что выдавало гнев. – Какая еще замена?

Титрус сразу поскучнел, лицо Апреля не дрогнуло, взгляд остался таким же отстраненным, будто он задумался о судьбах всех планет разом.

– Я жду!

– Присядь, Грэм, – Апрель указал на пустующее кресло. – Раз уж ты так дурно воспитан, что не брезгуешь подслушивать, придется рассказать, в чем дело.

– Я услышал только последнюю фразу, – пожал плечами юноша, – открыл дверь…

– Не оправдывайся, это унизительно.

– Неужели вы меня будете всю жизнь учить?

– Боюсь, это слишком короткий срок для учебы, подрезай хотя бы верхушки, к корням доберутся потомки.

Грэм благоразумно замолчал, зная, что первый Сенатор может заговорить до смерти кого угодно, ведь кладезь его мудрости столь велика, что если бросить в нее монету, до дна она никогда не долетит. Прозрачные зеленые глаза смотрели на огонь так отрешенно, будто за столом Апрель сидел в одиночестве.

– Ты помнишь своего отца, Грэм? – произнес он, не отводя взгляда от пламени.

– Смутно.

– Что сохранилось в памяти?

– Какой-то зыбкий, дрожащий красный ореол вокруг его лица.

– Твой отец был сильным демоном, пока не сошел с ума. Нет ничего страшнее и бесполезнее безумного демона.

– От чего он сошел с ума? – по виду Грэма нельзя было сказать, что этот вопрос его сильно интересовал, скорее всего, он спрашивал потому, что надо было спросить.

– Скажи, что тебе снится чаще всего? – задал встречный вопрос Апрель.

– Колокола… – нехотя ответил юноша.

– Сколько их? Какие они?

– Три. Два больших, один поменьше. Они висят на высокой поперечной балке. Колокола свинцовые.

– Какого они цвета?

– Не могу точно сказать, они темные, в этих снах всегда сумерки.

– Тогда почему ты решил, что они именно свинцовые, а не из какого-нибудь другого металла?

– Ну… – задумался юноша. – Я просто точно знаю, что они из свинца, будто мне кто-то сказал об этом.

– Свинцовые колокола, – Апрель перевел взгляд на Грэма, – это само по себе абсурдно, потому что свинец не звенит.

– Ты спросил, что мне снится, я ответил.

– Что еще бывает в этих снах?

– Далекая темная полоска леса, над нею сквозь тяжелые черные тучи пламенеет небо, как узкая свежая рана.

– А что у тебя за спиной?

– Не знаю, может быть, какой-нибудь дом, а может, там и нет ничего.

– Твой отец сошел с ума именно из-за этих снов, из-за свинцовых колоколов. Они снились Аттону всегда, стоило только ему закрыть глаза. В конце концов, он перестал спать, просто боялся видеть один и тот же темный сон.

– Почему мне это снится? И что это за сон такой?

– Видишь ли, в чем дело…

– Будешь все рассказывать? – кашлянул Титрус.

– Конечно. Не всегда, Грэм мы жили здесь, в созвездии Ориона, наша ветвь, демоническая ветвь возникла из первозданного сумрака планеты по имени Земля. Ты слышал о ней?

Грэм отрицательно качнул головой.

– Земля породила такое несметное количество демонов, что обеспечила ими все близлежащие планеты. Демоны послабее оставались вблизи своего месторождения, посильнее долетали до дальних созвездий, наши предки достигли Ориона и поселились на этой гостеприимной планете, жители коей знать не знали, что такое демоническая сверхсущность. Поэтому демоны быстро взяли бразды правления Альхены в свои руки, установив собственные законы и порядки. Но со временем демонические силы стали слабеть, рассеиваться в потомках, сюда не добрались демоны женского пола, женами мужчин демонов становились женщины Альхены. Сны о свинцовых колоколах снятся только самым сильным, царствующим демонам, эти сны сводят их с ума, доводят до погибели.

– И что это такое? – Грэм разглядывал лицо Апреля, будто видел его впервые. – Какова природа этих снов? Откуда они берутся, почему так действуют?

– Титрус, принеси свиток.

Старик кивнул, встал из-за стола и вышел.

– Что за свиток?

– Сейчас увидишь.

Титрус вернулся с небольшой металлической шкатулкой-колбой. Сняв круглую крышку, он с величайшими предосторожностями извлек ветхий, как показалось Грэму, тряпичный сверток. Но это была бумага, очень странная на ощупь бумага, покрытая тонкой вязью незнакомых черных слов.

– Что здесь написано?

– Всматривайся, – Апрель смотрел на огонь. – Для тебя не существует языкового барьера.

– Смотри сюда, – решил помочь Титрус, – прямо в центр написанного, долго смотри, пока во лбу не потяжелеет, потом закрой глаза и на темном поле появится текст.

Грэм смотрел на непонятное письмо до тех пор, покуда лоб не налился больной тяжестью, затем откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Пару секунд он всматривался в чернильную темень, затем проступил ослепительно белый текст. Такой яркий и неожиданный, что Грэм невольно вцепился в подлокотники кресла. Беззвучно шепча губами, он принялся читать:

«Кровавыми рукавами машет закат сквозь тучи над острой гребенкой леса.

Смолкнет навеки звон колокольный, если отнять у них душу.

Глазами черными будешь смотреть на небо с чужой звездою.

Проклятье падет на белые головы демонов, бросивших Землю.

Расстоянья небесные сил не отнимут, но разорвут сердца.

Самый последний, с красной душою снимет проклятье безумья.

И свет потемнеет, исхлестанный черными крыльями демона».

– Как странно… – Грэм открыл глаза. – И что это означает?

– Свиток принесли с собой первые демоны, достигшие Альхены, – сказал Апрель. – Эти строки каждый правитель толковал по своему, некоторые даже уходили искать душу колоколов, но назад не вернулись.

– Мне как-то не по себе от этих строчек. И слово «демон» звучит очень уж зловеще. Апрель, я что, чудовище какое-то зловредное?

– Это долго рассказывать и сложно объяснять.

Апрелю вовсе не хотелось ничего рассказывать. Грэм вырос, считая себя полноправным жителем Альхены, под словом «демон» он подразумевал свое высокое положение в обществе. В его окружении насчитывалось не более пяти десятков демонов, все они состояли при Доме Правления Альхены.

– Я так понимаю, что «самый последний» это ты, Грэм, – осторожно заметил Титрус, – ты самый сильный из ныне живущих на нашей планете демонов.

– А причем тут какие-то крылья? – не слушал его Грэм. – «Душа колоколов…» Это поэзия? Апрель, ты мне как-то рассказывал о поэзии, помнишь?

Апрель видел, что Грэм испугался, испугался непонятного, что задело его своим горьким дыханием, а лица не показало.

Титрус вышел из залы и вскоре вернулся с бокалом вина для юноши, но тот отказался.

– Для чего вы хотели найти мне близнеца? – Грэм пересел в соседнее кресло и оказался прямо напротив Апреля, заслоняя ему огонь. – Куда и зачем вы собирались его отправить?

Грэм надеялся поймать взгляд наставника, но Апрель стал смотреть в потолок.

– Видишь ли, наша планета имеет одну особенность, вряд ли ты о ней слышал, об этом не любят говорить. Альхена обитаема не полностью. Ее большая часть освещается ярчайшей звездой Бетельгейзе, но есть и темная территория, не знающая дневного света. Сумеречную Альхену озаряют три светила-призрака: зеленый Медиум, голубой Рим и розоватый Бесс. Поговаривают, они души умерших звезд. Кем и чем населен этот край, я не знаю, одни приходят, другие исчезают – там нет постоянного, определенного населения, как у нас. Возможно, жители так малочисленны, что и не встретишь никого за долгие годы. Я не знаю, могу только предполагать. Этот мир существует по своим законам, и возник он с появлением демонов на этой планете. Прежде там была обычная скудно освещенная территория. С нашим появлением здесь вообще многое изменилось, даже Тарта – мир подземного огня появился из-за нас. Я хотел отправить твоего двойника в сумеречную Альхену, чтобы попытаться разгадать тайну свинцовых колоколов, возможно, он смог бы отыскать это заклятое место, посмотрел, что там происходит. Мы должны узнать больше об этой территории, пока все тут не вымерли.

– Существует угроза?

Апрель кивнул.

– Сумеречный мир расширяется, постепенно захватывая наши территории. Возможно, не далек тот день, когда от всей Альхены ничего не останется.

– Получается, мы беду принесли на эту планету?

– Получается так.

– А как-то исправить положение можно?

Наставник промолчал, лишь поднял взгляд к потолку и принялся изучать резную отделку.

– Вот что, Грэм, – сказал Титрус, – не задавай больше вопросов, все ответы ты найдешь в самом себе. Изучай себя, свое сердце и ты во всем разберешься самостоятельно, главное, чтобы ты понял, кто ты, кем являешься. Не важно, как тебя называют – альхенцем или демоном, главное то, что ты сам о себе поймешь.

– Почему душа красного цвета? – спросил парень.

Апрель с Титрусом пожали плечами.

– У души вообще есть цвет?

Наставники снова пожали плечами.

– Никаких двойников, – Грэм поднялся из-за стола. – Я пойду сам, посмотрю, что там за колокола такие.

– Мы бы не… – начал Титрус.

– Как вы не поймете, что ни один двойник не сможет сделать того, что предназначено мне? Неужели вы предлагаете мне медленно сходить с ума в уютной тиши вместо того, чтобы попытаться разобраться с этим мрачным предначертанием? И теперь еще я очень хочу понять, что же такое «демон», всё до конца, добраться до самого дна этого слова.

Титрус хотел что-то сказать, но Апрель остановил его холодным взглядом. Грэм направился к выходу. Впервые ему не хотелось разделить трапезу со своими наставниками, не хотелось слушать их неторопливые плавные беседы. Листок с мрачным текстом будто отделил его от Титруса и Апреля, встав меж ними тонкой стеной отчуждения.

– Что думаешь, Апрель? – Титрус смотрел на дверь, закрывшуюся за спиной юноши.

– Пускай идет, раз ему так хочется.

– А если он пропадет?

– Пропадет, так пропадет.

– Как же… – Титрус заглянул в глаза Апреля и осекся.

Толкнув ногой тяжелые двери, Грэм вошел в длинную комнату с вырубленными в каменных стенах высокими узкими окнами. Длинный стол, ряды деревянных кресел с высокими спинками – здесь частенько собирались демоны и пили тягучие вина за долгими ночными разговорами. У окна стоял компаньон Грэма – Захария.

– Что случилось? – Захария сразу заметил, что юноша расстроен.

– Да так…

Он подошел к окну, оперся локтями на гладкие камни, столь плотно пригнанные друг к другу, что они казались единым монолитом, и выглянул наружу. Сухой ветер, наполненный ароматом далекого разнотравья и близкой свежестью оградительного рва, отчего-то казался неприятным, тревожным. Захария смотрел на четкий профиль Грэма внимательными глазами бледно-сиреневого цвета. Прозрачные и светлые, на свету они казались розоватыми. В отличие от Грэма, носившего длинные, по плечи волосы, Захария стриг свои черные шелковистые кудри и никогда не отпускал их длиннее.

– Что произошло, Грэм?

– Апрель с Титрусом показали мне какое-то странное мрачное письмо с туманными строчками, из которых следует, что…

– Я знаю, Апрель давал мне прочесть его.

– Да? – удивился Грэм.

Захария кивнул.

– Я знаю и о том, что Сенаторы хотели подыскать тебе двойника и с большими торжествами проводить его в сумеречную Альхену.

– Навсегда проводить… Почему я ничего не знал? – вскипел Грэм. – Все вокруг всё знают, какие-то планы на мой счет обсуждают!

– Тише, мы же хотели как лучше, хотели оградить тебя…

– От чего? – серебристо-серые глаза Грэм потемнели от гнева. – Вы сможете оградить меня от моих снов? От красной души? В этой ненормальной записке говориться, что у меня красная душа! Это как? «Демон» это вообще что такое? Я всю жизнь думал, что сословие, оказывается, нет, это нечто зловещее, страшное и у меня еще должны быть крылья, которыми я отхлещу весь мир! Где они? Мне их что, в детстве отрезали?

– Грэм, прошу тебя, – Захария не повысил голоса, но, тем не менее, слова его прозвучали гораздо громче. – Если ты все знаешь, ты волен решать, как поступить.

– Есть какие-то варианты? Слушай, может это и не я? Не обо мне говорилось?

– Демоны по природе своей обычно черноволосы, а в послании говорилось о белой голове. Ты поешь чего-нибудь?

Грэм отошел от окна, отодвинул стул и присел на самый край. Тренированный в бесчисленных учебных сражениях, затянутый в одежды из тончайшей кожи, устало и безвольно он положил руки на подлокотники и весь будто сник.

– Нет, я бы поспал… – но, вспомнив, что во сне ему снова предстоит встреча с тяжелыми, молчаливыми колоколами, вздохнул. – Ладно, скажи, чтобы сюда принесли.

Захария кивнул и вышел.

Пока он отсутствовал, Грэм смотрел на гладкую, отполированную руками и локтями поверхность стола и старался ни о чем не думать.

Что принес на деревянном подносе Захария, каковы были яства на вкус, он не обратил внимания, перед глазами мелькали хоть и потускневшие, но все еще хорошо различимые белые строки.

Глотнув холодного кислого вина, Грэм поднял взгляд на неподвижно сидящего Захарию.

– Скажи, можно обойтись без церемонии проводов в поход? Я еще не выбрал девушку, которая подаст мне ритуальный меч. Хочу уйти просто и тихо, пусть об этом никто не знает.

– Я выясню, – кивнул Захария. По вечернему густо-алый свет Бетельгейзе заливал столовую залу, в этом свете сиреневые глаза Захарии казались ярко-розовыми.

– Я пойду с тобой, Грэм, ты не против?

– Поможешь мне понять, что такое «демон»?

– Постараюсь.

Избавившись от Титруса, Апрель вошел в свои на удивление скудно обставленные апартаменты: круглый стол, деревянная скамья, в нише – узкая кровать и высокие напольные подсвечники по всем углам. На стене, по левую сторону от камина с черной решеткой, висело большое зеркало в простой гладкой коричневой раме. На первый взгляд оно ничем не отличалось от сотен других зеркал в Доме, лишь очень внимательный взгляд мог заметить, что его матово сияющая поверхность сделана из цельной серебряной пластины, отполированной до зеркального блеска. А если присмотреться еще пристальнее, то можно было заметить, что пластину покрывает тончайший рисунок, похожий на сетку случайных трещин, однако это был именно рисунок, нанесенный на серебряную поверхность.

Апрель долго смотрел на свое отражение и думал о том, как же ему надоела Альхена со своими яркими, но примитивными традициями, чувствами и поступками, где все было ясно и понятно на сто веков вперед. Он чувствовал себя старым, никчемным советником никчемного мальчишки в никчемном Доме никчемного города никчемной планеты. Разве мог он ощущать себя демоном с холодной, быстро бегущей по упругим венам синей кровью в обществе старого рохли Титруса? В последнее время Титрус все больше и больше напоминал квохчущую наседку, прыгающую вокруг своего цыпленка. Грэм тоже не оправдал возложенных на него больших надежд, парень вырос сильным, хорошо развитым, но глупым и прямолинейным, как свежеструганная скамейка. Когда ему было лет двенадцать-тринадцать, Апрель еще надеялся, что из него хоть что-то получится путное, но не получилось, планетарный климат Альхены оказался сильнее воспитания, данного Апрелем и Титрусом. С Грэмом попросту не о чем было разговаривать, его следовало отправить как можно дальше.

Грэм встал задолго до рассвета. Захария, каким-то непостижимым чутьем, через две двери и коридор знал, что делает и в каком настроении пребывает Грэм. Он заглянул к нему, когда парень уже завершил омовение и почти оделся. Приветственно кивнув Захарии, Грэм попросил помочь закрепить на поясе цепь с небольшими грузилами на концах – этим оружием Грэм владел в совершенстве. Он не стал облачаться ни в какие боевые одежды, они были слишком тяжелы и неудобны. Грэм выбрал черные штаны из тонкой, но очень прочной и эластичной кожи редкого животного тарута, чей голос был похож на детский плач. Одернув светло-бежевую рубаху, любовно вытканную женщинами Дома, надел поверх короткую куртку из такой же прочной кожи, зашнуровал высокие ботинки с острыми металлическими носами, поправил широкий пояс с цепью, на волосы – крепкий зажим, на лоб кожаную повязку – случись что, пот не зальет глаза, и Грэм был готов к походу. Невысокий худощавый Захария оделся в костюм из плотной черной ткани, обладающей водоотталкивающими свойствами, в бою такой костюм мог спасти жизнь своему хозяину – плотная ткань, чей состав держался в строжайшем секрете, смягчала удары, сохраняла тело от ран. За плечами Захарии виднелись две гладкие рукояти тонких, обоюдоострых мечей, они покоились в чехлах из грубой, как дерево кожи. В руках юноша держал туго набитый снедью мешок.

– Ты знаешь, как попасть на сумеречную половину?

– Да, – ответил Захария, – но это далеко, лучше воспользоваться зеркальными коридорами.

Грэм нехотя согласился. Он не любил залу переходов, сплошь загроможденную зеркалами, они были установлены таким хитроумным способом, что образовывали семь коридоров, пройдя по которым можно было в считанные минуты попасть не только на другой конец Альхены, но и вообще на любую другую планету созвездия Орион. Грэм же старался избегать коридоров без крайней надобности. Мало того, что сам процесс перехода отнимал много сил и доставлял массу неприятных ощущений, так еще и казалось, что все это: и зеркала с их мрачной тайной силой, и тусклые дымки в конце длинных зеркальных хвостов, несут в себе нечто запретное, даже постыдное.

Дом еще спал, в высоких сводах витали лоскутья ночи. Шаги Грэма и Захарии звучали непривычно громко, и Грэм то и дело ловил себя на мысли, что хочется проскользнуть бесшумно, незаметно, будто они совершали побег…

– Не хочешь попрощаться? – уже у самых дверей в зеркальную комнату настиг его голос Апреля. Грэм обернулся.

– Думал, ты спишь, не хотел будить.

– Ты отправляешься в такое рискованное путешествие тайно, ничего не обсудив с нами, так еще и не захотел проститься?

У Грэма резко обозначились скулы, опять Апрель заставлял его оправдываться и отчитываться.

– Я не хотел никакой шумихи вокруг моего ухода, – четко проговаривая слова, произнес юноша. – С вами не простился из-за раннего часа, тем более, я не собираюсь долго задерживаться, мое возвращение будет скорым, тогда и устроим праздник. Ты не позовешь Титруса?

– Не позову, он спит, зачем будить так рано пожилого человека. Значит, ты действительно собираешься искать душу колоколов? – Апрель склонил голову набок, глядя на Грэма и полностью игнорируя присутствие Захарии. – Не подумал, что это лишь поэтический образ? Какая может быть душа у колоколов?

– Музыкальная, – неожиданно произнес Захария. Прежде он никогда не вмешивался в разговоры Апреля и Грэма. – Идем, пока рассвет не начался.

Грэм кивнул своему наставнику, открыл дверь и шагнул следом за компаньоном. С восходом Бетельгейзе алый свет потоками лился в окна, превращая зеркальные коридоры в еще более отталкивающее зрелище. Грэму казалось, что он заходит в утробу неведомого существа и идет по кроваво-красному пищеводу, поэтому он хотел успеть до рассвета.

Двери за юношами закрылись, Апрель так и не двигался с места.

– Какая мерзкая невоспитанность, – укоризненно покачал он головой, и пошел прочь.

Грэм и Захария стояли у пятого коридора, через который можно было попасть на сумеречную сторону Альхены. Грэм медлил, на его лице было такое выражение, словно ему предстояло ступить в ров с нечистотами. Сотни и тысячи отражений застыли в зеркалах, в конце коридора подрагивала мутная дымка. Глубоко вздохнув, Грэм шагнул в коридор, Захария молча последовал за ним.

Титрус стоял у окна своей спальни и смотрел, как над площадью Дома Правления плотными потоками разливается алый свет Бетельгейзе, начинался ленивый, густой рассвет. Отчего-то именно в эти минуты, когда сквозь плотное облачное марево прорывались световые потоки, Титрус ощущал небывалую тоску отлученного от жизни человека. Он мало что знал о Земле, зато многое успел узнать о демонах. Единственные, кого Титрус не опасался, были Апрель и Грэм, он был уверен, что знает их так же хорошо, как свою тоску в рассветные минуты. Титрус стоял у окна и думал о том, что у него осталась лишь одна мечта – увидеть земную церковь и понять, каким образом она построена, чтобы возвести нечто подобное на Альхене, где имелось лишь несколько храмов, воздвигнутых звезде Бетельгейзе. «Я должен, наконец, рассказать Грэму о том, что скрывают подземелья Дома Правления, – думал старик. – Рассказать и показать. Дальше тянуть уже некуда».

Выйдя из коридора, Грэм никак не мог отдышаться, запах приторный и горький одновременно, казалось, пропитал всё его существо. Захария достал из мешка чистую тряпицу и подал Грэму – у него носом шла кровь. Синего цвета.

– Мы на месте?

– Не совсем, немного пройти придется.

Грэм сложил испачканный платок и убрал в нагрудный карман куртки. Демон не должен разбрасываться своей кровью – это он усвоил с самого детства.

– Здесь уже не такой яркий свет, правда?

Они стояли у подножья рыжих скал, выстроившихся в виде завалившихся на бок огромных ступеней.