Бабушки Против!

Глава 5. Кто не пришёл

Чёрное платье провисело в шкафу с прошлой осени, с похорон одной из бывших коллег по школе, и, доставая его утром, она поймала себя на мысли, что за шесть лет вдовства обзавелась своего рода траурным гардеробом — не нарочно, просто так получается у людей её возраста: чем дольше живёшь, тем чаще шкаф спрашивают об одном и том же.

Нина Аркадьевна погладила платье, хотя гладить было особо нечего, просто чтобы занять руки перед тем, как выйти из дома, и вспомнила похороны мужа — не саму церемонию, которая стёрлась почти полностью, а именно это утро перед ней, эти же самые сборы, ту же тишину в квартире, только тогда тишина была совсем свежей, а сейчас — привычной, как старая мебель. За окном моросил мелкий сентябрьский дождь, и капли стекали по стеклу неровными дорожками, оставляя на подоконнике едва заметные разводы пыли, смытой водой.

Роза и Лида зашли за ней без четверти десять, обе тоже в чёрном, обе с одинаково серьёзными лицами, какие бывают у людей, которые собираются на похороны и одновременно стараются не думать о собственных. Роза, против обыкновения, молчала всю дорогу до лифта, только крепче обычного сжимала ручку сумки.

— Автобус до кладбища идёт в половине, — сказала Лида, поправляя платок. — Я узнавала расписание, чтобы не опоздать.

— Успеем, — сказала Роза. — У меня в сумке ещё термос с чаем, если кто замёрзнет, — на кладбище всегда ветрено, сколько ни одевайся.

Они вышли вместе, и по дороге к остановке Нина поймала себя на том, что рада не идти одна: в такие дни разница между тем, чтобы горевать в компании, и тем, чтобы горевать в пустой квартире, где даже спросить не у кого, во сколько автобус, чувствуется острее обычного.

Похоронили Валерия Ивановича на городском кладбище, за поликлиникой, там же, где хоронили большинство жителей Стрелиц последние лет тридцать. Народу собралось прилично — не столько из личной любви, сколько из того общего понимания, что председателя ТСЖ, даже не самого любимого, полагается проводить всем домом, иначе потом самой стыдно будет смотреть в глаза соседям.

Крутиковы явились в полном составе, стояли отдельной группой у самой ограды, вели себя тише обычного — не из уважения, а, кажется, из растерянности, потому что скандалить на похоронах даже глава семьи не решался, а без скандала он явно не знал, куда девать руки и голос. Один раз он всё же не выдержал и пробормотал соседу вполголоса что-то про то, что «теперь опять новых выборов ждать, а толку, один хрен такого же насажают», но тут же поймал взгляд жены и замолчал, разглядывая носки своих ботинок с преувеличенным вниманием. Марат, бухгалтер, пришёл один, без семьи, бледный настолько, что Нина невольно подумала: этому мальчику стоило бы у Лиды измерить давление раньше, чем Тамаре Игнатьевне.

Тамары Игнатьевны, впрочем, не было вовсе.

Пётр Ильич, опираясь на палку, тоже держался неподалёку от Нины и Розы, комментируя происходящее в своей обычной манере — вполголоса, но так, что слышали трое ближайших рядов.

— Народу-то немного, — сказал он, оглядывая кладбище. — В моё время на похороны председателей весь дом сходился, а теперь вон, дай бог, треть.

— Треть — уже неплохо для такого человека, Пётр Ильич, — заметила Нина.

— Я не говорю, что он плохой был, я о том, что люди теперь другие. Раньше сосед соседа знал в лицо и по имени-отчеству, а теперь у нас в подъезде половину жильцов ты и я одни только по именам и помним.

Роза, стоявшая с другой стороны, тихо фыркнула — не со зла, а потому что была полностью согласна и не видела смысла добавлять что-то ещё.

Марат подошёл к ним сам, неловко, — видно, заранее собирался с духом, прежде чем решиться подойти.

— Нина Аркадьевна, Роза Тимуровна, здравствуйте. Тяжёлый день.

— Тяжёлый, Марат Русланович, — согласилась Нина. — Вы, я вижу, один пришли.

— Жена с ребёнком дома осталась, маленький ещё, простыл. — Он помолчал, комкая в руках перчатки. — Я, если честно, сам не знаю, зачем пришёл. Валерий Иванович меня в последний месяц дёргал постоянно, то ему одна справка нужна, то другая, то суммы пересчитать заново, хотя я уже трижды пересчитывал. Думал, придирается. А теперь думаю — может, зря я так решил.

— А по каким суммам он вас дёргал? — спросила Нина как бы между делом, тем тоном, каким на педсовете задают самый важный вопрос последним, чтобы не спугнуть.

— Да по всем, если честно, — начал было Марат и тут же осёкся, поймав себя на лишнем слове. — Ну, обычная бухгалтерия. Взносы, расходы, отчётность перед правлением. У нас же каждая копейка должна быть подтверждена документом, я щепетильно к этому отношусь, честное слово.

— Никто и не сомневается в вашей щепетильности, Марат Русланович, — мягко сказала Нина. — Просто вы сегодня выглядите так, что эта щепетильность вам дорого обходится.

Марат замялся.

— Да так, по кровле в основном. По смете. Извините, Нина Аркадьевна, мне сейчас, наверное, не стоит про это, день такой.

— Конечно, извините, что спросила, — сказала Нина мягко, хотя про себя уже отметила и это тоже: Марат нервничает сильнее, чем нервничают люди, которым просто жаль начальника.

Марат кивнул и отошёл к своей машине, ни разу не обернувшись.

Инга Пантелеева стояла у самой могилы, в тёмном пальто, том самом, в котором приезжала к дому в день смерти мужа, и держалась ровно, без театральности — ни рыданий напоказ, ни каменного лица, просто спокойное, немного отстранённое горе человека, для которого происходящее было ещё слишком свежим, чтобы осознать до конца.

После церемонии, когда основная часть людей потянулась к автобусам, Нина подошла к ней — не с расспросами, просто выразить соболезнование, как полагается, но разговор сам собой протянулся дольше, чем оба ожидали.

— Спасибо, что пришли, Нина Аркадьевна, — сказала Инга. — Валера вас уважал, кстати. Говорил, вы единственная на собраниях говорите по делу, а не просто ругаетесь.

— Он был непростым человеком на этом посту, — сказала Нина осторожно. — Такая должность — не сахар, всегда кто-то недоволен.

— Не то слово. — Инга посмотрела в сторону свежей могилы, и впервые за день на её лице проступила настоящая усталость. — Он в последний месяц вообще сам не свой был. Не спал толком, всё куда-то звонил, из комнаты выходил, если я заходила. Я думала — с работой проблемы, у него же ещё и своя небольшая фирма была, помимо ТСЖ.

— А вы не спрашивали, что случилось?

— Спрашивала. Он говорил — ничего, не лезь, сам разберусь. — Инга помолчала. — Знаете, самое обидное, что я в это поверила. А теперь думаю: может, и правда что-то было, а я просто не настояла.

Нина мысленно отметила это себе — не спал, звонил кому-то, просил не лезть — и уже собиралась спросить о чём-то ещё, но тут к ним подошёл Костя, в форме, тоже отдававший последний долг, но уже переключившийся с траурного тона на рабочий.

— Инга Сергеевна, извините, что в такой день, но пара вопросов по делу, когда сможете.

— Конечно, Костя, — сказала она устало. — Я понимаю, работа.

Нина отошла, давая им поговорить, но не настолько далеко, чтобы не видеть их лиц — годы за учительским столом научили её читать по лицам не хуже, чем по словам. Инга слушала Костю спокойно, кивала, один раз даже слабо улыбнулась какой-то его фразе — видимо, дежурному извинению за неуместность вопросов в такой день, — и во всей этой сцене не было ничего, что выдавало бы вину или страх, только усталость человека, у которого впереди ещё оформление документов, наследство, звонки родственникам и вся остальная бюрократия смерти, которая начинается ровно тогда, когда сил на неё уже совсем не осталось.

Она вернулась к Розе с Лидой, которые стояли поодаль, у ограды, и о чём-то тихо переговаривались.

— Заметила, кого нет? — спросила Роза, едва Нина подошла.

— Тамары Игнатьевны, — кивнула Нина. — Я как раз хотела спросить, знает ли кто-нибудь причину.

— Я узнавала, — сказала Лида. — Позвонила ей вчера вечером, спросить, во сколько автобус до кладбища идёт, думала, вместе поедем. Она сказала, что не сможет — давление у неё поднялось, лежит, врач заходил.

— Ну, в её возрасте с давлением шутки плохи, — заметила Роза без задней мысли, просто как факт жизни.

Лида покачала головой, и в её лице появилось что-то новое — не сомнение даже, а лёгкая профессиональная растерянность, знакомая всем, кто много лет работает с чужими картами и цифрами.

— В том-то и странность, — сказала она медленно. — У Тамары Игнатьевны давление всегда было идеальное. Сто двадцать на восемьдесят, как у молодой. Я ей ещё в прошлом месяце завидовала, говорила, вот бы мне так в её годы. Она у нас образцовая пациентка, ни одного скачка за три года наблюдений.

— Может, разово подскочило, — сказала Роза. — От переживаний. Всё-таки сосед умер.

— Может, — согласилась Лида, но без уверенности в голосе. — Только у людей с таким устойчивым давлением, как у неё, оно от переживаний не скачет так резко, чтобы слечь на весь день. Я бы, если честно, ожидала это от кого угодно в доме, только не от неё.

Нина слушала, ничего не говоря, и в этот момент — как это часто с ней бывало, когда собиралась одна деталь к другой, — почувствовала знакомое ощущение, будто на полях чужого сочинения нашла подчёркнутую красным строчку, на которую раньше никто не обратил внимания. Тамара Игнатьевна не пришла на похороны единственного человека в доме, ради которого положено было прийти, и оправдалась тем, чего у неё, по словам человека, знающего её карту лучше любого врача, попросту не бывает.

— Лида, — сказала она наконец. — Ты сейчас, кажется, сказала важную вещь.

— Про давление?

— Про давление. Запомни, что ты сейчас сказала, слово в слово, а лучше — запиши куда-нибудь для верности. Мне кажется, оно нам ещё пригодится.

— Ты серьёзно думаешь, что тётя Тамара… — Лида не договорила, будто сама испугалась мысли, до конца ещё не додуманной.

— Я пока ничего не думаю, — сказала Нина. — Я просто запоминаю. Хорошая учительница никогда не делает выводов по одной цитате, но всегда её подчёркивает.

Роза посмотрела на обеих и покачала головой — не из несогласия, а с видом человека, который на своём рынке давно усвоил простую истину: если хоть у одной торговки за прилавком дрогнула рука без причины, причина обязательно найдётся, просто не сразу.

— Ну вот, — сказала она, оглядываясь на удаляющуюся фигуру Инги, которая всё ещё разговаривала с Костей у могилы. — Час назад мы хоронили человека, а теперь уже сомневаемся в соседке, которая всем в подъезде цветы поливает. Хорошенькие похороны.

— Именно поэтому я и запоминаю, а не делаю выводов сразу, — сказала Нина. — Пойдёмте, автобус скоро.

Они пошли к остановке через кладбищенскую аллею, мимо старых оград, где хоронили ещё довоенных жителей Стрелиц, и Нина, шагая, продолжала мысленно перебирать разговор с Ингой — про бессонные ночи мужа, про звонки, про «не лезь, сам разберусь» — раскладывая его рядом с новой деталью про давление, как раскладывают на столе карты, ещё не зная, какая масть в итоге выиграет, но уже чувствуя, что игра идёт не та, за какую её выдавали с самого начала.

В автобусе они сели рядом, все трое на одном сиденье, хотя вдвоём там было бы удобнее, — Лида у окна, Роза посередине, Нина с краю, — и почти всю дорогу молчали, глядя, как за окном сменяются знакомые улицы: рынок, уже закрытый в этот час, школа №3 с тёмными окнами по случаю выходного, поликлиника, где завтра снова заступать Лиде на смену, если, конечно, к тому времени ещё останется на что заступать.

— Знаете, что меня больше всего задело сегодня? — сказала вдруг Лида, не отрываясь от окна. — Не про давление даже. А что мы стоим на похоронах и думаем не о том, как жалко человека, а о том, кто из соседей мог его убить. Разве это нормально?

— Ненормально, — согласилась Нина. — Но, наверное, единственное, чем мы можем его по-настоящему пожалеть, — это узнать правду, а не просто погоревать неделю и забыть, как забыли уже, кажется, две прошлые смерти в нашем доме за последние годы.

— Какие ещё две смерти? — насторожилась Роза.

— Я фигурально, Роза. Просто к тому, что люди быстро забывают.

— А, ну тогда ладно, — сказала Роза с явным облегчением, — а то я уже начала вспоминать, кто у нас за эти годы помер подозрительно.

Лида невольно улыбнулась — впервые за весь этот тяжёлый день, — и от этой мимолётной улыбки всем троим стало чуть легче, как бывает, когда после долгого плача кто-то наконец скажет что-то настолько простое и человеческое, что можно наконец выдохнуть. Автобус тем временем уже подъезжал к остановке возле рынка, и все трое, не сговариваясь, начали собирать сумки, готовясь к выходу в свою обычную, будничную жизнь после этого тяжёлого дня.

Глава 6. Просто уточнить

Отдел полиции в Стрелицах занимал первый этаж старого двухэтажного здания рядом с рынком — раньше там был Дом быта, и вывеска над крыльцом до сих пор хранила на кирпиче едва заметный контур старых букв, который никто не удосужился закрасить как следует. Нина проходила мимо этого здания тысячи раз за свою жизнь, но входить в него по делу ей доводилось едва ли пять. У крыльца стоял старый советский мотоцикл с коляской, накрытый брезентом, — местная достопримечательность, которую участковые меняли друг другу по наследству вместе с должностью, так и не решаясь списать окончательно.

Костю они застали за столом, заваленным бумагами настолько плотно, что монитор компьютера казался островком в этом бумажном море. Увидев всех троих разом, он не удивился — скорее устало приготовился, как готовится учитель к визиту родительского комитета, заранее зная, что разговор будет долгим.

— Нина Аркадьевна, Роза Тимуровна, Лидия Петровна. — Он встал, пожал руки, что смотрелось немного официально после стольких лет знакомства, но, видимо, того требовал рабочий этикет. — Присаживайтесь. Чем обязан?

— Мы по поводу Валерия Ивановича, — начала Нина, усаживаясь на предложенный стул. — У нас есть кое-какие наблюдения, и мы решили, что тебе следует их знать.

Костя вздохнул тем особым вздохом, каким вздыхают участковые, знающие наперёд, чем закончится подобное начало.

— Какие наблюдения?

— Во-первых, лампочка на площадке между четвёртым и пятым этажом во втором подъезде выкручена, а не перегорела. Патрон пустой, стекло плафона целое. Во-вторых, там же стоит скамеечка, которую явно принесли специально, чтобы дотянуться до лампочки, — на других этажах никаких скамеечек нет. В-третьих, Валерий Иванович всегда ходил именно через второй подъезд, хотя жил в первом, и это ни для кого не находило объяснения. В-четвёртых…

— Нина Аркадьевна. — Костя поднял руку, останавливая перечисление. — Можно я угадаю, что в-четвёртых? Тамара Игнатьевна не пришла на похороны, сославшись на давление, а Лидия Петровна, работая в поликлинике, знает, что давление у неё в норме.

Все трое замолчали, слегка растерявшись.

— Откуда ты знаешь? — спросила Роза первой.

— Потому что мне уже позвонили три человека из вашего дома, каждый со своей версией, и все три версии удивительным образом совпадают с вашими наблюдениями, — сказал Костя, и в его голосе прозвучала не издёвка, а скорее усталая нежность, с какой смотрят на упрямого, но родного человека. — У нас в Стрелицах, если вы забыли, дом слышит всё, а рынок разносит ещё быстрее.

— Значит, ты уже это всё знаешь, — сказала Нина. — Тем лучше. Тогда объясни, что вы намерены делать.

Костя откинулся на спинку стула и на секунду прикрыл глаза, собираясь с силами перед не самым приятным разговором. За окном отдела было слышно, как на рынке напротив кто-то громко торгуется из-за цены на картошку, — обычная жизнь Стрелиц продолжалась, хотя в трёх минутах ходьбы от этого кабинета произошла смерть человека, и от этого контраста самой Нине стало вдруг не по себе: город умел горевать один день и забывать на следующий.

— Нина Аркадьевна, я вам сейчас скажу то, что должен был сказать ещё в прошлом году, после истории с гаражами, но, видимо, недостаточно ясно сказал. Дело о смерти Валерия Ивановича Пантелеева ведёт следствие, официально, с криминалистами, с судмедэкспертизой, со всеми положенными процедурами. Это не ваше дело. Совсем не ваше.

— Мы же не лезем в само дело, — попыталась вставить Лида. — Мы просто рассказываем, что заметили.

— Лидия Петровна, при всём уважении, вы не просто рассказываете. Вы уже провели собственный осмотр места происшествия — не спорьте, я знаю, что вы там были, соседи видели, — вы уже опросили свидетеля, — он кивнул на Розу, — по поводу вопросов бухгалтерии на похоронах, и вы уже сделали вывод насчёт соседки на основании медицинской информации, которую, между прочим, разглашать не имели никакого права. Это не наблюдения сторонних людей. Это следственные действия, которые проводят люди без лицензии, без полномочий и, чего уж скрывать, без всякой техники безопасности.

Все трое на секунду замолчали, а Роза с достоинством поправила сумку на коленях, всем видом показывая, что замечание насчёт «без лицензии» её не смутило ни капли.

— Костя, — сказала Нина, и в её голосе прорезалась та самая учительская твёрдость, которую он помнил ещё со школьных лет, когда за тройку по литературе ему приходилось выслушивать не оценку, а целую лекцию о недопустимости халтуры. — Ты сам понимаешь, что если мы отойдём в сторону и просто будем ждать, следствие может затянуться на месяцы, а тем временем убийца — если это действительно убийца — продолжит спокойно жить в нашем доме, поливать цветы в подъезде и здороваться с нами на лестнице.

— Я понимаю ваши переживания.

— Ты не понимаешь, ты произносишь дежурную фразу, — сказала Роза. — Мы в этом доме живём десятилетиями. Мы знаем, кто, что и с кем. У полиции таких знаний нет и не будет, сколько бы экспертиз вы ни назначили.

Костя потёр лицо ладонями — жест человека, который спорит не в первый раз и заранее знает, что не выиграет.

— Хорошо. Я услышал вас. Но моя официальная позиция остаётся прежней: не вмешивайтесь. Не ходите по квартирам, не задавайте вопросов, не собирайте информацию. Если у вас появляется что-то важное — звоните мне, я приеду, я запишу, это законно и это то, чем вы можете помочь. Всё остальное — не ваше.

— Костя, а можно хоть один вопрос напоследок, без протокола? — спросила вдруг Лида, до этого момента говорившая меньше всех. — Экспертиза точно установила, что это не могло быть просто падение?

Костя посмотрел на неё внимательно — дольше, чем требовал простой вопрос, — и на секунду возникло ощущение, что он всё-таки скажет что-то важное. Но вместо этого он покачал головой.

— Лидия Петровна, я правда не могу это обсуждать. Идёт следствие.

— Значит, всё-таки не просто падение, — тихо сказала Роза, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы услышали все.

Костя не ответил ни да, ни нет, только сделал вид, что очень занят бумагами на столе, и это молчание, пожалуй, сказало больше, чем сказали бы любые слова.

— Записали, — сказала Нина, поднимаясь. — Спасибо, что уделил время, Костя. Мы понимаем твою позицию.

Они вышли на улицу, и, едва дверь отдела закрылась за ними, Роза первой нарушила молчание.