Бабушки против: Чужие сотки!

Глава 4. Кто что видел

Тётя Зина открыла Лиде раньше, чем та достала ключи.

— Ну слава богу. Разувайся, я пошла.

На ней уже было пальто. Один сапог застёгнут, из другого торчал язычок.

— Спасибо вам. Я не думала, что так поздно.

— Чего теперь думать. Поесть у вас есть. И пирог там, только снизу немножко... Сама увидишь.

Из комнаты донёсся голос матери:

— Ничего не немножко. Нормальный пирог.

Зинаида нагнулась к сапогу.

— Нормальный, нормальный. Лидочка, не провожай.

Лида придержала дверь и подождала, пока та дойдёт до лифта. На площадке напротив кто-то громко смотрел телевизор; диктор обещал потепление. Лифт пришёл, Зинаида вошла и подняла руку, не оборачиваясь. В комнате горела настольная лампа. Мать сидела в кресле с открытой книгой на коленях. Очки лежали рядом на столике.

— Мам.

— Поешь сначала.

— Я не хочу.

— Тогда переоденься. Ты в этих брюках там была?

Лида посмотрела на колени. Серый след от бетонного пола остался даже после того, как она тёрла его влажным полотенцем у Ольги.

— Сейчас.

Она сняла брюки, положила отдельно. Умылась. Под водой снова заметила старую рабочую царапину на пальце. На секунду перестала слышать шум крана, потом закрыла его и взяла полотенце. Мать всё ещё держала книгу раскрытой на той же странице.

— Роза сказала, человеку плохо.

— Он умер.

— Там, при вас?

— Его уже нашли... Мама, давай не сейчас.

— Хорошо.

Лида села на табурет возле кресла. Мать положила ладонь на переплёт.

— Ты могла мне сама позвонить.

— Я помогала.

— Я не про самое начало. Потом-то могла.

Лида закрыла глаза.

— Мы ждали. Потом приехали, спрашивали. Я телефон в сумке оставила.

— А у Розы телефон был.

— Мам, я же не специально.

— Я знаю. Просто я тут сижу и не понимаю, что у тебя. Роза говорит: всё хорошо. А у неё и когда нехорошо, всё хорошо. Ещё спросить ничего нельзя, она уже трубку положила.

Лида подвинула табурет ближе.

— Я должна была позвонить. Прости.

Мать убрала книгу на столик.

— Я тебя не ругаю.

— Знаю.

Они посидели молча. Потом мать спросила:

— Тебе завтра к восьми?

— К девяти. Завтра воскресенье.

— Опять дежурство?

— До часу.

— Тогда пирог заверни с собой. Верх нормальный.

Лида неожиданно засмеялась. Смех вышел короткий, с кашлем. Мать потянулась за стаканом воды, но Лида остановила её руку.

— Я сама. Тебе налить?

— Немножко.

На кухне она отрезала два куска. Корка снизу действительно обуглилась. Лида соскоблила её ножом над раковиной, положила один кусок матери на блюдце, другой оставила себе. Телефон лежал на столе. В общем разговоре с подругами было сообщение Розы: «Вы дома?» Лида написала: «Да. Завтра после двух смогу поговорить». Подумала и добавила: «Сегодня не звоните, пожалуйста».

* * *

Нина долго ходила по квартире, не включая верхнего света. В прихожей сняла туфли и обнаружила на подошвах сухую глину. Принесла газету, поставила туфли на неё, но вычистить сразу не смогла: под ногтями ещё оставалась земля с грядки, и мысль о щётке показалась невыносимо мелкой. На кухне стоял стул на стуле. Она разобрала это сооружение, освободила место у стола и лишь после этого заметила, что так и ходит в пальто.

За окном у соседей напротив горел телевизор. На экране менялись яркие лица; звука не было слышно, только свет то синел, то желтел. Нина когда-то знала женщину, жившую в той квартире, потом квартира перешла детям, и теперь там появлялись разные люди. Она могла определить, дома ли они, но не знала имён. Это вдруг показалось странным: в доме, где ей приносили любые бумаги на проверку, оставалось столько совершенно незнакомых окон.

Позвонили в дверь. Нина вздрогнула, посмотрела на часы. На площадке стояла соседка сверху с маленькой отвёрткой. У неё в кухонном шкафу провалился винт, и она хотела спросить, нет ли магнитика на палочке. Нина не сразу поняла просьбу. Соседка стала объяснять длиннее, показывая глубину шкафа свободной рукой.

— Я не знаю, — сказала Нина. — У меня такого нет.

— У вашего мужа было. Я брала когда-то.

Нина посмотрела на отвёртку. Прошло шесть лет, а некоторые вещи всё ещё разыскивали по прежнему владельцу. Она могла бы отправить соседку домой. Вместо этого принесла из кладовки старую коробку с инструментами и поставила на табурет у двери. Соседка присела, перебрала два ключа, катушку изоленты и пластиковый футляр.

Магнитик нашёлся. Палочка выдвигалась, как антенна, и была погнута у основания. Соседка обрадовалась, пообещала вернуть утром, затем впервые внимательно посмотрела на Нину.

— Вы плохо себя чувствуете?

— Устала.

— Я тогда завтра занесу. Не буду сегодня звонить.

Она ушла, держа найденную вещь перед собой, будто уже боялась потерять. Нина закрыла дверь. Коробку сразу убирать не стала. На самом дне лежал карандаш, заточенный ножом, с грубо снятыми краями. Муж не любил точилки, говорил, что они съедают лишнее. Нина взяла карандаш и принесла на кухню. Писать им было неудобно, но выбросить сейчас она тоже не могла.

Телефон показал сообщение от Андрея, отправленное ещё днём: спрашивал, домыла ли окно. Нина напечатала, что ездила на дачу, вернулась поздно. Хотела дописать про случившееся, потом представила, как он позвонит немедленно, начнёт спрашивать, почему она оказалась там и кто был рядом. Рассказывать всё по телефону сейчас не хотелось. Она добавила: «Со мной всё хорошо. Завтра поговорим». Перечитала и отправила, прежде чем успела дописать ещё что-нибудь успокоительное.

Он ответил почти сразу: «Отдыхай». Нина положила аппарат на стол. Карандаш оставила рядом с ручкой. У него был сломан кончик, писать он всё равно пока не мог.

Нина достала из ящика тетрадь. В начале были записаны расходы на замену смесителя, размеры оконной сетки и номер мастера, который уже два года обещал посмотреть балконную дверь. Она перелистнула до чистой страницы.

Тетрадь была с изображением школьного глобуса. Нина купила её по привычке: хорошая клетка, плотная бумага, сорок восемь листов, не размазня. В магазине нашлись и красивые записные книжки с надписью «Планы на счастливую жизнь», но под такой обложкой рука не поднялась бы написать «прокладка, тридцать пять рублей». Глобус ни к чему не обязывал. Теперь между дверью, которую всё не чинили, и смертью человека лежало всего два чистых разворота, и от этого соседства Нине стало не по себе.

Первой записью стало: «17:48 — звонок». Следующей: «17:30 — Серов идёт от насосной». Нина посмотрела на вторую строку, взяла ручку другого цвета и дописала: «Примерно».

Ни на какие часы она тогда не смотрела. Перед этим Крутиков накачивал колесо, после она мыла ножи. Пока они сидели на веранде и ждали, Ольга сказала «около половины шестого», и Нина охотно согласилась. Теперь это время стояло у неё в памяти так уверенно, будто она сама сверилась с циферблатом. Она положила ручку и включила утреннюю запись. Из телефона послышался голос Гордеева:

— Я сам.

Потом Крутиков:

— Ты к себе наклоняешь.

И её собственное, резкое:

— Валерий.

Нина остановила запись. Убавила звук, включила снова. Первые минуты почти ничего не было слышно. Они переходили с места на место, и Нина держала телефон то ближе к себе, то возле самой сетки. Потом заговорил Лунёв, но ветер заглушил часть фразы. Нина помнила разговор о разных документах и лишь сейчас сообразила, что запись включила уже после него. Этого объяснения в файле не было.

Она дослушала до конца. Открыла в тетради новую страницу и записала лишь то, что смогла разобрать. Напротив спорного места поставила вопросительный знак. В дверь позвонили. Роза вошла с пакетом и двумя банками.

— Это Ольга в машину сунула. Огурцы солёные. Одну тебе, одну Лиде, но к ней я уже не пошла.

— Она попросила не звонить.

— Видела. Поставь пока к себе.

Роза сняла туфли, поморщилась и пошевелила пальцами ног.

— Натёрла. Утром нормальные были.

На кухне она сама нашла чистую чашку, налила воды из фильтра. Нина закрыла тетрадь, потом снова открыла.

— Ты помнишь, когда Серов мимо нас прошёл?

— Часов в пять. Или полшестого. А что Ольга сказала?

— Примерно полшестого.

— Значит, полшестого.

— Вот я тоже так записала. Только откуда мы знаем?

Роза поставила чашку.

— Так и напиши, что Ольга сказала. Я его вообще не видела. Руки мыла.

Нина зачеркнула «нас» в строке, которую начала писать, и оставила «меня и Ольги».

— А про папку ты заметила?

— В сарае? Нет. Я туда не заходила.

— У него весь день в руке была. С отломанным уголком.

— Может, под ним лежала.

— Я не увидела.

— Нин, ты там сколько стояла? Они посмотрят.

Нина подвинула тетрадь подальше от себя. Утром она просила Крутикова не судить по одному листу. Прошло меньше суток, а ей уже хотелось объявить пропавшим то, что она не смогла разглядеть с порога. Роза наклонилась к её записям.

— Это что, на меня тоже страница будет?

— Если вспомнишь что-нибудь.

— Я помню, что обещали к семи вернуться. И помидоры помню, как мы их везли. А важное всё мимо.

Она помассировала пятку через чулок и потянулась за телефоном.

— Алина звонит. Ты пока не включай.

Нина не собиралась. Она откинулась на спинку стула и слушала, как Роза объясняет внучке, почему не отвечала вечером. Про инженера сказала коротко. Алина задала вопрос, и Роза ответила:

— Нет, с нами ничего. Лида устала. Мы домой приехали... Завтра давай. Я тоже уже не могу.

Закончив разговор, она не убрала телефон, а положила экраном вниз.

— Они с Димой завтра колёса ему какие-то смотреть собрались. Звала меня с собой.

— А ты?

— Что я в колёсах понимаю. Но звала же.

Нина кивнула. На этот раз в дверь постучали. Крутиков вошёл в расстёгнутой куртке, хотя на лестнице было тепло.

— Вы читали?

Он протянул Нине телефон. На экране была переписка с зелёным листочком вместо картинки группы. «Родник. Общие вопросы».

«Утром с ним хозяин 47-го ругался. Угрожал при свидетелях. Почему об этом молчат?»

Ниже кто-то ответил: «Там тот ещё деятель. У него всегда все виноваты». Нина вернула телефон.

— Кто пишет?

— Татьяна с девятнадцатого. Она вообще на другом конце. Ничего слышать не могла.

— А что вы говорили Лунёву?

— Да про деньги. Я же вам рассказывал. За предыдущий приезд взял, толком не объяснил. Сегодня опять платить.

Роза отодвинула ему стул.

— Сядь. Чего ты стоишь?

Он сел, но телефон не убрал.

— Написать ей, чтобы пасть закрыла?

— Нет, — сказала Нина. — Что вы ему сказали?

— Что работу делать надо.

— Дословно.

Крутиков потёр щёку.

— Ну... Сказал, что, если опять начнёт юлить, я ему этот план... Сверну и засуну.

Роза подняла глаза.

— Понятно куда?

— Я не уточнял.

— Уже хорошо.

Нина посмотрела на Розу, и та отвела взгляд.

— Когда это было, Валерий?

— По телефону. Утром. До вас ещё. Ольга стояла рядом, я у машины был. Она слышала.

— Сотрудникам вы об этом сказали?

— Меня спросили, спорили ли мы. Я сказал, спорили.

— А про эту фразу?

— Не вспомнил.

Крутиков провёл большим пальцем по краю чехла. В телефонном разговоре он вполне мог не придать своим словам значения. Но сейчас сидел перед ними, не пытаясь убедить даже себя. Нина достала визитку, которую ей оставили перед отъездом. Положила на стол.

— Позвоните и уточните. Или завтра сами расскажите, если сейчас не ответят. Мы за вас этого сделать не можем.

— Там уже меня убийцей называют.

— Тем более не надо, чтобы о ваших словах узнали только от соседей.

Он взял визитку. Нина подтянула к себе телефон.

— И запись разговора у вас есть. Утреннего, который мы записывали. После вашего звонка вы с ним почти час нормально общались. Это тоже было.

Крутиков помолчал.

— Егор говорит, что в тот сарай больше не пойдёт. Вообще на дачу не хочет.

— Пусть пока побудет дома, — сказала Роза.

— Я ему то же самое сказал. А он думает, что я на него злюсь.

— А вы злитесь? — спросила Нина.

— Да на себя я злюсь. Я ему велел у Толи крючки взять. Сидел бы в телефоне, ничего бы не было.

Нина не сразу ответила.

— С Лунёвым всё равно случилось бы то же самое. Егор позвал взрослых. Он всё правильно сделал.

Крутиков кивнул, глядя в телефон.

— Вы ему это скажите, — добавила она.

Он ушёл с визиткой, забыв прикрыть дверь. Роза встала и закрыла за ним.

— Завтра Ольга поедет вещи забирать. Я с ней. Лида там кофту оставила. На кухне, на стуле.

— Ей привезёшь?

— Привезу.

Нина хотела предложить поехать втроём, но вспомнила сообщение Лиды. Кроме того, завтра утром ей обещали позвонить по поводу записи. Она записала время и фамилию сотрудника на первом листе тетради, чтобы не искать. Роза подняла пакет с оставшейся банкой.

— Эта пусть у тебя стоит. А то потом искать начнём, у кого чьи огурцы.

Когда она ушла, Нина вернулась к строчке про Серова. В скобках написала: «Сама часов не видела». Захлопнула тетрадь и поставила будильник.

Глава 5. Хозяин и покупатель

В воскресенье Роза вышла из дома раньше, чем договорилась с Ольгой. На рынке требовалось принять утреннюю поставку. Она собиралась только открыть павильон, пересчитать ящики и оставить товар сменщице, но у павильона уже ждала женщина с кастрюлей. Покупать она ничего не хотела. Ей нужно было узнать, можно ли в этой кастрюле хранить домашний сыр, если крышка неплотная.

Роза посмотрела на крышку, потом на женщину. В обычное утро она бы выяснила, что за сыр, сколько его и почему кастрюлю выбрали такую большую. Сегодня сказала, что лучше подобрать подходящую посуду. Женщина огорчилась: подходящую она и сама могла подобрать, тогда не требовалось бы идти через весь рынок.

За поворотом загремел фургон поставщика. Водитель остановился не там, где обычно, и Розе пришлось протискиваться между машинами. Он объяснил, что возле её входа лужа. Лужа была небольшая, зато из нового места ящики предстояло нести вдвое дальше. Водитель уже приготовился спорить, но Роза взяла первый ящик молча. Он посмотрел на неё, удивился и понёс второй сам.

В павильоне пахло холодным металлом и моющим средством. Роза включила свет, проверила холодильник, разложила накладные. Привычные движения шли без задержки, а цифры не удерживались в голове. Она три раза пересчитала упаковки творога, пока водитель не спросил, чего не хватает.

— Счёта, — ответила она. — Помолчи минуту.

Он замолчал. Роза пересчитала ещё раз и обнаружила, что всё сходится. Водитель предложил расписаться. Она сначала вытерла руки, хотя они были сухими. На столе лежала ручка с эмблемой чужого банка; колпачок давно заменили другим, неподходящим, и держался он только до первого прикосновения.

Водитель спросил, правда ли вчера на дачах кого-то убили. Роза подняла голову. Он сразу объяснил, откуда знает: развозил товар, услышал у магазина. Называл уже фамилию Крутикова, хотя про инженера ничего не помнил.

— Сергей Ильич Лунёв умер, — сказала Роза. — Обстоятельства выясняют. При мне Валера никого не бил.

— Я ж не говорю, что он.

— Тогда и не надо.

Он забрал накладную и ушёл. Роза ещё некоторое время стояла у стола. Хотела окликнуть водителя и потребовать, чтобы больше не разносил по рынку чужую болтовню. Он уже захлопнул дверь фургона. Она сунула накладную в папку и увидела на обороте своей записки фамилию Касаткина. Вчера сама сказала Нине: этот землю скупает, ему проход мешает. Тоже ведь объяснила, куда смотреть, хотя знала немногим больше водителя.

Пришла сменщица, застегнула халат, поставила в шкаф сумку. Спросила, почему Роза не села. Та ответила, что уже уходит, и осталась ещё на десять минут объяснять, кому что отложено. Сменщица всё знала. Выслушала, не перебивая, затем принесла ей стул и сказала:

— Посиди, пока машина придёт. Ты мне под ногами мешаешь.

Грубоватая забота оказалась как раз по размеру. Роза села у задней двери и позвонила Ольге. Та задерживалась минут на пятнадцать: Егор только уснул, не хотела будить, пока собиралась. Роза сказала, что подождёт.

За дверью раскладывали товар соседи. Из последнего ряда донёсся знакомый голос Аркадия Семёновича: он спорил с покупателем, который принёс гайку и хотел такую же, только «чтобы подходила». Аркадий просил болт. Покупатель считал это лишним усложнением. Роза невольно улыбнулась. В этом споре она могла предсказать каждую реплику, и оттого он успокаивал лучше тишины.

Сам Аркадий появился через несколько минут с горстью мелочи. Попросил разменять. На нём была рабочая жилетка, один карман зашит ниткой другого цвета. Он положил монеты ровными столбиками, подождал, пока Роза откроет кассу, и спросил, почему глаза красные. Она ответила, что плохо спала. Он не стал выяснять дальше. Показал на стул: правильно, посиди, работа не обидится.

Роза разменяла деньги. Аркадий ушёл к своему павильону, прихрамывая сильнее обычного. Она хотела спросить про колено, но отвлеклась на звонок Ольги. Когда вышла к машине, рынок уже работал в полный голос. Женщина с кастрюлей нашла другого советчика и теперь показывала ему крышку. Роза не стала вмешиваться: у некоторых задач должен быть собственный круг специалистов.

* * *

Ольга ехала медленнее мужа. Перед мостом она пропустила машину, которая пыталась вклиниться справа, и Роза приготовилась услышать что-нибудь про хамов. Ольга только убавила радио.

— Егор спит? — спросила Роза.

— Когда уходила, спал. Ночью два раза вставал.

— Валера с ним?

— Пока. Его к одиннадцати вызвали, поговорить ещё. Потом за Ниной Аркадьевной заедет, они сюда собирались. Я бы вообще всё оставила до следующих выходных. Только мясо на даче в холодильнике, а свет у нас через раз. И вашу кофту надо забрать.

— Лидину.

— Всё равно.

За мостом Ольга включила радио обратно. Началась реклама пластиковых окон. Она выключила совсем.

В машине Ольги нашлось то, чего у Крутикова никогда не было видно: место для локтей. Она убрала с переднего сиденья моток верёвки, перчатки и старую квитанцию, не произнеся ни слова о том, кому всё это принадлежит. Роза оценила сдержанность. Сама она в такой ситуации обязательно назвала бы владельца каждой вещи и припомнила ему, когда именно просила её убрать. Ольга же просто сдвинула хлам назад; видимо, за годы брака научилась беречь силы для более крупных залежей.

У ворот «Родника» кто-то прикрепил поверх списка должников белый лист: «ПРОХОД У НАСОСНОЙ ВРЕМЕННО ЗАКРЫТ». Ниже другим почерком дописали: «СОБАК НЕ ПУСКАТЬ». Ольга остановилась у магазина.

— Зайду за пакетами. Большими, под заморозку.

Роза пошла с ней. Магазин открыли в бывшем вагончике, обшили снаружи светлыми панелями и назвали «Продукты», чтобы не обременять покупателей догадками. Внутри теснились хлеб, батарейки, семена укропа и резиновые тапки двух размеров, оба неходовые. Из-за прилавка здесь можно было узнать больше, чем из объявлений правления, но покупать приходилось что-нибудь настоящее: Марина считала некрасивым, когда за чужими новостями заходят с пустыми руками. Роза этот порядок уважала. У неё на рынке тоже любили спросить про здоровье, цены на сметану и кто вчера плакал у мясного ряда, а потом уйти подумать.

За прилавком была вчерашняя продавщица. Она посмотрела сначала на Ольгу, потом на Розу и убрала телефон под кассу.

— Как мальчик?

— Дома, — ответила Ольга. — Пакеты есть?

— Вон, второй крючок. И про мужа вашего я ничего не говорила, если что. Это всё Татьяна.

Ольга сняла рулон с крючка.

— Я про мужа не спрашивала.

Продавщица поджала губы. Роза взяла с полки маленькую бутылку воды и положила рядом с пакетами.

— Татьяна здесь была?

— Утром. Я ей сказала, что не надо в общий чат такое писать. А она говорит, люди должны знать.

Дверь открылась. Вошёл пожилой мужчина в кепке с выцветшим логотипом автомобильного завода. Поставил на прилавок пустую бутылку из-под молока.

— Марин, я вчера залог оставлял.

— Двадцать рублей.

— Тридцать.

Продавщица достала монеты, пересчитала. Мужчина взял их не сразу.

— Что, всё там ещё стоят?

— Кто? — спросила Ольга.

— Ну, полиция. Мне Павел говорил, сегодня можно подъехать, бумагу мою забрать. А я думаю, не до меня, наверное.

— Какую бумагу?

Мужчина посмотрел на Розу.

— Вы откуда?

— Из города. С Ольгой приехала.

— У меня участок пятьдесят шестой. Продаю. Покупатель просил до пятницы решить, а я теперь думаю: после такого он вообще приедет?

Марина положила на прилавок ещё десять рублей.

— Вот. Правильно, тридцать. Вчера новые бутылки были.

Мужчина сгрёб деньги.

— Мне просто знать надо. У меня аванс за квартиру внесён, в понедельник поеду договариваться, чтоб подождали.

— За сколько дачу отдаёте? — спросила Роза.

— За девятьсот. Дом там, конечно, не дом, но место хорошее. Мне ещё осенью миллион двести давали, я не взял. Теперь вот.

— А почему меньше?

— Павел говорит, по границам надо исправлять. Если всё как есть выставить, покупатель не пойдёт. Этот берёт с вопросами, сам потом сделает.

Ольга подняла голову.

— Вам Серов так сказал?

— А кто же. У него все бумаги. Я-то откуда знаю, что там с этими координатами? Мне колышки в семьдесят девятом забили, с тех пор стоят.

Он убрал монеты в карман и занялся молнией куртки.

— Ладно, съезжу к нему. Может, он ещё не передумал.

Когда мужчина вышел, Роза повернулась к Ольге.

— Тебе тоже предлагали?

— Потом, — сказала та.

Марина протянула сдачу и вдруг спросила:

— А правда, что папку у него украли?

Роза взяла бутылку с прилавка.

— Не знаю. Кто сказал?

— Тут говорят.

— Тут и про Валеру говорят.

Марина посмотрела на Ольгу, но та уже вышла.

На даче они упаковали мясо, вылили воду из кувшина и вымыли доску. Лидина кофта висела на спинке кухонного стула. Роза сложила её в отдельный пакет. Ольга вынесла из холодильника кастрюлю с картошкой.

— Эту домой или курам соседским? Уже и видеть не могу.

— Домой. Разогреешь с луком.

— Я знаю, как картошку разогревать.

Роза выпрямилась.

— Знаешь. Извини.

Ольга поставила кастрюлю обратно на стол.

— Нет, это вы извините. Я со вчерашнего дня... Валере сказала, чтоб сегодня с Егором нормально поговорил. Он отвечает: что я ему скажу? Будто мне кто-то написал, что говорить.

Роза села на край лавки, где вечером сидел Егор. Полотенце уже высохло; на досках под ним осталось тёмное пятно. Ольга взяла чистую тряпку и принялась вытирать стол, хотя на нём ничего не было.

— Миллион четыреста, — сказала она.

Роза не переспросила.

— За наш участок. Если вместе с Гордеевым и ещё двумя. Две недели назад предложили. Валера сказал, даже разговаривать не будет.

— А ты бы поговорила?

— Я уже поговорила. С Касаткиным. Думала, он хотя бы послушает, когда узнает сумму. У нас крыша течёт, веранда на подпорке. Егор сюда из-под палки ездит. Я всю неделю работаю, потом в субботу встаю в шесть, потому что Валера не хочет пробки. Приезжаем — он с Толей ругается, я грядки копаю. Обратно пробки всё равно.