Бабушки против: Чужие сотки!

Глава 1. Пятнадцать сантиметров

— Только не кладите на мокрое, — сказала Нина.

Крутиков уже положил. Он вообще принадлежал к тем посетителям, которых следовало предупреждать ещё на лестнице: в квартире любое предостережение заставало его за законченным действием. Теперь он поднял лист, провёл ладонью по обороту и посмотрел на пальцы. На столе осталось синее пятно, по очертаниям напоминавшее небольшой земельный надел. Судя по выражению Крутикова, именно такого ему и недоставало.

— Это у вас чернила поплыли, — сказала Нина. — Стол я вытирала чистой тряпкой.

— Да пусть плывут. Может, хоть так всё обратно встанет.

Она принесла полотенце. Крутиков промокнул угол, старательно обходя печать, и развернул второй лист. На обоих были прямоугольники с номерами, тонкие линии и мелкие цифры. Нина надела очки.

Очки были для чтения; для общения с Крутиковым следовало бы завести другие, с затемнёнными стёклами, за которыми можно было ненадолго закрывать глаза. В последние месяцы он повадился приносить ей бумаги. Сначала просил проверить, достаточно ли в жалобе оснований, потом — достаточно ли строго она написана, а однажды поинтересовался, не вставить ли туда цитату из Пушкина. Нина тогда объяснила, что Пушкин не обязан отвечать за работу управляющей компании. Крутиков согласился, но цитату вычеркнул с сожалением.

Утро субботы она собиралась потратить на окна. Одно уже вымыла, со второго сняла занавеску. Теперь занавеска лежала в тазу посреди кухни, а Крутиков водил толстым пальцем по бумаге и всякий раз, когда говорил «вот», закрывал то самое место, на которое требовалось смотреть.

— Уберите руку, пожалуйста.

Он убрал.

— И начните сначала. Чей это план?

— Наш.

— Кто его сделал?

— В правлении дали.

— Я спрашиваю, кто нарисовал.

Крутиков нагнулся, прочитал фамилию внизу.

— Лунёв. Сергей Ильич. Он сегодня будет. Мы с Толей его наняли.

— Это с которым вы осенью ругались?

— С ним.

— Теперь вместе наняли?

— А что делать? У меня свой забор, у него свой характер. Без третьего человека не договоримся.

Нина прочитала надпись над чертежом: «Рабочая схема. Второй ряд». В углу стояла дата — февраль. На другом листе дата была прошлогодняя. Она положила их рядом.

— Валерий, я учила детей литературе. По земле я вам ничего не скажу.

— Мне по земле не надо. Мне надо, чтобы вы послушали.

Он произнёс это тише и сел, хотя до сих пор стоял, нависая над столом.

— Я там открываю рот — Толя орёт. Толя открывает — я. Ольга нас обоих уже послала. Говорит, продам дачу и буду на балконе петрушку растить. А я эту дачу с отцом строил.

Нина посмотрела на него поверх очков. В доме все знали, как Крутиков требует слова. Просить, чтобы его послушали, ему шло хуже.

— Что именно вы предлагаете?

— Поехать. Час туда, час обратно. Садоводство наше за мостом, «Родник». Послушаете, что этот Лунёв скажет. Можно даже записать. Только вы вопросы задавайте. Я за себя не ручаюсь.

На часах было без десяти девять.

— Он к которому часу приедет?

— К одиннадцати.

— А ко мне вы почему заранее не зашли?

Крутиков пожевал губу.

— Думал, сами обойдёмся.

В дверь позвонили. Нина пошла открывать, перешагнула через таз и едва не задела его ногой. Воды там было на половину кухни. Роза держала под мышкой картонную коробку. Из коробки торчали тонкие стебли помидоров; земля просыпалась ей на рукав.

— Возьми снизу. Дно мокрое.

— Мне это куда?

— Пока на подоконник. Покупательница принесла, у неё лишняя рассада. На дачу отвезём, когда соберёмся.

— Сегодня, — сказал из кухни Крутиков.

Роза сняла обувь, заглянула в кухню, оценила бумаги.

— Опять пятнадцать сантиметров?

— Уже сорок.

— Быстро у тебя земля растёт.

— Убывает, Роза Тимуровна. Убывает.

Она осторожно поставила коробку на пол и достала телефон.

— Лида, ты сегодня работаешь?.. Тогда собирайся, на дачу едем. Нет, не на мою. Нет, ничего не случилось.

Нина протянула руку за телефоном.

— Лидочка, это Нина. Крутиков просит помочь с разговором о заборе. Ты совершенно не обязана...

— Я хочу, — ответила Лида. — Только мне к семи домой. Мама тётю Зину ждёт после обеда, а к вечеру та уйдёт.

— К семи будем, — пообещал Крутиков так громко, что Лида услышала сама.

Нина отдала телефон Розе и пошла вытаскивать занавеску из воды. Пока она отжимала ткань, Крутиков аккуратно собрал листы и спрятал их в прозрачную папку. Синее пятно на столе осталось. Нина попробовала потереть его полотенцем, потом махнула рукой.

Кухня осталась в состоянии прерванной генеральной уборки: на стуле стоял стул, подоконник занимали вымытые банки, а на сушилке висела единственная занавеска, тяжёлая и обиженно слипшаяся. Если смотреть со двора, получалось, что в одной половине квартиры живёт аккуратная женщина, а во второй идёт переезд. Нина ещё раз оглянулась с порога. За тридцать четыре года в школе она научилась не рассчитывать на спокойную субботу, но после выхода на пенсию почему-то всё ещё пробовала.

* * *

За мостом дорогу чинили. Крутиков остановился перед временным светофором и сразу принялся объяснять, как следовало организовать проезд.

Роза сидела сзади, удерживая коробку коленями. Лида пристегнулась рядом. Свою небольшую сумку она положила на пол, под ноги; Нина успела заметить в боковом кармане тонометр.

— Лида, ты и сюда с ним?

— Мама попросила не оставлять. Тётя Зина как увидит, сразу начинает у всех давление проверять.

— И какое находит?

— Каждый раз высокое. Она манжету поверх кофты надевает.

Роза подвинула коробку, чтобы освободить ей место.

— Ноги поставь нормально. Эти всё равно половину дороги не переживут.

— Ты их хоть поливала?

— Я их поливала. Их теперь нести страшно.

Светофор переключился. Крутиков тронулся, и все четыре головы качнулись назад. Через двести метров пришлось остановиться снова. Рабочий в оранжевом жилете вышел на дорогу с лопатой и показал ладонью вниз. Крутиков затормозил, не переставая объяснять, что ладонь следовало показать раньше. Рабочий его не слышал: между ними было закрытое стекло и ещё два автомобиля. Это не уменьшало пользы замечания для Крутикова.

Роза посмотрела на рассаду. В коробке ехали помидоры разного роста, и высокий куст постепенно укладывался на плечо низкому. Она разделила их пальцами, подложила между стаканчиками свёрнутую газету. Лида придержала коробку снизу. Земля пахла сыростью и подоконником; на газете осталось пятно, закрывшее половину праздничной программы.

— Ты куда столько везёшь? — спросила Лида.

— Ольга просила шесть. Здесь двенадцать. Два не считаются.

— Почему?

— Сами посмотри.

Два хилых растения стояли у стенки, почти без листьев. Лида повернула один стаканчик к свету. Роза тут же велела не вынимать: донести бы так. В её хозяйстве слабым помидорам полагалось больше заботы, но меньше уважения, и сочетать эти меры она умела без затруднений.

Нина опустила стекло на ладонь. Снаружи пахло горячим асфальтом, хотя день ещё не успел прогреться. По обочине шла женщина с двумя сумками на колёсиках. Одну тянула за собой, другую толкала впереди; на неровностях обе начинали жить самостоятельно. Женщина останавливалась, возвращала их в строй и продолжала путь. Крутиков посмотрел на неё и сказал, что раньше до дач ходил прямой автобус, а теперь приходится пересаживаться.

— Почему убрали? — спросила Нина.

— Говорят, мало пассажиров.

— А вы ездили?

— У меня машина.

Роза склонилась над коробкой, скрывая улыбку. Крутиков заметил и уточнил, что думает не только о себе. Нина не стала спорить: он действительно помогал соседям с поездками, хотя потом помнил каждый перевезённый мешок и мог восстановить историю чужого ремонта по рейсам своего багажника.

Рабочий махнул ехать. Машины потянулись одна за другой, но на повороте впереди заглохла старая легковушка. Из неё вышел пожилой мужчина в чистой кепке, поднял капот и сразу оказался скрыт за ним по пояс. Пассажирка на переднем сиденье продолжала смотреть прямо, с достоинством человека, который предупреждал ещё в гараже.

Крутиков вздохнул, поставил свою машину у обочины и вышел. Нина приготовилась услышать, как нужно было обслуживать двигатель. Вместо этого он молча обошёл легковушку, спросил, есть ли трос, и полез в багажник за своим. Роза посмотрела на Лиду. Та приподняла брови: Валерий мог быть полезным без предварительного выступления, хотя случалось это нечасто.

Трос оказался под пакетом с картошкой, двумя пластиковыми бутылками и складной табуреткой. Крутиков выложил всё на траву. Пассажирка вышла помочь, но он попросил её сесть обратно за руль, пока муж толкает. Она посмотрела на супруга. Тот кивнул. За минуту машина освободила проезд, и большая часть ожидающих водителей уехала, не интересуясь дальнейшей судьбой благодетелей.

Тянуть легковушку далеко не понадобилось: хозяин попробовал ещё раз, двигатель запустился. Крутиков постоял, прислушиваясь, сказал, что до поворота можно потихоньку, и стал собирать вещи. Пассажирка вынула из сумки пакет с пирожками. Валерий отказался. Она положила пакет на его картошку и закрыла багажник раньше, чем он успел вернуть.

В машину он сел довольный, но без прежней злости на дорогу. Роза взяла предложенный пирожок, разломила и дала половину Лиде. Нина сказала, что не будет, потом спросила, с чем. Оказалось, с яйцом. Крутиков развернул ещё один.

— Я же сказала, не буду.

— Это мне.

Нина посмотрела на него и рассмеялась. Он ел, держа пирожок над пакетом, пока машина стояла. Крошки всё равно попадали на брюки. Лида протянула ему салфетку. Он взял, вытер пальцы и только после этого включил передачу.

Дальше некоторое время ехали молча. По обеим сторонам дороги тянулись кусты, в низине стояла вода, на сухом бугре кто-то вывесил объявление о продаже дров. Нина подумала, что из дома они выбрались всё-таки удачно. Окно можно домыть завтра. День обещал быть хлопотным, но вполне понятным: чужой забор, чай на веранде, немного работы в земле. Даже Крутиков успел потратить часть темперамента на полезное дело.

У въезда в «Родник» стоял мужчина в выцветшей куртке и разговаривал с водителем белого фургона. На створке ворот висела доска объявлений. Между предложением привезти навоз и списком должников прикрепили лист в файле: «ОБНОВЛЕНИЕ ГРАНИЦ. ВОПРОСЫ ПРИНИМАЮТСЯ ДО ПЯТНИЦЫ». Мужчина махнул Крутикову, не заканчивая разговора. Тот опустил стекло.

— Паша, Лунёв приехал?

— У правления. У тебя гости?

— Свидетели.

— Чего?

— Посмотрим.

— Валера, давай хоть сегодня спокойно.

— Я спокойно.

Он поднял стекло раньше, чем мужчина успел ответить.

— Председатель, — пояснил Крутиков. — Серов Павел Геннадьевич. Второй срок. Дорогу отсыпал, воду наладил, тут ничего не скажу. Но с землёй началась чехарда.

— Он вам этот план дал? — спросила Нина.

— Через секретаря. Говорит, старые ошибки исправляют.

— А ошибку нашли у тебя, — сказала Роза.

— И у Толи. И ещё у шестерых. Вон у Зои Фёдоровны калитка теперь на соседнем участке. По бумаге. Сама-то калитка сорок лет где была, там и есть.

Дачи стояли тесно, вдоль двух колей. Некоторые хозяева уже натянули над грядками белый материал. У одного забора сохли вымытые коврики из машины, у другого сидел кот на мешке с цементом. На повороте пришлось ждать женщину с тачкой: она заняла дорогу целиком и на сигнал Крутикова ответила взмахом руки, означавшим, что дорогу она тоже видит.

Весна в «Роднике» уже дошла до той стадии, когда каждый хозяин считал своим долгом вынести на улицу всё, что удалось сохранить за зиму. Возле домов проветривались матрасы, разнокалиберные стулья и чьи-то шерстяные кальсоны, прикреплённые к верёвке с хозяйственной тщательностью. За новым двухметровым забором работала пила; за старым, сквозным, три человека смотрели, как четвёртый держит лестницу. Работа шла везде, хотя со стороны не всегда удавалось установить, какая именно.

У калитки сорок седьмого участка их встретила Ольга Крутикова. В руках у неё была лопатка, щеку пересекала полоса земли.

— Привёз? — спросила она мужа. — Здравствуйте. Вы уж простите его, я говорила: людей не трогай.

— Люди сами согласились.

— Люди из вежливости и не такое делают. Роза Тимуровна, это что у вас?

— Помидоры. Не знаешь сорт — не спрашивай, я тоже не знаю.

Ольга взяла коробку.

— Спасибо. У меня как раз четыре не взошли.

— Здесь двенадцать.

— Значит, ещё восемь не взойдут.

Соседний участок отделяла невысокая сетка. За ней, опираясь на черенок лопаты, стоял человек в кепке и наблюдал, как Крутиков вынимает папку из машины.

— Комиссию собрал? — спросил он.

— Анатолий Егорович, я к тебе без комиссии уже ходил.

— С жердью ходил. Хорошо помню.

— Надо было чем-то мерить.

— Ты той жердью мне смородину поломал.

— Одну ветку.

— Она плодоносила.

Нина прошла к сетке.

— Доброе утро. Давайте мы сначала дождёмся человека, который умеет мерить.

Анатолий Егорович снял кепку, надел снова, уже ровнее.

— Я Гордеев, — сказал он. — Тридцать шесть лет за станком отстоял. Мерить умею.

Нина уже встречала таких мужчин на родительских собраниях. Они приходили раз в три года и первым делом сообщали, сколько лет отработали на производстве. Стаж должен был заранее объяснить учительнице, почему её требования к домашнему сочинению не выдерживают соприкосновения с действительностью. Гордеев, впрочем, производил более выгодное впечатление: лопата у него была вычищена, кепка залатана, а сердился он пока только на Крутикова. Нина решила не расширять круг его разочарований.

— Тогда сегодня вы ему поможете.

Крутиков за её спиной что-то буркнул. Нина не стала оборачиваться.

Лунёв пришёл пешком от правления, с длинным чехлом на плече. Серые брюки на коленях были потёрты, на груди висели очки на шнурке. В левой руке он нёс папку с отломанным уголком. Следом шёл Серов и говорил ему что-то вполголоса. На участке председатель поздоровался со всеми по очереди. Розу узнал.

— Вы молоком торгуете?

— Сегодня нет.

— Я у вас брал. Хорошее молоко.

Она кивнула. Лунёв положил чехол у забора и спросил, кто из двух соседей звонил ему во вторник. Оба ответили: «Я». Он помедлил, затем достал блокнот.

— Понятно. Начнём с документов. Только говорите по одному, иначе я сейчас запишу, что у вас два участка в одном месте.

Крутиков протянул свою папку. Нина показала на телефон.

— Можно я разговор запишу? Чтобы потом не спорить, кто что сказал.

— Мой — пожалуйста, — ответил Лунёв. — Официального заключения на слух всё равно не будет. Сегодня я смотрю, что у вас здесь. Дальше скажу, чего не хватает.

— А здесь вы уже были? — Нина указала на февральский лист.

Он взял его за верхние углы.

— В феврале — нет.

— А схема ваша?

— Моя. По материалам, которые мне предоставили.

— То есть вы не приезжали?

— Нина Аркадьевна, там снег по пояс был, — вмешался Серов. — Сейчас и уточним. Для чего собрались?

Нина включила запись. Лунёв обошёл забор, поставил прибор, попросил Гордеева придержать рейку. Крутиков пошёл следом, но тот не дал ему взяться за другой конец.

— Я сам.

— Ты к себе наклоняешь.

— Валерий, — сказала Нина.

Крутиков замолчал. Слышно стало, как Ольга пересаживает помидоры: глухо стучит совком по ящику, стряхивая землю. Серов отошёл к дороге ответить на звонок. Нина различила только «до пятницы» и «нет, Сергей сегодня здесь». Потом председатель прикрыл рот ладонью и повернулся спиной. У калитки остановилась полная женщина в старой мужской рубашке. В руках у неё была пустая миска.

— Ну что, поделили? — спросила она Ольгу.

— Пока делят.

— А ко мне пусть тоже заглянет. Я Павлу Геннадьевичу ещё на прошлой неделе говорила.

Лида поднялась со скамейки, чтобы пропустить её. Женщина осталась снаружи.

— Зоя Фёдоровна, — представилась она. — Я за вами, на пятьдесят втором. Только вы не на меня думайте. Мне чужого не надо.

— Мы ещё ни на кого не думаем, — сказала Лида.

— Это хорошо.

Зоя Фёдоровна не уходила. Она водила пальцем по ободу миски и смотрела, как Лунёв разворачивает лист на крышке бочки. На её правой руке не хватало ногтя на большом пальце; кончик был аккуратно заклеен пластырем.

— Не промочите, — тихо сказала Лида, кивнув на руку.

— Да я знаю. Уже третий раз цепляю.

Серов вернулся, увидел Зою и спросил:

— Вы справку принесли?

— Дома она. Я зашла узнать.

— Потом зайдите ко мне, хорошо?

Зоя кивнула и пошла вдоль сетки, к задней части участка. Нина подумала, что там тупик, но за сараем скрипнула калитка. Вскоре из-за кустов донёсся голос Зои: она ругала собаку, которая опять вылезла на чужие грядки. Лунёв перевёл взгляд с плана на кусты. Снял очки, протёр краем рубашки, надел.

— Она куда прошла?

— Домой, — ответил Крутиков.

— Через ваш участок?

— Мимо. Там проход.

Лунёв ещё раз посмотрел на лист.

— Покажете?

Они пошли за сарай. Крутиков первым, Лунёв следом; Нина придержала ветку смородины, чтобы та не ударила Розу по лицу. Лида осталась помогать Ольге с рассадой.

Между задними заборами тянулась дорожка. По краям росла крапива, в колеях лежали доски. На одном конце виднелся домик правления, на другом — низкое кирпичное строение под железной крышей.

— Насосная, — сказал Крутиков. — И сарай рядом. Ключи от общего инструмента там же держим.

На сетке висела узкая зелёная калитка. Краска облупилась вокруг щеколды. Крутиков поддел её снизу пальцем, и она открылась.

— Это чья?

— Общая. Только заедает.

Лунёв вышел на дорожку, посмотрел в сторону правления, потом к насосной. Провёл подошвой по мху, закрывавшему край бетонного столбика.

— Рейку принесите, пожалуйста.

— Так мы не здесь спорим, — сказал Гордеев, подошедший сзади. — У нас с ним граница с другой стороны.

— Я понимаю.

Серов остался у сарая. Он вытащил телефон, посмотрел на экран и убрал обратно. Крутиков принёс рейку. Лунёв сделал два замера, присел возле столбика и записал что-то в блокнот.

— Сколько? — спросил Гордеев.

— Два метра восемьдесят.

— Так и было. Всегда три метра считали, но тут заборы гуляют.

Лунёв раскрыл февральский лист. Нина встала рядом, теперь уже узнавая номер Крутикова и соседние прямоугольники. На схеме они смыкались. Для дорожки места не оставалось.

— А на вашем плане? — спросила она.

Он не ответил сразу. Перевернул лист, проверил нижний угол.

— На моём плане её нет.

Серов подошёл ближе.

— Сергей Ильич, это рабочий материал. Не пугайте людей.

Лунёв убрал лист в папку.

— Валерий, позовите, пожалуйста, вашу жену. Она говорила, у неё есть фотографии с прошлого года.

— Есть. Мы картошку копали, она всех снимала.

— Если там видны задние заборы, мне нужно посмотреть.

Крутиков шагнул обратно в калитку, но задержался.

— А наши пятнадцать сантиметров?

— Подождут, — сказал Лунёв.

Глава 2. Зелёная калитка

Ольга нашла фотографии быстро. Сначала показала Нине мужа, стоявшего с лопатой над ведром картошки. Потом сына на перевёрнутом ящике: Егор смотрел в телефон, даже для снимка не подняв головы.

— Вот этот приблизьте, — попросил Лунёв.

Ольга развела пальцы по экрану.

— Ещё?

— Нет. Пришлите мне целиком, пожалуйста. И соседние, если есть.

На заднем плане, за плечом Егора, виднелись сарай, зелёная калитка и часть дорожки. Лунёв продиктовал номер. Ольга отправила снимки, дождалась, пока он проверит, и только тогда убрала телефон.

— Вы мне объясните, что у нас отнимают? — спросила она. — Я хоть понимать буду.

— Сейчас никто у вас ничего не отнял. Но схему нужно проверять. И исходные материалы к ней.

— А забор двигать?

— Пока ничего не двигайте.

— Слышал? — Ольга посмотрела на мужа. — Лопату убери.

Крутиков прислонил лопату к яблоне. Гордеев открыл было рот, но Ольга повернулась и к нему.

— И вы тоже. У меня голова болит с октября.

* * *

Обедали на веранде. Крутиков всё-таки пригласил Гордеева; тот принёс банку огурцов и сел на дальний конец скамьи, подальше от хозяина. Они не разговаривали друг с другом, зато оба исправляли Егора, когда тот пытался разжечь мангал.

— Он с двух сторон не загорится, — сказал Крутиков.

— Загорится, — возразил Гордеев. — Пусть воздух пустит.

Егор положил веер на край мангала.

— Вы можете сами? У меня физика в понедельник, я пойду.

— Дрова подожди, — сказал отец.

— Уголь это.

— Егор.

Мальчик поднял веер.

Лунёв от еды отказался, попросил только чай. Сидел у открытого края стола и разбирал папку. На одном листе были напечатаны номера участков, на другом — чьи-то карандашные пометки. Он положил между ними Ольгину фотографию, открытую на телефоне.

— Вам бутерброд сделать? — спросила Лида.

— Не надо, спасибо.

Она всё-таки подвинула к нему хлеб и нарезанный сыр, но больше не уговаривала.

Серов ушёл в правление. Перед уходом он наклонился к Лунёву, предложил перенести разговор туда — «за нормальным столом удобнее». Тот ответил, что сначала пройдёт весь второй ряд.

— Ну пройдите. Я до вечера на месте.

Обед стоял на столе, занимая всю полезную площадь, включая ту, которую Ольга обычно отвоёвывала для собственных локтей. Дачная посуда была собрана из нескольких прежних жизней: чашки с золотым ободком пережили сервиз, глубокая тарелка — столовую, а алюминиевая миска сохранилась, вероятно, потому, что никто не мог придумать, чем её испортить. Лунёв положил папку на край, и Ольга молча подложила под неё сухое полотенце. Здесь всякий предмет рано или поздно начинал пахнуть маринадом; документы она решила уберечь хотя бы до вечера.

Председатель ушёл через зелёную калитку. Гордеев проводил его взглядом.

— У себя под окнами запирать велит, а сам тут ходит.

— Кто запирать велит? — спросила Нина.

— Паша. Говорит, чужие шастают. Раньше там к реке ходили, теперь река тоже кому-то мешает.

Лунёв поднял голову.

— Это когда он говорил?

— Недели две назад. Цепь принёс. Да толку, у Зои собака под сеткой пролезает. Если собака проходит, человек себе дорогу найдёт.

— Цепь где?

— У Крутикова спросите. Ему велели повесить.

— В сарае цепь, — сказал Крутиков. — Я пока своего забора не знаю, мне ещё общий запирать.

— Правильно, — поддержал Гордеев и тут же занялся огурцами, будто ничего особенного не произошло.

На веранду поднялся Егор с тарелкой. Выбрал два куска мяса, положил рядом помидор и сел на ступеньку. Егор привёз с собой задания по геометрии, но с утра над ними успели поработать уже трое взрослых. Отец объяснил, что в жизни эти углы всё равно никто так не считает; Гордеев сказал, что без углов никуда; мать попросила обоих дать ребёнку решить самостоятельно. В результате самостоятельно он пока сумел только отнести тетрадь подальше от стола. Нина узнала знакомое затишье перед контрольной: у ученика ещё есть надежда, что взрослые увлекутся и забудут, зачем он раскрыл учебник.