Поездка в Позиллипо

Предисловие к русскому изданию

Дорогой читатель!

Перед вами «Поездка в Позиллипо» — пять сказок Помпео Сарнелли, впервые изданных в Неаполе в 1684 году. Они звучат во время дружеской встречи на берегу моря: Чанна и её дочери по очереди рассказывают истории, в которых обычная жизнь незаметно уступает место чудесам.

Здесь голубка помогает доброй женщине, верная подруга спасает заколдованную принцессу, яблоко поёт, вода пляшет, а птица раскрывает чужие тайны. Маленькая курочка находит большое сокровище; скромный подарок бедняку становится началом удивительного приключения. Но самое важное волшебство этих сказок — доброта, находчивость и верность данному слову.

Русское издание подготовлено для детского и семейного чтения. Старинные выражения переданы понятной русской речью, грубые шутки и взрослые намёки смягчены. Мы стремились сохранить живой голос рассказчиков, красочные сравнения, песни и последовательность событий. Исторические вступительные и заключительные тексты оставлены в составе книги, чтобы читатель мог почувствовать её время.

Двадцать восемь цветных иллюстраций приглашают рассмотреть этот мир внимательнее: солнечные террасы, волшебные сады, старинные дворцы и лица героев. Это современные художественные образы, созданные специально для русского издания.

Автор идеи русского издания, составитель и редактор — Александр Сергеевич Власов. Перевод, редакционные материалы и художественное оформление подготовлены с использованием современных языковых моделей.

Пусть эта встреча со старинной книгой подарит вам радость, а её герои напомнят: даже маленькое доброе дело может изменить чью-то судьбу.

2026 год.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ, СОПРОВОЖДАЮЩИЕ КНИГУ

Мне не пришлось долго размышлять, кому посвятить эту небольшую книгу: ведь её сочинитель и в сердце, и на устах хранит только почитаемое имя вашей милости.

К этому добавилось ещё одно обстоятельство. Однажды в доме господина аббата Помпео Сарнелли, у которого и на чьи средства, как вам известно, живёт любезнейший господин Реппоне, зашла речь о весёлом пире, описанном в этой книге. Господин аббат сказал, что удивляется: почему, судя по записи, там произнесли только один тост?

Реппоне ответил, что тостов было всего три. Первый, уже записанный, — от врача двум друзьям. Второй — от двух друзей в ответ врачу. А третий — от всех троих в честь вашей милости.

Господин аббат заметил, что этим они нарушили установленное правило пиров. Они поняли бы его, если бы подумали о слове «Позиллипо», названии места, где находились. Ведь учёным людям известно: «Паусилипон — третья чаша на пиру, посвящённая Юпитеру Спасителю; она зовётся так потому, что прогоняет заботы». Следовательно, третий тост полагалось посвятить Юпитеру.

— Всё верно! — ответил Реппоне. — Именно поэтому мы посвятили его господину Вивесу. Ведь из букв IGNATIO DE VIVE получается A TE, DIVIN GIOVE — «Тебе, божественный Юпитер».

— Вы правы, — ответил господин аббат. — С господином Реппоне не поспоришь: остроумием своего живого ума он превосходит всех.

Итак, если вам посвятили питьё, вполне уместно посвятить вам и весь обед, со всеми остальными обстоятельствами, весело описанными в этой книжке.

Посвящение делаю я, потому что после многих отказов всё-таки выкрал книгу из рук автора. Он уже обогатил печатный свет столькими плодами своего дарования, счастливого на любом языке — тосканском, латинском или греческом, — но совершенно не заботился об издании этой вещи. Она возникла за несколько часов, отнятых у более серьёзных занятий, ради отдыха в летнюю жару.

Мне приятно думать, что я поступил верно. Если книги посвящают кому-либо, чтобы получить от него свет и жизнь, от кого же лучше получить их, чем от вашей милости? Одно ваше имя приносит сияние, а фамилия дарует жизнь. И в этом вы тоже подобны Юпитеру, которого греки звали Зевсом, связывая это имя с жизнью.

Что вы даёте жизнь даже умершим, скоро покажут печатные станки: они возродят героя, прекрасно изображённого вашим золотым пером. Ещё с юных лет это перо удивляло неаполитанские академии произведениями самых разных видов. Юридическая служба, которой вы занимались на многих почтенных должностях, ничуть не мешала вашим изящным и гуманным литературным трудам.

Я не прошу благосклонно принять дар: он от вашего сердечного друга, и я знаю, что вы охотно примете его с присущей вам любезностью. Напоминаю лишь о моём преданном почтении к вашим великим достоинствам и о желании всегда оставаться, господин мой,

Совершенное безумие — думать, как думают некоторые люди, хотя и кажутся рассудительными, будто можно написать книгу столь безупречную, что никто не откроет рта для замечания, а все с почтительным поклоном снимут перед ней шляпу. Даже самых великих людей на свете подвергали критике. Невозможно, чтобы где-нибудь не заскрипела надломленная балка и какая-нибудь порванная завязка не полезла в общий ряд.

А уж когда речь о книгах, даже всякая мелочь заявляет: «И мы, яблоки, тоже плывём!»

Вот и один писарчук, увидев, как я в свободные часы сочиняю эту забаву, сказал:

— Разве человеку вроде тебя не стыдно тратить время на пустяки? Ты написал столько серьёзных, достойных внимания трудов, а теперь возишься со сказками об ограх! И хоть бы писал по-тоскански или на каком-нибудь другом языке. Ведь неаполитанская речь годится только для комедийных шутов.

Я такие песни давно знаю и немало слышал подобных глупостей. Но, чтобы он не счёл себя победителем, ответил:

— Кто может запретить учёному человеку немного дозволенного и честного отдыха? А в чём отдых человека, любящего знания, если не в том, чтобы иногда прерывать серьёзные занятия и обращаться к весёлым? Да и сочинять сказки вовсе не пустое дело. Как говорил тот Пико, который пел лучше соловья: «Для глиняной статуи нужно не меньше искусства, чем для золотой или серебряной. Более того, чтобы сделать последние, сперва нужно уметь создать глиняную модель».

— И вы уже надоели половине света со своей тосканской речью! Одно крепкое неаполитанское слово стоит всех словарей Академии делла Круска. Какой другой язык с ним сравнится? Кто станет спорить, что латынь — великий язык? А всё же Помпей Великий, приехав в Неаполь и полюбив нашу речь, оставил латынь. Когда Цицерон устроил ему за это головомойку без мыла, он ответил: «Ты не знаешь, о чём говоришь. Поживи ты в Неаполе, сам променял бы латынь на неаполитанский». Ведь наша речь — смесь греческого и латинского, прекрасный сплав, который услаждает рот, нёбо и горло. Так, по его словам, прочёл в письмах Цицерона к Аттику наш Суммонте, слава Неаполя, — об этом он пишет в шестой главе первой книги своей знаменитой истории.

— А утверждать, будто неаполитанская речь годится лишь для комедийных шутов, — что за дерзость! Приезжие говорят так потому, что не изучают наших слов. Иначе увидели бы, какие они прекрасные и как неловки их собственные.

— Однажды философ из Позиллипо путешествовал по Ломбардии. Он говорил на сочном, крепком неаполитанском, и все над ним смеялись. Тогда, чтобы показать насмешникам их ошибку, он сказал одному важному всезнайке: «Давай посмотрим, чьи слова лучше — ваши или наши. Мы говорим capo, то есть голова. А вы?» — «Мы говорим co». — «Мы говорим casa, дом. А вы?» — «Ca». — «Мы говорим io, я. А вы?» — «Mi». — «Тогда быстро произнеси наши слова на своём языке: я, дом, голова».

— Ломбардец сразу выпалил: «Mi-ca-co!» Слова слиплись в смешную нелепицу. «Вот видишь! — сказал неаполитанец. — Когда язык не понимаешь, не стоит его порочить. Кто же говорит нескладно: мы или вы?»

— А если серьёзно: разве наши полновесные слова, в которых не потеряно ни одной буквы, не похожи на большие добротные монеты? Знаешь историю одного нашего бедняка? Он выехал из Неаполя, где хлеб называется pane. Прибыл в другой город — там говорят pan. Поехал дальше — там уже pa! Тогда он сказал спутнику: «Повернём назад. Если пойдём ещё дальше, хлеба вовсе не останется и мы умрём с голоду!»

Но оставим эти споры. Пусть каждый говорит что хочет. Кто заключил с тосканцами договор говорить на их языке, пусть терпит. Я такого договора не заключал и хочу говорить на языке своей земли. Кому не нравится, пусть заткнёт уши или пройдёт мимо.

Надеюсь, мои земляки примут книгу с удовольствием — хотя бы потому, что это новое дело. После Кортезе множество достойных людей писали неаполитанские стихи, а после Джаналезио Аббаттуто никто не писал сказок. Если эти небольшие рассказы, которые я печатаю для пробы, понравятся, я тоже возьмусь за большую книгу. Ведь могу вернуться в Позиллипо когда угодно и устроить ещё полторы тысячи таких поездок!

Аббаттуто писал только для развлечения малышей, а потом его книга пригодилась и старикам, и даже приезжим. Надеюсь, моя книжка тоже будет им приятна.

В крайнем случае она поможет отцам больших семейств. Пусть читают её вечером: летом в прохладе открытой галереи, зимой у очага. От множества плоских шуток уснут не только дети, но и взрослые. Всех уложат в постель, сэкономят на еде и благословят душу сочинителя.

А он целует ваши руки — если вы их вымыли! — и просит вашей благосклонности.

На пользу вам, господин Масилло, и да минует вас дурной глаз — и вас, и вашу компанию, пока вы развлекаетесь в Позиллипо!

Что же делать! Мы здесь тоже стараемся как можем развеять печаль от разлуки с вашей милостью. Особенно потому, что в последнее время казалось, будто вы совсем заткнули уши и закрыли глаза, чтобы больше не слышать и не видеть друзей. Словно вы переправились через Лету и велели бросить все воспоминания о нас под мост!

И всё-таки я не мог представить, чтобы столь достойный человек позволил поселиться в себе неучтивости. Ведь она сбивает циркуль у архитектора здравого смысла и отнимает компас у моряка рассудка. Пока я колебался между «да» и «нет», между Сциллой и Харибдой — верить или не верить, — вы с обычной своей весёлостью прогнали всю нашу меланхолию и опрометчивые суждения.

Вы решили поделиться своими развлечениями и прислали прекрасную «Поездку в Позиллипо». Пусть это лишь остатки и крошки тех роскошных столов, какими вы обычно нас угощаете, но даже крошки из ваших рук драгоценны! Ваши корочки столь вкусны, что все бегут за ними словно голодные.

Представьте, что будет, когда нам подадут полный обед! Я уже наточился словно бритва и готов к славному пиршеству: хочу получить свою долю до последнего кусочка.

Теперь, если бы воскресли Кортезе и Базиле, Сгруттендио и Валентино со всей остальной компанией, им оставалось бы породниться с Джаналезио и всем вместе войти в род Аббаттуто — «Побеждённых». Вы устроили им такую встряску и так ловко пришлись им по мерке, что они могли бы идти в сапожники, мести улицы или поскорее уносить ноги.

Поэтому, господин Масилло, продолжайте! Смело беритесь за дело, пишите дальше и покажите этим важным господам, на что способны. Послушайте меня: говорю, как чувствую, без притворства, с сердцем на языке. Я не из тех, кто осыпает человека любезностями в лицо, а за спиной поносит. Пусть эта дурная привычка останется при них и при всех любителях подобных представлений. Когда мы встретимся, будет время поговорить обстоятельнее и с большим удовольствием.

Пока же извините, если я утомил вас этой болтовнёй: её хватило бы на целый корабль нищих. Воображая, будто говорю с вами по-дружески, нашими обыкновенными, полновесными словами, без хитростей и выкрутасов, я разошёлся и не заметил, что мешаю вашим другим занятиям. Они ведь не детские, как у Джаналезио!

Вы никогда не сидите сложа руки и не занимаетесь пустяками. Слушать нелепые речи рассеянного старика — последнее, что вам сейчас нужно. Всё-таки оставьте меня в средней комнате вашей благосклонности. Любите меня: это вам ничего не стоит.

На этом прощаюсь и сердечно вам вверяюсь. Прошу небо всегда давать вам хороший аппетит и ещё лучшую еду, беречь от нашествия клопов и оводов, когда вы ложитесь спать, и от набегов доктора Маркьонно, когда садитесь за стол!

Ваше превосходительство!

Антонио Бюлифон, книгопродавец вашего превосходительства, почтительно сообщает, что желает напечатать книгу под названием «Поездка в Позиллипо Масилло Реппоне». Поэтому просит поручить её рассмотрение тому, кого ваше превосходительство сочтёт подходящим, и примет это как милость. Да воздаст Бог и прочее.

Пусть достопочтенный доктор обоих прав дон Чезаре Натале рассмотрит книгу и представит письменное заключение.

Ваше превосходительство!

В «Поездке в Позиллипо Масилло Реппоне» нет ничего противного королевской юрисдикции. Если ваше превосходительство пожелает, её можно предать печати. Неаполь, 13 августа 1684 года.

Рассмотрев приведённое выше заключение, разрешаем печатать. При издании соблюдать королевские установления.

ВСТУПЛЕНИЕ И ДРУЖЕСКОЕ УГОЩЕНИЕ В ПОЗИЛЛИПО

Долгая жизнь на свете без отдыха и развлечений — всё равно что долгая дорога без таверны, где можно подкрепиться, без ночлега, где можно передохнуть. Потому даже люди степенные, у которых каждый шаг выверен отвесом и циркулем, время от времени выбираются из своей норы: подышать свежим воздухом, чтобы не пропахнуть затхлостью.

Вот и мне однажды захотелось съездить в Позиллипо. Правда, я не из тех важных особ, которые своим кислым видом словно норовят заправить все салаты на чужих столах; но всё же я домосед и охотно сидел бы себе в уединении! А тут я услышал от одного учёного человека, что «Позиллипо» — слово греческое и на нашем языке означает «Уйми-печаль».

Тем более что в Позиллипо жил мой приятель по имени Петруччо. Он был приезжий и, прибыв в Неаполь, выбрал себе на то лето дом за дворцом Медины, чтобы удобнее было ездить на остров Искью и обратно: там он принимал лечебные ванны. С этим синьором Петруччо мы стали закадычными друзьями у него на родине, когда я однажды странствовал по свету. И, едва приехав в Неаполь, он прямиком отправился ко мне домой, где и прожил всю весну.

Летом он перебрался в Позиллипо и всё писал мне, чтобы я навестил его и пожил с ним несколько дней. Но, поскольку большая компания мне не особенно по душе, я нанял парусную лодку — фелуку — и один-одинёшенек добрался куда надо, прибыв как раз к обеду. Было это 26 июля нынешнего, 1684 года.

Прибытие в Позиллипо

Не передать, как обрадовался приятель, увидев меня! Он обнял меня, я обнял его; мы расцеловались, пожали друг другу руки и обменялись обычными приветствиями. Правда, приятель пожаловался, что я приехал совсем неожиданно и он не сможет угостить меня как следует. Я ответил, что между нами церемонии ни к чему: приготовленного на одного хватит и на двоих.

Встреча старых друзей

Пока мы беседовали, на стол накрыла старушка по имени Чанна. Она была родом из горных мест, жена зажиточного огородника, и помогала приятелю не из нужды, а по доброму соседству. Такая приветливая, такая любезная, с таким милым лицом, что в молодости, наверное, могла сойти за одну из трёх Граций. Накрывая на стол, она извинилась: гость приехал нежданно, так что, если чего-то недостаёт, пусть уж не взыщет.

Мы едва успели усесться, как к нам явился некий господин в кафтане до колен, расстёгнутом из-за огромного живота. Плечи у него были как у портового грузчика, рот — широкий, точно у волка, ноздри — словно у лошади. А лицо такое невозмутимое, что хоть шилом его коли! Он едва произнёс: «Рад вас видеть!» — и уже втиснулся между мной и приятелем.

— Разве вы не знаете, господа мои, что за обедом гостей должно быть не меньше, чем Граций, и не больше, чем Муз? Иными словами — от трёх до девяти. Двое — слишком мало! Да и достоинств у числа три больше, чем у всех прочих чисел вместе взятых. Три начала насчитывают философы: вещество, форму и отсутствие формы. Три силы различают в живом: способность расти, чувствовать и мыслить. Три главных дара у человеческой души: память, разум и воля. Тремя вещами определяется всякая вещь: числом, весом и мерой. В любом деле есть три части: начало, середина и конец.

Три вещи часто недооценивают: силу грузчика, совет бедняка и красоту легкомысленной женщины. Три вещи трудно терпеть: богатого скрягу, бедного гордеца и старого волокиту. Троим не следует доверять: бедному алхимику, больному лекарю и толстому отшельнику. Три вещи попадают не в те руки: птичка — к несмышлёному ребёнку, бутылка — к любителю выпить, молодая жена — к ревнивому старику. Три рода людей хозяйничают на свете: безрассудные, самоуверенные и расторопные.

Три вещи трудно спрятать: веретено в мешке, разговорчивых хозяек за закрытой дверью и солому в башмаках. Три вещи надо помнить: любовь не спрашивает красоты, аппетит не требует подливки, а покупка — дружеского расположения. Покупателю полезно знать ещё и это: масло пробуют сверху, вино — из середины, мёд — со дна.

А сколько троек найдётся, если приняться рассуждать о красоте! Тут вам и длинное, и короткое, и широкое, и узкое, и круглое, и маленькое; и белое, и красное, и чёрное. Хотите подробностей — читайте «Устройство мира». Но разве перечислишь все достоинства тройки? Три свечи зажигают, когда ночью составляют договор. Три вещи гонят человека из дому: дым, дурной запах и злой нрав. Три вещи разоряют хозяйство: пончики, горячий хлеб и макароны. Три разговорчивые соседки да гусь — уже целый базар!

Рыбе нужны три качества: быть жареной, остывшей и крепкой на вкус. Влюблённому — три других: уединение, усердие и тайна. А в каждом из нас есть понемногу от сумасброда, лекаря и музыканта. У легкомысленной красавицы водятся хвастун, пригожий юноша и простак. Молодость портят азартная игра, легкомыслие и кабацкие посиделки. Придворному помогают притворство, выдержка и удача. Пройдохе нужны большое сердце, много разговоров и мало стыда. Лекарь смотрит на пульс, лицо и признаки болезни. Ну, довольно! Будем есть и веселиться!

С этими словами, не дожидаясь блюд, он схватил четверть большой буханки, раскрыл свой рот до самых ушей и проглотил хлеб, вытаращив глаза, как чужая кошка.

Я так и замер от изумления. «Вот так гость! — подумал я. — С ним и припасов не напасёшься!» Но Петруччо подал мне знак и сказал:

— Не унывайте, мой дорогой синьор Масилло! Сегодня утром нас почтил своим присутствием наш доктор, который лечит меня на водах. По его речам вы уже можете судить, как он учён и образован. Жаль только, припасов маловато. Но если рыбы окажется недостаточно, радушия моего хватит на всех! Хотел бы я, чтобы сегодня был скоромный день: тогда мы угостили бы синьора доктора как он того заслуживает.

— Это не имеет значения! — ответил Маркьонно, так звали лекаря. — Разве вы не знаете, что рыба вкуснее мяса? Потому-то древние римляне называли знатоков изысканной пищи «ихтиофагами», то есть «рыбоедами». Ну-ка, моя Чаннетта, подай воды для рук!

Чанна принесла кувшин и таз. Умывая руки, Маркьонно спросил меня:

— Какая вода на свете самая лучшая?

— Если спрашиваете о воде в Неаполе, я, пожалуй, отвечу. Но обо всём свете судить не берусь.

— Хотите знать? Лучшая вода — та, которую подают мыть руки перед едой: она расчищает дорогу вину!

Тем временем принесли гороховую похлёбку. Бульона было много, и Маркьонно раскрошил в миску целую буханку. Потом набросился на еду с таким волчьим аппетитом, что кусок едва поспевал за куском: ещё одного не проглотил, а другой уже отправляет следом. В несколько приёмов он управился со всей похлёбкой, хотя миска была под стать королевскому столу, величиной с таз. Мне и приятелю досталось едва по два глотка.

— Как вам похлёбка, доктор? Хороша? — спросил Петруччо.

— Хороша! Только прочного основания на ней не построишь. Как говорят испанцы: «На круглом хорошего здания не возведёшь!»

— Если так, Чанна, принеси кефаль.

— Отлично! — сказал доктор. — Название кефали происходит от греческого слова «голова», а с головы и следует начинать. Но прежде всего подайте пить!

— Вот большой кувшин, — ответил Петруччо. — Возьмите бокал, я вам налью. Только добавим немного воды: вино крепкое.

— Какая ещё вода? От разведённого вина и человек становится водянистым! Не будем и говорить о воде — лучше поговорим о фонтане. Дайте-ка сюда кувшин, устрою маленький фонтанчик!

И он, под бульканье «глу-глу», выпил больше половины — целых три с половиной обычных кувшина.

— Вот так поправляют излишнюю влажность рыбы! — объявил он.

— Тут надо поправить самого доктора, — сказал я. — Ещё рыбы не попробовал, а уже боится её влажности!

— А как же! Кто собирается в путь, тот уже почти в пути. Однако займёмся лекарством!

Он схватил кефаль и проглотил её с лёгкостью яичного желтка. Потом объявил, что в горле застряла косточка, попросил пить и опустошил кувшин до конца.

— Прекрасное средство от костей в горле! — заметил я. — Куда там средствам мастера Грилло!

Вслед за тем подали большое блюдо рыбных тефтелей из сардин. Подливка пахла так, что аромат, наверное, разносился на целую милю; кошки подняли оглушительное «мяу-мяу». Маркьонно тоже пришёл в движение: руки его замелькали, словно у дудочника. Тефтели летели одна за другой, точно он заряжал пушку. Он уже набил себе живот, а мы едва успели попробовать.

— Вот это дело! — воскликнул он. — Настоящие ядра, чтобы обстреливать голод и держать его подальше! Кто хочет, пусть идёт на войну и рискует жизнью под свинцовыми ядрами. А вот наша битва даёт жизнь! Чтобы жизнь поддержать, подайте ещё немного сока виноградной лозы.