Поездка в Позиллипо

Он схватился за другой кувшин, на этот раз с белым вином.

— Как вам это вино? — спросил Петруччо.

— По мне, так славный конский хвост.

— Для вашей тефтельной войны другой конь и не нужен, — сказал я. — Только жаль, после следующего глотка не останется ни коня, ни хвоста!

— Прекрасно! Кончились ядра — кончилась и война.

Тут принесли жареный морской язык, плоскую рыбу. Доктор немедленно нашёл новое словцо:

— Чтобы отбивать ядра, такие лопатки и нужны! А раз зовут её морским языком, сведём её с нашим языком.

И начал набивать щёки и опустошать блюдо. Несколько взмахов руки — и дно уже блестит. Потом он ухватился за кувшин и одним духом допил его до последней капли.

— Правда, доктор, хороша эта рыба? — спросил я.

— Превосходна! Недаром одни зовут её «слоёной»: она расслаивается, как корочка пирога. Другие зовут её «единственной»: среди рыб она одна торжествует. А третьи — «морской куропаткой», потому что немного сока горького апельсина заменяет ей любую подливку.

После этого поставили глубокую миску мелкой жареной рыбёшки. Доктор стал брать рыбок по одной за хвост, подносить их головы сначала ко рту, потом к уху. Мы удивились и спросили, что за тайна в этих движениях.

— Знайте, — ответил он, — что мой покойный отец утонул, а найти его так и не удалось. Я спрашиваю этих рыбок, не видали ли они его. Но они отвечают, что только вчера родились и ничего не знают. Зато советуют спросить большого морского угря, который лежит на кухне!

Этот синьор Потоп успел и почуять угря, и разглядеть его: со своего места он прекрасно видел, что делается на кухне. Петруччо решил немного охладить его пыл.

— Я не согласен с поговоркой «Мясо молодое, рыба старая». Мне эти рыбки по душе. И вы, доктор, то ли глаза подвели, то ли нос! Хотите — ешьте их, а нет — пусть подают фрукты.

Услышав такое, доктор не сказал больше ни слова, а принялся жевать с усердием ослика над кормушкой. Он упомянул угря вовсе не потому, что мелкая рыба ему не нравилась: хотел, чтобы о большом блюде тоже не забыли. Количество интересовало его больше качества. И бокалы он продолжал осушать исправно.

Когда рыбёшка кончилась, Петруччо велел Чанне принести фрукты и ещё хлеба: всё, что стояло на столе, доктор уже истребил. Чанна принесла несколько тёмных хлебцев и объяснила, что белого хлеба больше нет. За это утро ушло столько, сколько хозяину хватило бы на неделю.

— Боюсь, пекарь приуныл, — заметил доктор, — и хлеб тоже оделся в чёрное. Это не хлебцы, а их тени! Чаннетта, больше не приноси, а то придётся зажигать свечи.

Между тем подали сыр и фрукты. Доктор схватил тёмный хлебец.

Угощение на морской террасе

— Слышал, чёрный хлеб возбуждает аппетит. Проверим! Поженю его с этим сырком, а в приданое дам вот эту грушу.

Но за одной грушей пошла другая, как бывает с вишнями. Вскоре исчезли и хлеб, и сыр, и фрукты.

— После сырого — чистое! — объявил доктор.

Чанна подала пить. Он выпил, но скривился:

— Что это за вино? Разве я пушка, которую после десяти выстрелов нужно промывать уксусом?

— Каким уксусом? — удивился Петруччо и позвал Чаннетту. — Что за вино ты подала?

— Двенадцать бутылок, что стояли снаружи, закончились. Я дала то, что осталось со вчерашнего дня.

— Понятно! Тут у нас не дождик, а целый потоп. Возьми ключ от другого погребка — ради синьора доктора!

— Извините, вчера я не ел, — сказал Маркьонно. Обжоры всегда так говорят. — И вы ведь знаете: к концу движение ускоряется. Не мешайте мне: тронете колесо на полном ходу — оно снова повернётся! Но скажите, мой Петруччо, как это мы в Позиллипо, а инжира ещё не ели?

— Сами виноваты! — ответил хозяин. — Вы так торопились есть, что Чанна о нём забыла.

Он велел принести инжир.

— Теперь всё хорошо! — сказал доктор. — Если ошиблись в порядке, то хоть в самом деле не ошибёмся.

Он заметил спелые плоды: кожица лопнула, шейки поникли, на поверхности блестели сладкие капли. Схватил, проглотил и спросил:

— Какой это сорт?

— Троянский инжир, — ответил я.

— И в самом деле — словно троянский конь, а зёрнышки внутри — его войско! Только для того коня пришлось проламывать городскую стену, а этим плодам и так дорога открыта. Тот стал причиной пожара в Трое, а эти согревают мне желудок.

Доктор ел так, словно только что сел за стол. Я спросил:

— Почему древние называли сыр, фрукты и всё подобное «вторым столом»?

— Знаете почему? Древние много ели, и, когда доходило до сыра и фруктов, казалось, начинали всё заново. А теперь вы мне скажите: какое кушанье гостям нравится меньше всего?

Мы стали называть разные блюда.

— Хуже всего сыр! — сказал он. — После него уже ничего не подают.

— Хочу, чтобы сегодня сыр своей доброй славы не потерял, — ответил Петруччо. — Чаннетта, принеси жареную рыбу!

Она принесла морского угря.

— Вот видите, я был прав, когда подали мелкую рыбёшку! — обрадовался доктор.

— Вы назвали его морским угрём, — ответил Петруччо. — А у нас его зовут иначе.

— Это всего лишь спор о названиях. Философы его не ценят: надо заниматься самой сутью вещей. Что я и делаю!

Он пустил зубы и челюсти в такой галоп, словно до этой минуты вовсе ничего не ел. Бедный угорь исчез, будто его заколдовали. Маркьонно уже устал, но ещё не насытился.

— Нужно запечатать желудок, — сказал он.

Под этим предлогом он уничтожил все оставшиеся кусочки хлеба. Чанне только и осталось, что убрать посуду. Перед тем как сняли скатерть, доктор заметил:

— Если есть чем освежить рот, я бы не отказался.

— На этот раз дам вам вино, которое вы любите больше всего, — сказал Петруччо. — Называйте, я соглашусь.

— Асприно мне не нравится: кислое у него название, кислый и вкус. Распата царапает даже там, где не чешется. Маццакане ударяет в голову, как булыжник. Манджагуэрра хороша: съедает войну докучных мыслей. Хороша и Лакрима, то есть «Слеза»: заставляет плакать от радости! Вот её, если можно, налейте бокал. Я произнесу тост за вас обоих.

— Чанна, принеси бутылку Лакримы из Галитте и налей синьору доктору.

Принесли вино, наполнили огромный бокал, похожий на лампу, и Маркьонно тут же сочинил:

За ваше здоровье, Петруччо, Масилло, любезные друзья! Пусть Бог вам даст добра и крепкого здоровья! Пусть всё, чего хотите, К вам льётся без помех и попадает в цель, Как это вино — в мой живот!

Мы рассмеялись неожиданному концу его песенки. Когда со стола убрали, мы вышли на открытую галерею над морем. Чанна позвала четырёх своих дочерей: Чекку, Толлу, Попу и Чуллетеллу. Первые две принесли бубны, третья — кастаньеты, а четвёртая пела. Потом они менялись: одна пела, остальные играли. Кто сумеет передать, какие чудесные песенки они исполнили!

Музыка в галерее

Чекка спела вот что.

I Сколько раз под вечер поздний Мы с подружками гуляли На скале мессера Леонардо, Там моллюсков собирали! II Кто тебе такие туфельки смастерил? Ты ему за туфельки не заплатил! Слышу за спиной окликают меня: «Обернись-ка, обернись! Заплати-ка, друг, сейчас!» Треньки да бренчалки! Кружева, булавки! Веретёна, ложки из Меркольяно! Где моя красавица? Что же не видна она?

И эта была хороша, и следующая.

III Открой, моя милая, нас тут семеро, А денежек на всех всего шесть грано! Поднимайся, Пеппо! Пеппо, поднимайся!

Толла своим голоском, словно у сирены, спела другие.

IV Милая, откуда взялся Этот юноша задорный? Боком шпагой бьёт иль остриём? Он шутит или говорит всерьёз? Наш он, из Неаполя, или приезжий? Он себя бароном называет, Только кто же в это верит? Ведь в конце концов выходит, Что он бедный подмастерье. Эх, хвастун! Скажи хоть что-то, Чтобы можно было верить. Знаешь, что он сделал на днях? Для расправы с поросёнком Взял он шпагу и круглый щит!

А ещё эти.

V

О, сколько цветов, о, сколько колокольчиков…

VI

Красное яблочко моё, красное яблочко…

VII Певец мой, певец мой, Хочешь ты со мной потягаться в пении? Смотри: я выиграю твою шляпу! Завтра праздник — в чём тогда пойдёшь?

Попа не уступала сёстрам. Вот что она спела.

VIII Кто хочет увидеть, как наседка прядёт, А цыплята расчёсывают лён? Кто хочет увидеть, как Чикко-трактирщик Отмеряет вино без кувшина? IX Как славно жаворонок распевает За час до утренней зари! Как славно овечка ест: Нашла свежую травку — и ходить не надо!

Чуллетелла, самая милая из всех, спела такие песенки.

X Потеряла бабушка прялку свою, В понедельник весь день её ищет. Во вторник находит — да сломана та! В среду её починяет. В четверг расчёсывает кудель, В пятницу к прялке её привязывает. В субботу моет голову, В воскресенье не прядёт: праздник! XI Как-то вечером, в праздник, Взял я серп и отправился сеять. Нашёл бузину, а на ней орехи — Сколько гранатов с неё я собрал! Пришёл хозяин персиков: «Смотри, не ешь эти персики!» Осёл на вишню забирался, Чтоб меру инжира набрать. Свалился, нос себе ушиб, А волки хохотали. Лиса готовила макароны, Лисята тёрли сыр. Кошка простыни латала, Мыши подметали дом. Оса вылетела из бочки, Взяла шпагу — и ко двору: «Капитан, окажи мне услугу! Поймай муху, посади под замок!» Муха вылетела сквозь решётку… Бедному слепцу — лепёшку!

Очень нам понравилась музыка этих четырёх певиц, исполнявших песни на горный лад. Но бубны и кастаньеты гремели так громко, что у нас с непривычки уже начинало звенеть в ушах. Петруччо сказал:

— Я слышал, Чанна, что сказки на вашем языке так занятны, что, когда напечатали книгу этих сказок, её захотел иметь каждый — даже приезжие, говорящие на другом языке. И за выдумку, и за искусное переплетение событий, и за забавные мысли, и за прелесть слов. Книги у нас нет. Поэтому, если знаешь какую-нибудь сказку, расскажи, пожалуйста, нам!

— Это наше ремесло! — ответила Чанна. — И эти девочки, если вам угодно, тоже расскажут по одной. Только уж потерпите, если не выйдет так, как в книге: там всё обдумано и отделано. А мы рассказываем по-деревенски, как слышали от наших предков.

Сказки за столом

— Тем приятнее нам будет слушать! — сказал Петруччо.

Мы уселись на галерее: мужчины с одной стороны, женщины с другой. Чуллетелла, самая младшая, поправила передник, откашлялась и положила ладони на колени. Она была так мила, особенно когда зарумянилась, что смотреть на неё было одно удовольствие. И вот она начала.

ВОЗНАГРАЖДЁННОЕ МИЛОСЕРДИЕ

Сказка первая

Правду сказал тот, кто сказал: «Делай добро и забудь об этом». Лучше и не скажешь! Ведь, когда человек меньше всего ожидает, добро возвращается к нему — если не от людей, то от самого неба. А кто делает зло, пусть ждёт зла. Нельзя посеять пшеницу и собрать крапиву или посадить крапиву и получить капусту. Что посеешь, то и пожнёшь. Сейчас моя сказка это покажет — только помолчите и слушайте.

Жила однажды в деревне женщина по имени Пачекка, такая добрая, что и воду замутить бы не сумела. Не человек, а сладкий пряник; кроткая, как ягнёнок. Она так жалела бедняков — как это часто бывает у деревенских жителей, — что даже описать невозможно. Последний кусок изо рта вынула бы, лишь бы не видеть, как кто-нибудь слабеет от голода.

Когда пришло время выйти замуж, попался ей повар — худший бездельник под солнцем: обжора, пустомеля, мот, ненасытная утроба. Прозвали его мастером Коккьяроне, то есть Большой Ложкой. Но что тут поделаешь? Как сказала луковица, которую подвесили к жерди, а она всё равно проросла: «И из этого надо как-то выбираться!» В сети и на птичий клей редко попадают соколы и ястребы — больше бедные дрозды и безобидные малиновки. Так и эта кроткая голубка угодила в сети хитрого злодея.

Как положено повару, он сам лакомился лучшими кусочками, а жене оставлял один дым. Однажды бедняжка сказала:

— Ах, муж мой! Неужели дым от горшка моих бедствий, в котором я всё киплю и никак не сварюсь, не выжмет из твоих глаз хоть капли жалости? Ты видишь: я тружусь с утра до вечера, а хожу босая, словно курица. Пожалей меня! Купи хотя бы пару башмаков. Я не прошу, как другие жёны, ни накидки, ни перчаток, ни муфты, ни ожерелий, ни серёг, ни всяких украшений. Прошу лишь самое необходимое.

— Конечно, жена моя! — ответил мастер Коккьяроне. — Послезавтра будут готовы.

— Да вознаградит тебя небо! Живи ещё сто лет!

Но бедняжка не понимала, что муж морочит ей голову и обещает лишь бы отвязаться. Она радовалась. Тут мимо прошла нищенка. Счастье всё убегало от неё, словно быстрая лань, и за погоней её босые ноги совсем измучились. Едва женщина попросила милостыню, Пачекка отдала ей собственные старые башмаки, надеясь, что муж принесёт новые.

Пачекка дарит башмаки

Только надежда оказалась длинной, а исполнение — коротким. Муж вернулся и, увидев её босиком, спросил:

— Что такое? Мозоли на ногах, в башмаках ходить не можешь?

— Нет! Я отдала их бедной женщине. Она шла босая, ноги все сбиты. А ты ведь непременно принесёшь мне новые!

Муж рассмеялся над её простодушием.

— Конечно, жена моя! Отдай ещё и чулки: принесу тебе новёхонькие, с иголочки.

— Благослови тебя небо! Знаю, захочешь — и птичьего молока мне достанешь!

— Разве что от ночных птиц, — ответил муж и, смеясь, ушёл по своим делам.

Пачекка увидела нищего с голыми ногами и позвала:

— Вот, бедняжка, возьми эти чулки!

— Да зачтёт тебе небо! — сказал нищий.

Впрочем, получив чулки, он тут же их продал: думаю, они пришлись ему не по размеру.

Когда муж снова вернулся домой, Пачекка первым делом спросила о чулках и башмаках.

— А свои ты куда дела? — спросил он.

— Отдала бедняку.

— Что же ты ему ещё и юбку не отдала? Скоро прибудет корабль с хорошими тканями; я сошью тебе юбку с запасом!

— Дай тебе Бог добра и здоровья! Вот какими должны быть мужья!

Вскоре по улице прошла другая несчастная женщина, само олицетворение бедности. Юбка на ней была такая рваная, такая истрёпанная, что казалось: её выловили из моря достатка сетью нищеты, облили уксусом горестей и положили на решётку нужды. Добрая Пачекка пожалела её, протянула через окошко свою юбку и отпустила с миром.

Мастер Коккьяроне пришёл, увидел жену в одной рубашке и решил, что она вытряхивает блох из юбки.

— Что такое, жена моя? Неужто так жарко, что ты ходишь по дому в одной рубашке?

— Ах, муж мой! Жду новую юбку, чулки и башмаки.

— А свою юбку куда дела?

— Отдала бедной женщине, которой она очень нужна.

— Ну конечно, ты ведь богачка! Знаешь что? Отдай и рубашку, если хочешь. Тогда уж одену тебя во всё новое!

— Хорошо, муж мой. Только поскорее: а то совсем останусь без одежды!

— Мигом, мигом всё устрою!

Он повернулся и сбежал по лестнице, сердясь, что женился на такой простодушной женщине. Её добрые поступки он истолковывал на самый дурной лад.

Пачекка выглянула в окошко. По переулку шла нищенка в таких лохмотьях, что они почти не защищали от холода.

— Хлеба! Хлеба бедной женщине, что погибает от холода и голода! Старую рубашку — ради неба!

— Подожди! Подожди! — позвала Пачекка.

Она сняла рубашку и, чтобы не высовываться из окна без одежды, подала её наружу на палочке.

Оставшись без всего, бедняжка услышала стук мужа в дверь. Она завернулась в его старый плащ, но открыть не решалась. Коккьяроне стучал и звонил изо всех сил.

— Не могу открыть! — отвечала она.

— Почему?

— Ты принёс новые башмаки? Чулки? Юбку? Рубашку? Я ведь осталась совсем без одежды!

Услышав это, муж пришёл в такую ярость, что мог бы натворить непоправимое, доберись он до неё. Но Пачекка оставалась за запертой дверью и была в безопасности.

Между тем солнце, весь день поджаривавшее земную зелень, погасило огонь своих лучей и скрылось за западным краем неба. Небо стало темнеть, словно закопчённая труба. Коккьяроне снова постучал:

— Открывай, Пачекка! Хватит!

— Ты принёс одежду?

— Не в этом дело! Завернись во что-нибудь и пойдём со мной. Материю я купил, но портному нужно снять с тебя мерку: сам он прийти не может.

Пачекка поверила болтливому Коккьяроне и открыла. Она пошла за мужем, закутанная в старенький плащ, похожая на маленькую перепёлку в сетке. Но сколько они ни шли, мастерской нигде не было.

Около полуночи, когда звёзды, словно спелые орешки, начинали перекатываться на другую половину неба, они пришли к далёкому поместью. Там стояли развалины домов, древнее самой зависти, словно в них некогда жил старик Время. О них тосканский поэт мог бы сказать:

В конце концов всё скроют травы и песок.

Трава разрослась среди развалин так густо, что превратилась в лес. Коккьяроне усадил жену в укромном уголке, словно отправил лепёшку в печь.

— Сейчас вернусь с одеждой! — сказал он.

И задал такого стрекача, что только пятки засверкали.

Пачекка ждала и ждала. Муж улетел, как ворон, и возвращаться не собирался. Она не сомкнула глаз за всю ночь; хоть и не спала, а словно дурной сон увидела. Что это за место и кто здесь живёт, бедняжка не знала. Утром узнала.

Едва заря возвестила людям, птицам и зверям, что пора приветствовать солнце, из развалин стали появляться их обитатели: отсюда медведь, оттуда огромный дикий кот, с одной стороны хищная птица, с другой — грифон. Но небо не забывает покинутых. Невинность укрыла Пачекку своим крылом, и никто её не тронул. Может быть, звери пожалели несчастную, которая из сострадания к другим сама дошла до такой беды, и приберегли зубы и когти для неблагодарных и жестоких.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.