Душа имеет форму уха

Серия «Классное чтение»

Текст печатается с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

© Понизовский А.В.

© Бондаренко А.Л., художественное оформление.

© ООО “Издательство АСТ”.

В тексте упоминается СМИ “Медуза”, внесенное Минюстом РФ в список иностранных агентов.

Первая часть

Теперь Наде иногда кажется, что окружающее “шумит”, рассыпается на отдельные пиксели. Фразы делятся на слова, слова дробятся на слоги: Бе, Ри, Бу…

Нужно остановиться и пару секунд переждать.

Наде жаль, что с каждым днём это напоминание реже и реже. Надя подозревает, что очень скоро мир снова застынет в своей немой незыблемой форме, покроется коркой… и ей заранее грустно.

– Бери бумажку и ручку. Неважно, фломастер.

Надя встаёт у Ируна за спиной. Когда та пробует обернуться, Надя слегка придерживает её голову за виски. Ладони у Нади тёплые, а подушечки пальцев – прохладные.

Ирун – подруга с четвёртого класса. В институт они поступали вместе. Родили одна за другой. И живут до сих пор по соседству, на улице Удальцова. Сейчас им под тридцать, но обе чувствуют себя гораздо моложе. Наде – той вообще можно дать двадцать два – двадцать три. Только в последние дни она осунулась от волнений и недосыпа.

Когда Ирун и Надя вдвоём, иногда им не верится, что в соседней комнате взрослые дети – Надиной Анечке девять, Иркин Глеб на год старше. Смешно.

– Нарисуй меня… Нет, не подглядывай! в этом эксперимент…

Ирун пытается сопротивляться:

– Дурь полная…

– А ты условно. На память. Можно словами описывать – и набросок. Смелее. Какая форма лица у меня?

– Нормальная. Ничего не висит…

– Ну квадратное лицо, какое, круглое? Вспоминай. Треугольное?

– Нет, какое квадратное… Ох же ж ты… В детстве кругленькое было, да. Теперь… скорее овальное?..

– Вот отлично, рисуй. Напиши рядом: “О-вал”… Так. Глаза?

– Бесхитростные! Приходи кто хочешь, бери что хочешь…

– А форма, цвет?

– Серые… Серо-зеленоватые. Кругло… Не совсем, нет. Кругловатенькие…

– Умница-молодец. Так и пиши. И рисуй.

Кругловатенькие, это правда, увы. И ресницы короткие. Чтобы в детском саду играть новогоднего зайчика, маленькой Наде не требовался костюм. С годами эта комичная лупоглазость уменьшилась – но не исчезла. Надя всегда кажется чуть удивлённой, как будто говорит: “О!” Или: “Ой”. А уж когда она действительно удивляется или пугается, то всем смешно.

Надя с возрастом научилась использовать это свойство собственной внешности: иногда очень удобно быть беззащитной, забавной… Но в юности каждый взгляд в зеркало её бесил – или повергал во мрак.

Одно время, лет десять назад, она немножко играла на ханге. Это выпуклая штуковина из тонкой стали: круг, симметричные лунки, точь-в-точь летающая тарелка. На ней (на нём) играют медитативную музыку. Самозабвение – в частности, девичье – может выглядеть очень волнующе; Надино – даже когда она закрывала глаза – смотрелось комично. Вместо того, чтобы прокачивать чакры, слушатели перемигивались и хихикали. Надя бросила ханг.

Она искренне не считала себя особенной: ни красивой, ни очень умной или какой-то глубокой. Но не покидало Надю тихое ощущение, что в осязаемом мире чего-то недостаёт.

В детстве воображала, что обернёшься резко – а сзади ничего нет. Или все вокруг превратились в гусениц-многоножек. Или в геометрические фигуры. В шары?.. Что родители ненастоящие…

Опять же: с возрастом притупилось, но не прошло. Кругом (так получилось, что Надя работала в МФЦ) люди всё время думали и говорили про ерунду, невозможно было поверить, что они это всерьёз: казалось, что притворяются, а на самом деле…

А вот что на самом деле, Надя не знала. Было, пожалуй, одно воспоминание – тоже из юности, незадолго до хангов…

До девятнадцати лет Надя была прилежной домашней девочкой. Ни разу не ночевала вне дома без маминого разрешения. Но в середине второго курса, зимой, вырвалась (со скандалом) на дачу к одной знакомой из института.

На даче как таковой ничего криминального не случилось – но Надя там познакомилась с будущим отцом Ани, Хотько. То есть мама в итоге всё-таки оказалась права…

Пили водку (Надя – совсем чуть-чуть), хозяйка дачи уединилась в комнате с молодым человеком, а дача была небольшая и стены тонкие.

Надя и два других гостя, Хотько и ещё один, полузабытый, пошли гулять в холод и темноту. Бродили-бродили и обнаружили совершенно замёрзший пруд.

Юные идиоты вышли на лёд и дошли до середины пруда. Лёд выглядел прочным, но иногда попадались тёмные лунки, почти как в будущих хангах. Если встать недалеко от лунки и покачаться, то из-подо льда выплёскивалась вода, небольшой чёрный купол…

Никто, как ни странно, не провалился, все выжили. Родилась Анька.

С той поездки на дачу прошло десять лет.

Но в некоем смысле Надя так и продолжала блуждать по ледяному пруду, чувствуя, что внизу – во всяком случае, рядом – есть что-то другое: быть может, опасное, но другое…

Ирун тем временем нарисовала кружочки с палочками-ресничками и подписала: “кругленькие”.

Кое-как изобразила рот (“бантичком”), нос (“трамплинчиком”).

– Теперь главное! – говорит Надя торжественно. – Уши.

– Что уши?

– Какие у меня уши?

– Хрен знает… Уши.

– Тогда ответь мне: у Глебки уши какие?

– Мягкие… Были в детстве. Тёпленькие.

– А по форме?

Здесь нужно отметить, что обе, Ирун и Надя, – так называемые матери-одиночки. Надя родила в двадцать, Ирун на год раньше, и для обеих ребёнок – центр мира. Разница только в том, что Надя с Анькой подружки, а Ирун всё время пытается своего Глеба строить – и в то же время как будто немного боится.

– Да что пристала!.. – Ирун сама удивляется, что чего-то не знает про Глеба, и ей слегка неприятно.

– Сиди на месте. Вот я тебе говорю: За, Кол, До, Ва, Но.

Надя делает перед глазами ладонью туда-сюда.

– Что?

– Уши, уши. Мы видим их – но картинка не сохраняется.

Ирун смотрит на Надю с недоумением. Обычно Надя лишнего не говорит. Первую скрипку играет Ирун, Надя слушает и кивает. Что с ней произошло? Щёки розовые – и уши, кстати, тоже. Глаза кругленькие блестят:

– Ну вот тебе не странно самой? ты родного сына уши не помнишь. Ты видишь их каждый день!

– Что я не помню опять?

– Форму, форму. Вот нарисуй – вообще ухо.

– В смысле?

– Любое. Вообще. Человеческое.

– Ох, не знаю… кружочек…

– Так, это завиток.

– Дырочка…

– Слуховой проход. Чаша.

– …всё.

– Ха-ха, всё. Это, наверное, у медведей такие уши. А у людей…

Надя вытаскивает из рюкзачка допотопный лэптоп. Крышка при открывании громко скрипит.

– Отвалится, – предупреждает Ирун.

Включаясь, лэптоп угрожающе взжужживает и ещё полминуты жужжит и трясётся, потом стихает.

Надя листает уши. По большей части рисунки, но попадаются и фотографии, и гравюры – старинные, чёрно-белые, с надписями на латыни, – и схемы, где уши истыканы тонкими стрелочками, как иголками. Изображений сотни.

– Хрена себе. Это откуда такое?

– Из интернета, откуда же… Анечку уложу – и полночи…

Сколько Ирун помнит Надю, та в девять вечера начинает зевать. Какие ещё “полночи”? Очевидно, что Надя без памяти влюблена – и это как раз хорошо, давно пора (хотя могла бы, зараза, подробнее поделиться с лучшей подругой), – но при чём тут картинки из интернета? Бред. Ирун смотрит на Надю уже не с удивлением, а с испугом. Надя не замечает. Тасует картинки, не может остановиться: каждая хороша, и каждая не совершенна…

Кликает антикварную чёрно-белую схему: пунктирная гравировка, точки напоминают ей пиксели. Наде хочется прикоснуться к экрану – как в санатории “Соловей”, проскользить по узкому жёлобу, по ладьевидной ямке, scapha…

Каждый из этих, казалось бы, равнодушных латинских терминов вызывает у Нади сильные чувства. Scapha – радость и облегчение. Сrura antihelicis – наоборот, тревогу, особенно crura antihelicis inferior, у Нади прямо-таки сжимается в животе…

Ей приходится сделать усилие над собой, чтобы вернуться на Иркину кухню.

– Ну смотри, – со вздохом говорит Надя. – Это ты первое нарисовала. Самый краешек называется завиток. А внутри как бы такой пригорочек выпирает – противозавиток. Между ними канавка. Называется ладьевидная ямка. Или просто ладья, scapha… Ну, дольку ты знаешь…

– Что?

– Долька, мочка. У Глеба она, между прочим, горизонтальная. Высокий противозавиток – и сама concha, раковина, очень узкая, как замочная скважина…

– Ну и что это значит?

– Очень сильный характер. По “Люйши чуньцу”, такое ухо было у одного великого полководца…

– Чунь… чё?

– “Люйши чуньцу”. Это китайский трактат. Там про физиогномику…

– Ты читала китайский трактат?!

– Только эту главу. Просто мне интересно… Чего ты так напряглась?

Надя уже понимает, что на первый раз информации более чем достаточно, надо притормозить… но всё-таки не удерживается и выкладывает главный козырь, схему Ножье. Изображение перевёрнутого эмбриона, который точно вписывается в рамку уха. Голова – мочка. Скорченная рука уложена в ладьевидную ямку. Нога – в треугольную вмятину между ножками противозавитка. Сама ушная раковина – это грудь и живот: грудь внизу, живот наверху. Собственно слуховое отверстие – пуповина…

Когда Надя доходит до пуповины, у неё бьётся сердце и дрожит голос.

Ирун говорит очень плавно, не глядя в глаза, как будто имеет дело с душевнобольной:

– Очень информативно. Только… к чему это всё?

– А ты помнишь, как мы с Хотько гуляли по льду? Я рассказывала. В день знакомства… Точнее, в ночь, темно было…

Здесь Надя чувствует, что ей не под силу выразить связь между своими тонкими ощущениями и схемой Поля Ножье. Нужно взять что-то попроще.

– Нет, лучше другое. Вот ты сама говоришь, что все рыхлые, тухлые?

– У тебя мысли скачут как блохи. Да, тухленькие. Я вообще-то про мужиков говорила…

– Вот! Раньше – вроде “ковид”, “ковид”… Но ковид прошёл – а все еле ползают. Я же вижу. Не только мужики. Тётки. И даже дети стали какие-то вялые…

Ах как трудно. Вот на работе бюрократические формулировки так и соскальзывают с языка. А сейчас – надо выразить самое главное, самое судьбоносное, привезённое из санатория “Соловей”…

Надя не хочет себе признаться в том, что ей ужасно не хочется знакомить Ируна с Митей – даже заочно. Даже имя его не хочется называть. Ирун может помнить Митю по институту. Да помнит, скорее всего…

Ирун-то как раз – красотка, гораздо ярче, чем Надя.

И Митя очень красивый.

А она нет. Глаза кругленькие. Нос трамплинчиком… Надя внутренне мечется.

Но всё равно ведь когда-то придётся взять быка за рога. Так почему не сейчас? Надя делает вдох…

А мы нажимаем на паузу.

Сейчас она всё равно ничего не расскажет. Через секунду – если уж совсем точно, то через две с половиной секунды после того, как Надя сделала вдох, – блямкнет её телефон, старенький хуавей, который лежит рядом с сахарницей на скатёрке.

Надя схватит его как спасение, уже зная, что эсэмэска – от Мити…

Когда наконец оторвётся от телефона, взгляд будет нездешне-сияющим.

Ирун скажет:

“Ох, теряю подругу…”

Или просто:

“Беги, беги”.

Надя её расцелует, выскочит в комнату, крепко обнимет Анечку, потреплет Глебку, в прихожей опять поцелуется с Ируном, сил не будет ждать лифта, сбежит по лестнице – и из подъезда вскачь понесётся к метро…

Да. Но всё это – в гипотетическом будущем.

А мы с вами сейчас находимся в том мгновении, когда Надя не знает, с чего начать свой рассказ.

Всё путается, мельтешит: коридор санатория “Соловей”, козий мостик, сброшенные ботинки; как выгоняли с собрания; чёрные вертикальные ноздри; палочка, напоминавшая градусник, почиркивание по экрану со звёздным небом, боль в плече, в локте; Медуза Горгона с синими волосами; бедный лохматый Бах… Какофония перед началом концерта, каждый в свою дуду…

Но правда, с чего начать?

Если слишком издалека – будет нудно.

А если вклиниться в середину истории, Ирун запутается вконец, Наде придётся всё время скакать то туда, то сюда, объяснять… Кстати, Митя обычно делает именно так: пытается сказать сразу про всё, получается каша.

Наверное, всё-таки нужен разгон… но какой-нибудь небольшой. Например, можно начать с утра минувшей пятницы, последней пятницы сентября.

Прогноз погоды наврал: было и не тепло, и не солнечно, – но, видимо, все решили в последние выходные выбраться на свои дачи, и уже днём, с двух часов, внешняя сторона МКАДа встала в глухую пробку.

Кабы Надя была умелой рассказчицей, повеселила бы Ируна, описав (или даже изобразив) бурчание в животе: Бру, Бро, Впро…

В прошлую пятницу Надя проснулась ни свет ни заря, забросила Анечку к маме, сбежала от маминых деликатных вопросов и творога, попыталась успеть навести красоту – в общем, с утра было не до еды.

Теперь они ехали в тесной машине (точнее, стояли, дрыгались и вставали опять), а Надин живот выдавал пространные монологи.

Надя старалась напрягать пресс и украдкой сдавливать рёбра локтями. Хорошенькое начало для романтического путешествия…

Митя вроде бы не замечал. Он был занят: охал и чертыхался, вдавливая в пол педаль, когда наперерез внезапно сворачивала очередная громада – вот, например, тягач, вернее, только кабина огромного тягача, похожая на отрубленную великанскую голову. (Наде казалось, что эта кабина вот-вот перевесит и кувырнётся вперёд.) Одно колесо этого тягача было больше, чем весь Митин автомобильчик.

– Когда ты маленький… – пробормотал Митя.

За полтора месяца Надя выучила: если Митя не договаривает предложения, значит, подавлен, расстроен и не уверен в себе. Ни в коем случае не влезать с переспросами: Митя надуется и замолкнет. Надо догадываться самой – или просто терпеть неизвестность. И вообще вести себя незаметнее.

– Когда ты маленький, все тебя норовят…

Задавить. Потеснить, – закончила про себя Надя. Или как это называют водители… срезать?

Поблизости (непонятно, где именно) бухала музыка, и, хотя окна были закрыты, Надя чувствовала, как под ней вздрагивает сиденье. Митя отодвигал это сиденье на максимум, так что оно почти упиралось спинкой в задние кресла – и всё равно полностью вытянуть ноги не получалось. Хотя рост у Нади был вовсе не баскетбольный.

Она не разбиралась в породах машин (в отличие, кстати, от Ируна с её хорошеньким синеньким “мини-купером”). Собственно говоря, Надя редко ездила в автомобиле. Сама не умела водить, тратиться на такси обычно не было смысла (от подъезда пять минут до метро; рысью – три). А уж если оказывалась в машине, то полагалась на волю водителя, ей в голову не приходило задумываться про какой-нибудь двигатель или что там внутри.

Но Митина крохотная машинка так дребезжала, брюзжала и даже иногда выла, что Надя не могла отделаться от ощущения, что горячий, готовый, быть может, взорваться мотор – у неё под ногами, а от окружающих страшных цистерн, грузовиков и автобусов её отделяет тоненькая пластмасса.

Ещё тревожнее было за Митю. Его ранили встречи с материальным миром. Согласиться на эту поездку уже было для него подвигом. Наде очень хотелось его поддержать.

– Так вот же! – Ура, она первой увидела в навигаторе метку: “минус 44 минуты”. – Направо быстрее!

– Эт-то плат-тная, – процедил Митя сквозь зубы.

Надя постаралась слиться с обивкой сиденья, как хамелеон.

Но ведь когда-нибудь мы доедем, какая разница, на 44 минуты раньше, на 44 минуты позже, что такое 44 минуты? – сказала она себе самой тем же тоном, которым могла уговаривать Аньку. И то не теперешнюю девятилетнюю Аньку, а совсем маленькую. Вспомнив дочь, Надя почувствовала тепло – а ещё непривычную лёгкость и беззаконность: одна на целых три дня, очень странно. Почти никогда так надолго не расставались. (“Езжай, ма́мо, езжай”, – напутствовала её Анька суровым басом. Ещё чуть-чуть – и перекрестила бы на дорожку.)

Три дня и три ночи…

Или ночи две? Они с Митей не обсудили, когда вернутся: вечером послезавтра или в понедельник с утра… Но в любом случае – времени море.

Наде казалось, будто они едут в летний солнечный лес, как на фотографии, украшавшей рекламный проспект:

“Территория санатория «Соловей», окруженная уникальным лесным массивом, прекрасна в любое время года и наполнена великолепием живописных природных композиций. Для гостей санатория созданы все условия для здорового образа жизни, заложена атмосфера покоя и тишины. Пейзажный парк плавно перетекает в древний сосновый бор, где слышно пение птиц, шелест листьев и всплески воды озера, находящего также на территории санатория. Чистый, озонированный, богатый фитонцидами и ароматическими смолами воздух является основным природным лечебным фактором.

Санаторий «Соловей» – идеальное место для незабываемого семейного и корпоративного отдыха, отзывы о котором пестрят рассказами…”

Но пока что – не лето, а пробка, и время от времени дождь: капли на ветровом стекле напоминают созвездия. Дворники с неприятным скрипом стирают их с запотевших небес.

Между тем шум в машине гармонизируется и делается похож на монотонную музыку, которую заунывно тянут то ли валторны, то ли виолончели… Надя пригрелась и задремала.

Но, слава Богу, кончается всё – даже пробка на МКАДе. Всё кругом встрепенулось, поехало – и они тоже. Стало легче дышать.

Надя даже позволила себе стащить красивые лакированные ботиночки: очень жали. Сама виновата, нарушила правило: не надевать в путешествие новую обувь. Ботиночки ей всучила подруга вместе со свитером – полупрозрачным, зеленоватым, как раз под Надины глазки.

Митя мало-помалу разговорился.

– “Один щелчок спасает жизнь”! – прочитал с выражением. – Вон, на рекламном… Они имеют в виду пристяжные ремни.

Надя вежливо похихикала.

– Вялки! – Это было название населённого пункта. – Все вялые. Поэтому местных жителей называют вялки. И квёлки…

Во внешней реальности Митя воспринимал в первую очередь то, что уже было кем-то разжёвано и переварено – искусственные изображения, надписи:

– МУК КДЦ “Вялковский”! Маленький МУК?

Надю буквы не трогали: жизнь была интереснее.

Надя видела, как по деревенской обочине вдоль канавы едет на велосипеде дядька в пиджаке, рулит одной рукой, а под мышкой держит здоровый арбуз. И сам этот дядька, и даже канава выглядят не по-московски.

Видела, как в лужах бегут отражения деревьев, как вместо домов начинаются перелески, худые сосенки, словно кухонные ёршики. Потом сосны густеют, мелькают – похоже на перебирание струн.

А вот на фоне тёмно-оранжевых, иногда почти фиолетовых сосен – берёзки, как будто редкие седые волосы в Митиной шевелюре.

– Соло-вей, – смакуя каждую букву, говорит Митя, – соло уэй, одинокий путь.

До Нади доходит не сразу, ну и неважно: Митя оттаял, она этому рада.

Впереди какое-то время, подпрыгивая и гремя, несётся эвакуатор – большой, грязный, страшный, зелёный и ржавый; в кузове развеваются и бряцают какие-то цепи; на бампере еле угадывается полустёртая “За побе…”.

Надя почувствовала облегчение, когда этот эвакуатор свернул. Она пропустила начало Митиного рассказа – не отследила, откуда взялась тема Дельвига.

Может, сама по себе всплыла, ниоткуда. Такое случалось: Митя мог начать путано, ни с того ни с сего – и так же внезапно на полуслове увязнуть.

И пусть. Наде нравилось, что он говорит не о том, о чём все, – о красивом. Об отвлечённом. И главное, очень нравилось, как звучит Митин голос:

– Ронан, Тонан, Тоно… Барон Антон Антонович Дельвиг, друг Пушкина, был баснословно ленивым. Его папаша служил комендантом Кремля и пристраивал сына – то в министерство финансов, то, если мне память не изменяет, в канцелярию “горных и соляных дел”… Но Дельвиг не делал там ни-че-го: ни горных дел, ни соляных, ни финансовых, поэтому его терпели-терпели, а потом гнали в три шеи. Наконец…

Надя вспомнила, что у них в МФЦ был один такой дельвиг, Андрюша, и тоже все смотрели сквозь пальцы, покуда он не заснул прямо в окошке. Сладко так засопел… Улыбнулась.

– Что? – спросил Митя, не поворачивая головы от руля.

Вот, пожалуй, что её в нём восхищало: удивительное для мужчины чутьё – с полувздоха и полувзгляда, – которое, правда, могло сменяться обычной мужской толстокожестью…

– Нет, ничего. “В три шеи – и наконец…”?

– Наконец трудоустроили в императорскую библиотеку. С одной-единственной функцией: писать карточки. Название книги, год. Не тут-то было. Дельвиг брал с полки книгу – какая была ему в тот момент интересна – и день читал, два читал… В общем, попёрли Дельвига из императорской библиотеки. Приехал он в деревню к Пушкину… “Все наши барышни без ума от барона, а он лежит как колода и никого знать не хочет”. “Ко-ло-да”, – вкусно повторил Митя. – Отчего тогда, как ты думаешь, “барышни без ума”?

– М-м… ну… барон?

– Там все были бароны. Графы. Без ума – потому что оправдывал ожидания. Люди, – назидательно сказал Митя, – безумно любят, когда другой человек точно вписывается в ролевую модель. Когда можно повесить ярлык. Чем короче, тем лучше. Например: барон Дельвиг – “лентяй”. И уж если лентяй – так будь любезен, ленись всегда, ленись везде, на двести двадцать процентов. Все будут – без ума…

Надя подумала, что неспроста Митя выбрал именно эту “модель”. И примеряет её с подозрительным энтузиазмом.

– Пушкин любил его больше всех. “Никто на свете не был мне ближе Дельвига”… И как поэта ценил. Хотя Дельвиг писал очень мало. И коротко. “Мы не смерти боимся, а с телом расстаться нам жалко. Так с неохотой мы старый меняем халат…”

Навстречу промчался джип и сразу за ним – грузовик, маленькую машинку дважды качнуло ветром. Хотя встречные пронеслись по другой стороне дороги, Наде почудилось, что их чуть было не снесли. Она почувствовала уважение к Мите за то, что среди опасностей он крепко держит руль.

– Называется “Смерть”, – грудным голосом произнёс Митя. И повторил: – “Мы не смерти боимся, а с телом расстаться нам жалко. Так с неохотой мы старый меняем халат…”

У Мити был специальный цитатный голос. Этот регистр Наде нравился. Отдалённо напоминал ей звучание ханга. В древние времена, когда Надя играла, выбивала пальцами и запястьями гулкие звуки из выпуклостей и лунок, ханг иногда казался ей грудной клеткой…

– Всё? – после паузы спросила Надя.

– А что тут добавишь… Умер, кстати, в тридцать два года. Его вызвал начальник Третьего отделения, тогдашнего КГБ, ФСБ, граф Александр Христофорович Бенкендорф – и невежливо с ним обошёлся. С Дельвигом. Накричал на него. Тот вернулся домой, лёг и умер. Нежная впечатлительная натура…

А вот это, пожалуй, Надю сильнее всего царапало – оживление, чуть ли не вдохновение, с которым Митя упоминал о смерти.

– Тридцать два всего… Как мой отец.

Вот-вот. Особенно ранняя смерть или смерть неожиданная. “Человек смертен, но это ещё полбеды. Фокус в том, что он смертен внезапно!” – цитировал Митя, и его бархатные глаза становились влажными от удовольствия.

Наде, наоборот, эта тема была неприятна. Она вспоминала папу.

Вспоминала – хотя технически он был жив до сих пор.

Вообще-то Виталий Сергеевич был Надин отчим, но всегда, сколько Надя себя помнила, они жили вместе – и, в конце концов, никакого другого папы она не знала…

Отношения у них складывались непросто, но, надо отдать Виталию Сергеевичу должное, Надю он сразу же удочерил, отчество у неё было Витальевна.

Так вот, полтора года тому назад папу разбил инсульт. Сначала вся правая половина была парализована полностью. Потом понемногу восстановилась – но, по стойкому Надиному ощущению, Виталий Сергеевич и внутри похолодел, омертвел – и не наполовину, а весь. Лежал лицом к стенке и ничего не хотел.