Душа имеет форму уха

Заправка выглядела как сторожевой пост на границе. А заправщик в пожёванном комбинезоне – как последний живой человек, последний свидетель.

Митя выволок из багажника объёмистый, но очень лёгкий рулон, перевязанный посередине бечёвкой, ту самую “пенку”. И так, и эдак попробовал перехватить; под мышку рулон не помещался, Митя его подцепил за бечёвку. Надя подумала, что хорошо, рулон ограничивает движения, этому Мите будет труднее… труднее что? Наброситься на неё? Догнать, если она побежит? Но рулон же можно отбросить…

Кстати, где его тросточка?! Три часа назад была тросточка.

– А ваша тросточка?.. – спросила Надя, дрожа. (“Почему у тебя такие большие зубы?”)

– Обойдусь.

Значит, тросточка была только для виду.

Митя двинулся вдоль проспекта, Надя – следом за ним, на заклание.

Заправщик проводил их взглядом. Наде хотелось броситься к этому неприветливому заправщику и… что?

Или выбежать на проезжую часть, чтобы остановилась машина… и тоже – что?

– Где тут вход-то?.. – бормотал Митя.

Их отделял от леса овражек.

Наконец обнаружилось что-то вроде тропинки вниз, переброшенные через грязь доски, и впереди – кусты и деревья, а за первым рядом стволов – темнота.

Направо, налево вдоль края леса светлели какие-то колеи, но Митя двинулся в самую страшную глубь.

В городской обстановке, в квартире – Наде в голову не приходило зажигать лишний свет на кухне или в коридоре. Да и на улице вечером она себя чувствовала спокойно. А здесь было нечто совсем другое. Она боялась не Мити, а леса.

Сзади светились окна, фонари, фары, и там, где был свет, – была жизнь. Тропинка вела туда, где света не было, – там жизнь кончалась. Надю обуял древний, животный, нечленораздельный ужас.

Город был совсем рядом, но здесь пахло совсем иначе: мокрыми листьями, горькой корой, мокрой лесной землёй, словно свежей могилой.

Под подошвами чавкнуло, Митя зажёг лампочку в телефоне. Стало лучше… и хуже: ближние листья бросали тени на дальние, и те казались ещё темнее, мрачнее, чудилось, что кто-то движется совсем рядом, что-то капает и шуршит – и вот-вот набросится из чёрной чащи…

Надя догнала Митю, вцепилась в его рукав – не в руку, а в ткань. Митя остановился и сказал что-то, чего Надя не поняла:

– Семы, Звес, Най, Акась, Ся, Пей, А, А, Нанам…

Через секунду слоги кое-как соединились в слова:

– Всем известная Кассиопея. Она нам пригодится. Надо смотреть левей и чуть ниже…

Он потушил телефонный фонарик и поднял руку, показывая в просвет между деревьями. Небо было светлее, чем эти чёрные кроны. До Нади не доходило, что он имеет в виду, зачем туда надо смотреть.

– Оттуда как раз и должны лететь Персеиды…

Ах да. Персеиды… Она сюда забралась Персеидами любоваться. Дура!.. Вся грудь, голова, руки, ноги, живот – всё было до отказа заполнено ужасом перед тьмой, обступавшей со всех сторон.

– Если вам интересна была астрономия, вы знаете, что большинство названий – арабские… Золотой век исламской науки… – До Надиного сознания докатывались обрывки. – Полтысячи лет, с восьмого по тринадцатый век… Багдадский Дом мудрости… Вон, например, справа наверху – звезда Каф. Знаете, как переводится “Каф”?.. Ладонь…

Митя положил свёрток на землю и, повернувшись к Наде лицом, нащупал её ладонь.

– Вам холодно? У вас руки совсем ледяные.

Надя не могла выдавить из себя ни звука. Как будто в мозгу замкнуло и наступила кромешная темнота. Пробки перегорели. Всё перегорело дотла. Догола. Она была не способна уразуметь, чего ждёт от него: нападения? Или защиты? От страха хотелось плакать, но даже заплакать она сейчас не могла.

– А справа внизу – Шеда́р. “Шедар” значит “грудь”.

Надя ждала, что номер с ладонью будет продолжен – но нет, до груди не дотронулся… Но от ожидания, что дотронется, вдруг внутри у неё что-то переключилось. И так же судорожно, как при входе в лес она схватила его за рукав, Надя крепко прижалась к нему всем телом.

Конечно, он её поцеловал. У Нади внутри всё было стиснуто, глаза крепко зажмурены. Какие-то губы, зубы, язык, снова губы.

– Ты чего дрожишь? – спросил Митя вполголоса, по-человечески. – Холодно?

– Страшно… – проблеяла Надя.

– Не будем на звёзды смотреть? – спросил Митя.

– Нет… – Надю трясло и немного тошнило, она почти плакала и по-прежнему не понимала, что чувствует.

– Поедем ко мне? – сказал Митя, как показалось Наде, слегка дрогнувшим голосом.

И Надя, не соображая по-прежнему ни бельмеса, брякнула:

– Нет, ко мне.

Вот так, собственно, всё у них и началось.

– А сам-то ты испугался? Тогда, в лесу?

Надя не уследила, в какой момент растворился забор, мимо которого они с Митей брели по мшистой тропинке. Сейчас они вышли к лесному пруду с пятнами ряски, похожими на скопления звёзд. Начинало смеркаться: поблизости было светло, но на той стороне пруда глубь леса словно затягивалась тусклой дымкой, густела и цепенела.