Аншлаг в Кремле. Свободных президентских мест нет

«А вы о нас подумали?»

Вместо предисловия

Что может быть предисловием к этой книге? О чем она? Или почему я ее написал?

Последний вопрос мне всегда казался странным. Тем более что он задавался мне, как правило, иначе. Не почему, а зачем вы ее написали? Первое потрясение от такого рода вопросов я испытал после выхода своей первой книги о российской власти – «Хроника времен Царя Бориса».

Представьте: август 1994 года. Я – Председатель Российской государственной телерадиокомпании, снимаю передачу, посвященную годовщине провала ГКЧП. Только что вышла из печати та первая моя книга о власти, посвященная, в том числе, и событиям августа 1991 года, окончательно перевернувшим и Россию, и СССР, и весь так называемый «социалистический лагерь». Съемки программы уже заканчивались, мы работали на Горбатом мосту перед Белым домом. Нужно было снять еще один общий план. И вдруг режиссер передачи, уже немолодая женщина, спрашивает меня: «Олег Максимович, зачем вы написали свою книгу о «царе Борисе?»

Смотрю на нее, угадываю на лице не растерянность даже, а подавленность. С облегченной, расслабляющей улыбкой отвечаю: «Потому что не мог не написать. Я уж, вы меня извините, писатель. И был не только очевидцем, но и участником тех событий». «А вы о нас подумали? Они же вам этого не простят», – сказала женщина-режиссер и заплакала. Я бросился ее успокаивать, дескать, эта книга – анализ общественных настроений, надежд, ошибок и разочарований. Мы все прошли через это время, и нам потребно его помнить. «Все понимаю, – говорит женщина, – Только вы – романтик. Их не переделаешь, а страдать нам».

Никогда не забуду той истории.

И вот, спустя четырнадцать лет, в 2008 году, я закончил третью книгу своего цикла о власти. Две предыдущие: уже упомянутая «про царя Бориса» и «Тревожные сны царской свиты» – о том, как начиналась и чем закончилась эпоха Б.Н. Ельцина.

Женщина-режиссер оказалась права. Они мне не простили. В 1996 году Ельцин отправил меня в отставку с поста Председателя ВГТРК. Это не было его выверенным решением. Это сделали они. Те, кто у власти, при власти и около нее.

Сразу после отставки позвонил тогдашний глава кабинета министров В.С. Черномырдин и сказал: «Олег, я к этому безобразию не имею никакого отношения. Со мной никто не советовался». И добавил несколько слов из неформатной лексики. Иначе это был бы не Ч.В.С.

В августе 2008 года я оказался на даче С.П. Капицы, где мы обсуждали любопытную телевизионную идею. Один из собеседников поинтересовался: «Как дела с вашей новой книгой? Когда нам ее ждать?» Ответил: «Книгу закончил, занимаюсь самым неблагодарным трудом – вычитываю и редактирую».

«А как она будет называться?» – спросил собеседник.

«Есть разные варианты, – ответил я, – Возможно, «Коленопреклоненные»».

«Олег Максимович, можно вас попросить, издайте ее после того, как мы воплотим наш телевизионный замысел».

А ведь со времен «Хроники царя Бориса» прошло четырнадцать лет. И эпоха другая. И персонажи во власти существенно обновились. Антон Павлович Чехов прав: мы ничего не достигнем и не вернем себе достоинства великой страны до тех пор, пока не вытравим в себе раба.

Моя новая книга, которую сейчас читатели держат в руках, написана в стиле сопровождения событий. Она не претендует на точную хронику. События, которые комментирует автор, на его взгляд, знаковые. Вполне возможно, кто-то их сочтет рядовыми и не обратит на них особого внимания. Этими «кто-то» могут оказаться и «крупноранговый» чиновник, и приближенный к правящей элите политолог. Все правомерно. Другой мир, другие ощущения. Так устроена жизнь: во все времена, во всех государствах власть живет по своему календарю. Календарю власти.

И если «бег времени» остановить не дано, то зафиксировать его мгновения под силу, поэтому автор мало что переписывал или исправлял в тексте, создаваемом на протяжении шести лет. Уверен: история интересна и значима именно моментом, его оценкой в «миг свершения». А через год, два, десять лет оценки могут поменяться. Изменялись на протяжении всего периода работы над книгой и взгляды самого автора на те или иные события, поступки личностей…

Но вот что удивительно, а может быть, досадно: когда автор готовил книгу к изданию и перечитывал написанное, его не покидало ощущение, что все написано именно сейчас, в этот самый момент, в этом месяце, в этот день, а не шесть или пять лет тому назад.

Прощальная речь Б.Н. Ельцина:

Дорогие россияне!

Осталось совсем немного времени до магической даты в нашей истории. Наступает 2000 год. Новый век, новое тысячелетие.

Мы все примеряли эту дату на себя. Прикидывали, сначала в детстве, потом повзрослев, сколько нам будет в 2000 году, а сколько нашей маме, а сколько нашим детям. Казалось когда-то – так далеко этот необыкновенный Новый год. Вот этот день и настал.

Дорогие друзья! Дорогие мои! Сегодня я в последний раз обращаюсь к вам с новогодним приветствием. Но это не все. Сегодня я последний раз обращаюсь к вам, как Президент России. Я принял решение. Долго и мучительно над ним размышлял. Сегодня, в последний день уходящего века, я ухожу в отставку.

Я много раз слышал – «Ельцин любыми путями будет держаться за власть, он никому ее не отдаст». Это – вранье. Дело в другом. Я всегда говорил, что не отступлю от Конституции ни на шаг. Что в конституционные сроки должны пройти думские выборы. Так это и произошло. И так же мне хотелось, чтобы вовремя состоялись президентские выборы – в июне 2000 года. Это было очень важно для России.

Мы создаем важнейший прецедент цивилизованной добровольной передачи власти, власти от одного Президента России другому, вновь избранному.

И все же я принял другое решение. Я ухожу. Ухожу раньше положенного срока. Я понял, что мне необходимо это сделать. Россия должна войти в новое тысячелетие с новыми политиками, с новыми лицами, с новыми, умными, сильными, энергичными людьми.

А мы – те, кто стоит у власти уже многие годы, мы должны уйти. Посмотрев, с какой надеждой и верой люди проголосовали на выборах в Думу за новое поколение политиков, я понял: главное дело своей жизни я сделал. Россия уже никогда не вернется в прошлое. Россия всегда теперь будет двигаться только вперед.

И я не должен мешать этому естественному ходу истории. Полгода еще держаться за власть, когда у страны есть сильный человек, достойный быть Президентом, и с которым сегодня практически каждый россиянин связывает свои надежды на будущее!? Почему я должен ему мешать? Зачем ждать еще полгода?

Нет, это не по мне! Не по моему характеру! Сегодня, в этот необыкновенно важный для меня день, хочу сказать чуть больше личных своих слов, чем говорю обычно.

Я хочу попросить у вас прощения.

За то, что многие наши с вами мечты не сбылись. И то, что нам казалось просто, оказалось мучительно тяжело. Я прошу прощения за то, что не оправдал некоторых надежд тех людей, которые верили, что мы одним рывком, одним махом сможем перепрыгнуть из серого, застойного, тоталитарного прошлого в светлое, богатое, цивилизованное будущее. Я сам в это верил. Казалось, одним рывком, и все одолеем.

Одним рывком не получилось. В чем-то я оказался слишком наивным. Где-то проблемы оказались слишком сложными. Мы продирались вперед через ошибки, через неудачи. Многие люди в это сложное время испытали потрясение. Но я хочу, чтобы вы знали. Я никогда этого не говорил, сегодня мне важно вам это сказать. Боль каждого из вас отзывалась болью во мне, в моем сердце. Бессонные ночи, мучительные переживания: что надо сделать, чтобы людям хотя бы чуточку, хотя бы немного жилось легче и лучше? Не было у меня более важной задачи.

Я ухожу. Я сделал все что мог. И не по здоровью, а по совокупности всех проблем. Мне на смену приходит новое поколение, поколение тех, кто может сделать больше и лучше.

В соответствии с Конституцией, уходя в отставку, я подписал указ о возложении обязанностей президента России на председателя правительства Владимира Владимировича Путина. В течение трех месяцев в соответствии с Конституцией он будет главой государства. А через три месяца, также в соответствии с Конституцией России, состоятся выборы президента.

Я всегда был уверен в удивительной мудрости россиян. Поэтому не сомневаюсь, какой выбор вы сделаете в конце марта 2000 года.

Прощаясь, я хочу сказать каждому из вас: будьте счастливы. Вы заслужили счастье. Вы заслужили счастье и спокойствие. С Новым годом!

С новым веком, дорогие мои!

Каникулы накануне беды

Жизнь не просто изменилась. Она изменилась до неузнаваемости. Казалось бы, лето. Все настраиваются на отдых. Ощущение отпуска становится осязаемым. Но жизнь, как и положено ей, вносит свои коррективы. Это уже порочная традиция. Лето не умиротворяет, а выбивает из колеи. Все ждут августа.

Политическая история демократической России удивительным образом вписалась именно в летние месяцы. А, главное, какие сюрпризы преподнесет август? В памяти вооруженная попытка государственного переворота в 1991 году, в памяти банковский кризис 1996-го, дефолт 1998-го. Прожили август, ждем тревожного сентября. И опять память проявляет контуры беды: 11 сентября 2001 года – атака террористов на Нью-Йорк, весь мир, благодаря CNN, наблюдает, как пассажирские самолеты врезаются в знаменитые башни Всемирного делового центра, превращая их в пыль, смешанную с останками тысяч людей. 1 сентября 2004 года – захват террористами средней школы в Беслане: в заложниках 1128 человек, при штурме – 335 погибших, из них 186 – школьники.

Другие месяцы года тоже не располагают к спокойствию. Начнешь листать календарь и непременно наткнешься на трагедию: взорвали, убили, сгорели, отравились, заразились… Август 2008 года. Южная Осетия. Два дня войны с Грузией, членом СНГ. Поневоле станешь считать август и осень зоной неблагополучия, вопреки обратным утверждениям власти.

2003 год. 27 сентября. Сочи. Дагомыс

Ежегодный журналистский форум, который собирает Сева Богданов, председатель Союза журналистов России. Разговариваем по телефону. Приглашает быть обязательно.

Прилетел, встретили, доставили, поселили. Спрашиваю:

– Что дальше?!

Отвечают:

– Это знает Богданов. Он сейчас на переговорах с делегацией Туниса. А пока отдыхайте.

– Спасибо, только я сюда работать приехал. Ну, а как у вас здесь вообще?

Этот вопрос задаю советнику Всеволода Богданова, когда мы только вошли в отель. Может быть, узнаю детали? Кто приехал? Какие встречи? Ответ сразил наповал:

– У нас все прекрасно. Температура воздуха 26, воды – 24. Купаться можно и ночью. Отличная вода.

– Н…да. А какие события?

– В понедельник организовал прием мэр Сочи. Вчера ответный – Богданов. Сегодня кавказский день. Кавказская кухня.

– Замечательно, тогда я пошел.

– Да-да, отдыхайте.

Иду по коридору и напеваю.

Тунис. Тунис. Вот, где надо бы отдохнуть. А что? Вполне. И отдохнуть, и на святыни русского Флота поглядеть. И на пальмы среди песка. Нет. Африка – не для меня. Жарко. Ловлю себя на мысли, а точнее, на состоянии души: какое-то устойчивое беспокойство. И это уже более пятнадцати лет.

Я не могу сказать, что моя прошлая жизнь была благостной и не насыщенной. Отнюдь. Я был главным редактором одного из самых популярных изданий – журнала «Сельская молодежь». Уточню, что лишь два журнала – «Новый мир» и наш были в ту пору под опекой сразу двух цензоров. Один цензор у нас был в издательстве «Молодая гвардия», на базе которого печатался журнал, другой – в центральной цензуре Главлита в Китайском проезде. Каждый месяц перед выходом журнала в свет я проводил 3-4 часа в главной цензуре, отстаивая материалы номера. И так почти двадцать пять лет. Можно себе представить накал столкновений, который случался там. Нет, цензура никому не жаловалась. Она вершила казнь сама. Нервозность отношений была постоянная. А столкновения с ЦК КПСС! Это у меня Михаил Андреевич Суслов, вошедший в историю как серый кардинал партии коммунистов, своим постоянно дающим «петуха» тверским говором спросил: «Товарищ Попцов, не кажется ли Вам, что Вы издаете антисоветский журнал?» И товарищ Попцов ответил: «Не кажется, Михаил Андреевич». Да что там говорить, лихое было время всевластия Советов и КПСС. Четырнадцать выговоров. Я держал копии их текстов под стеклом на письменном столе, за которым работал. Два раза на бюро ЦК ВЛКСМ ставился вопрос о моем освобождении. И два раза Евгений Михайлович Тяжельников (первый секретарь ЦК ВЛКСМ) оставался в одиночестве с поднятой рукой. Все остальные члены бюро либо «воздерживались», либо голосовали «против». Скажу честно, быть участником подобной экзекуции, даже когда ты выигрываешь, твое творческое состояние на грани взрыва. Работаешь в режиме нервной взвинченности: они не уймутся. А поэтому будь готов: завтра все повторится снова. Да, это был вызов. Вызов разуму. Кстати, работа первым секретарем Ленинградского обкома комсомола, а затем в ЦК ВЛКСМ тоже не была миром спокойствия и бесконфликтности. Иначе говоря, все было: потрясения, конфликты, диктат несправедливости. Почему я затеял этот разговор? По одной причине: все познается в сравнении. Не в параметрах «хуже – лучше», а в совсем иных устремлениях. Иная составляющая – востребованность идеи, на которую нацелен. Идеи объединения, разъединения, свободы, авторитаризма – неважно. Главное: идея должна быть. Деньги не могут быть идеей. Деньги – вирус, уничтожающий идею. Хотя без денег идеи реализовать трудно. И тогда, при социализме, и нынче, при минус капитализме. Здесь нестыковка, здесь разлад. Я часто слышу: раньше мы жили, трудились и знали «зачем». Во имя чего. А сейчас? Конечно, какое-то время хаос впечатляет, потому что создает ложное ощущение свободы. Потом приходит отрезвление, прозрение – назовите как угодно, но они неминуемо приходят. Что это? Дань времени? Его особенность или болезнь? А какая разница? Разве болезнь не может быть особенностью времени? Такое впечатление, что любой замысел, даже в том случае, когда он бесспорен, провиснет, и власть, не признавая этого во всеуслышание, внутренне мечется, не находя ответа – почему. Почти всякая новация принимается населением в штыки. Реформы медицины, образования, науки, управления, пенсионного обеспечения, земельной собственности, лесной кодекс отторгаются обществом. Не прибавляют согласия, а усиливают разобщенность. Кто-то скажет – это естественно. Такова судьба любых реформ, во все времена их приветствует безусловное меньшинство. И лишь потом, много позже они становятся уделом большинства, нормой жизни. Такая закономерность действительно существует вне зависимости от масштаба. Мы не учли, просмотрели одну характерность: успешность реформ прямо пропорциональна их локальности. Именно этим правилом пренебрегла власть в 1991 – 1992 годах. Базовые реформы экономики были проведены неудачно. Они обрушили страну. Никаких подготовительных действий, просчета ситуаций, осознания ментальности страны, ее традиций – ничего из этих опорных ценностей в расчет взято не было. Был штурм вершины, а навстречу ему случился сход лавины.

Я часто спрашиваю себя, почему все произошло именно так, а не иначе. Чуть раньше с концепцией экономической реформы выступил Григорий Явлинский. Его реформа называлась «Программа 500 дней». Возможно, именно этот проект чистых амбиций на фоне абсолютной экономической безграмотности масс заразил реформаторов абсурдными временными параметрами. И Явлинский, и Егор Гайдар, и Анатолий Чубайс, и Андрей Нечаев были людьми одной возрастной генерации: 30 – 35 лет. Самый «штурмовой» возраст. Явлинский предложил изменить большую страну за 500 дней, а мы изменим ее еще быстрее.

А дальше зона ошибочности расширялась за счет существования двух миров. Все надо сделать как можно быстрее, чтобы народ не опомнился, чтобы не успела вызреть энергия сопротивления. Долготерпение русского народа – наш козырь, – сочли младореформаторы. И посланный на исходе СССР и социализма сигнал «быстрее, быстрее» был уподоблен новому ритмическому ряду. Естественно, все, что делается впопыхах, априори, не может быть совершенным. Критическое состояния экономики в тот момент, отсутствие золотовалютных запасов, отчетливая динамика падения мировых цен на нефть, сводимый на нет продовольственный запас страны и развал СССР, лишивший экономику импульса кооперации, все это бесспорно работало на концепцию поспешности. «Сейчас или никогда» – четкий алгоритм того времени. И, все-таки, все эти составляющие в понимании рядового гражданина были некой размытой и, в определенной степени, абстрактной опасностью.

О возможности сбоев в обеспечении продовольствием в стране вслух не говорилось, но катастрофа именно такого масштаба была очевидной. Власть боялась паники, которая, в конечном счете, опрокинула бы саму власть.

Нет худа без добра. Критичность ситуации как бы оправдывала торопливость в действиях власти. Столкновение с сопротивляющимся парламентом, который к 1992 году занял враждебную позицию к любым действиям первого Президента России (а именно он был оплотом младореформаторов), вынудило исполнительную власть провести приватизацию вне законодательных актов, а опираясь только на указы Президента, которые готовили сами младореформаторы. Таким образом, непримиримая оппозиция депутатского корпуса была попросту проигнорирована.

Это только усугубило ошибки того периода, ибо всякая исполнительная норма, не прошедшая горнило критического оппозиционного видения, становится уязвимой. В результате два фактора: поспешность и неприятие критики со стороны предопределили неминуемость ошибок экономических реформ того времени. Причем первая составляющая в громадной степени побуждалась враждебным к реформаторам поведением большинства народных депутатов. Могло ли быть иначе? Могло. Времени на долгое раздумье действительно не было. Но отношение с парламентом могло быть иным. В этом и заключался агрессивный политический непрофессионализм младореформаторов.

Где-то к 1993 году к реформаторам пришло понимание: реформы «буксуют», и ощущение провала (ничего не получается) стало угнетающим. Ухудшение социального климата в стране и, как следствие, возрастающая разобщенность населения, и (ох, уж этот соединительный союз «и») стремительное неудержимое падение авторитета демократии как политического идеала.

Аудитория союзников, людей верящих в демократию, как в единственный путь развития России, стала сокращаться. Еще по инерции говорилось: «Мы, конечно, за демократию, но…» Экономической успешности не было. Предприятия стояли. Образование, наука, медицина, весь инженерно-технологический мир погрузились в состояние прострации, люди терялись в догадках: почему их невостребованность стала постоянной и непререкаемой?

Именно в тот момент, повторюсь, погоняющий, уместный для спорта, но не для реформирования государства, призыв: «Скорее, скорее, скорее», стал довлеющим. И отчаянный вопрос: «Зачем? Какая надобность спешить?» получил хлесткий ответ, похожий на прямой опрокидывающий удар: «Потому что могут вернуться коммунисты!»

Коммунисты вернуться не могли. Партия рухнула, как только она лишилась статуса правящей. С этой минуты, сначала перед КПСС, затем перед КПРФ, встал вопрос не о возвращении к власти, а о возможности в каком-либо виде сохраниться на плаву, не исчезнуть с политической арены. Провал перестройки, угрозы распада Союза, деградация экономики и пустые прилавки в продовольственных магазинах – завершающий аккорд правления КПСС не давал партии шансов на возвращение к власти. Начался массовый исход из партии ее членов, и всякие напоминания о вероятном возвращении коммунистов играли роль мобилизующих «страшилок», прежде всего, в стане самих демократов и их сторонников. Демократы шли на этот вымысел, несмотря на очевидный обратный эффект. Сам этот миф работал на КПРФ, возвращая ей иллюзорные надежды. Коммунисты всегда могли сказать: «О нашем возвращении к власти говорим не мы, говорят наши злейшие противники. Значит, мы не только существуем, мы представляем для них очевидную опасность. Вроде бы с огнем не играют. Похоже, мы и есть огонь, которого боятся демократы».

2001