История Ходжи Насреддина

Глава 4

Ходжа Насреддин отвязал своего ишака от высокого кривого карагача, высившегося над небольшим мутным арыком в тени махины халифского дворца и, бросив маленькую серебряную монету мальчишкам, которые играли поблизости и послеживали за ишаком, направился вниз по пологому склону. Дорога вела в скопление разнообразных глинобитных домиков, выстроившихся вдоль причудливо изгибающихся улиц, по которым разбегались многочисленные ручьи. Погода была превосходная, Аллах благоволил к своим верным и дарил им яркое голубое утро, свежесть звенела в воздухе. В разных частях великого города поднимались прозрачные дымы, это чайханщики приступили к своей работе. По улицам уже торопились шеренги водоносов со своими кожаными бурдюками, чтобы наполнить их и успеть в южную, безводную часть Багдада к тому моменту, когда откроются городские ворота, и верблюды со всех сторон великого халифата вступят на территорию рыночных площадей. Дабы они не подняли пыль до неба и требовалась работа водоносов, мастеров увлажнения улиц.

Жара постепенно наваливалась на город, проблеяли муэдзины на отдаленных минаретах. Старики разворачивали свои молитвенные коврики, садились на пятки и кивали головами в сторону Мекки.

Ходжа Насреддин миновал ковровую купеческую улицу, повернул на скобяную, проехал ее на спине своего Симурга до конца и ступил на территорию громадного сенного рынка, за которым начинался не менее громадный овощной рынок.

Всюду толкался народ.

На конце каждой улицы стояла меняльная лавка, в проеме которой сидел большой, толстый бородатый человек – хозяин. Поскольку они очень уж походили друг на друга, Насреддин в шутку поинтересовался у одного из них, а не братья ли все торговцы деньгами здесь, на южном рынке великого Багдада.

– Что? – меняла с трудном понял вопрос, а когда понял, искренне возмутился и заявил, что все здешние менялы разбойники и грабители, конечно по сравнению с ним, благородным и щедрым мастером драгоценных металлов, знатоком их цен и способов движения.

Насреддин весело рассмеялся, у него было превосходное настроение. Одно лишь слегка смущало его, не зря ли он открыл свое имя прекрасной Гульджан. Не удержался! Какое-то мальчишество! Даже если она не проболтается, может каким-нибудь невольным образом себя выдать. Он помнил, какие удивленные у нее были глаза в момент их прощания. Человек, потрясенный до такой степени, вряд ли сможет себя сдерживать, особенно если его подвергнут допросу дворцовые стражники.

Чем ей это грозит?

Остается надеяться, что ее просто удушат.

Да нет, не надо так мрачно. Еще ничего не случилось, и, будем надеяться, что не случится. В конце концов до правителя Багдада не могло не дойти известие о том, что Ходжа Насреддин казнен в Дамаске. Что перевесит, сообщение от правителя Дамаска, или тень сновидения из головы пятнадцатилетней девчонки?

Ходжа Насреддин остановился, хмурясь, хорошее настроение улетучилось. Он продолжал себя урезонивать, мол, не надо умирать прежде смерти. Более того, он ведь не из пустого хвастовства так интересно прорисовался перед перепуганной супругой правителя полумира. Это не дурацкое молодечество только, этот акт имеет высочайшее символическое значение: Гарун аль Рашид, оказывается, не только не правит в величайшей империи под солнцем, но и не может распоряжаться по своему разумению даже в собственном гареме.

Но все же девушку жаль.

Он резко стегнул Симурга прутом, который держал в руке. Ослик удивленно покосился на него.

– Прости, дорогой.

Надо сказать, что Гульджан не проговорилась. Но джин подозрительности поселился под крышей величайшего гарема. Специальные доверенные старухи произвели соответствующую проверку всех юных, еще не опробованных жен халифа, и не обнаружив в постели их всех ни капли подозрительной крови, сообщили Бену Али, новому визирю гарема. Он на ухо прошептал Гаруну аль Рашиду несколько слов, но от этого микроскопического движения воздуха зародилась медленная, но неотвратимая буря, что захватила пространство и гарема, и дворца, и всего Багдада.

Он вернулся.

Даже пальцем не прикоснувшись к молоденькой жене Гаруна аль Рашида, воскресший Ходжа Насреддин возмутил спокойствие державы.

«Хватит!» – прикрикнул на себя возмутитель порядка и обычая, и взял себя в руки. Наряду с посещением гарема у него в Багдаде было запланировано и одно интеллектуальное дело.

Симург двинулся сам собой вперед, словно прочитал мысли хозяина. Вообще этот транспортный зверь уже давно пользовался полным доверием хозяина в таких вопросах – где бы нам сегодня перекусить, где бы сегодня переночевать, Симург безошибочно выбирал подходящие харчевни и караван-сараи. Кроме того, это был незаменимый собеседник для странствующего говоруна. Ходжа Насреддин любил поговорить, но не хотел, чтобы его приняли за полоумного, поэтому обращался к ишаку, в знак вопроса поглаживая по голове или пошлепывая по шее. И Симург делал вид, что отвечает. Вот и в этот раз, на вопрос хозяина: «Куда мы направляемся?» – он только мотнул короткой гривой: «Сейчас сам увидишь».

Народу вокруг было полно.

Народ торговал, смотрел на товар, просто шлялся, работал носильщиком, подметальщиком, сидел на берегу арыков, стоял на берегу арыков, ковырялся в зубах после еды или цыкал зубом в ожидании оной.

Симург замер как вкопанный.

– Ах, вот оно что!

Ишак вздохнул: да, мол.

– Не можешь пройти мимо совершающейся несправедливости.

Собеседник кивнул.

– А что может быть несправедливей, чем богатей, избивающий ребенка?

Действительно, дородный жестянщик держал за ухо десятилетнего мальчишку и охаживал его хворостиной.

Мальчишка орал.

Начали собираться зеваки. Сейчас подойдут стражники.

– Уважаемый мастер казана и мангала, не кажется ли вам, что вы неправильно учите своего ученика ремеслу?

– Я сам знаю, как мне следует это делать, – отдувающийся от жары купчина смахнул пот со лба.

– А я бы просил тебя все же умерить свой пыл, как бы тебя не хватил удар на таком солнце.

– Кто ты такой, шайтан тебя побери, иди своей дорогой.

– Я не могу спокойно видеть, как почтенный человек надрывает свое здоровье на солнцепеке из-за какого-то неука.

Услышав такие речи, богатей удостоил Насреддина взглядом, но вид его богатею не понравился. Какой-то оборванец, что-то в его облике было несерьезное, эта короткая бородка, вальяжная посадка на ишаке…

– Чего тебе надо?

– Я считаю, что всякого человека следует учить тому ремеслу, к которому у него есть склонность.

– Какая такая нужна склонность, чтобы вовремя помыть миски и плошки в арыке?! – сердито спросил жестянщик, которого звали Мурад, или даже железный Мурад, за его стальной, негнущийся характер.

– Не скажи. Как нас учат мудрецы, если тебе дали вислоухую лошадь, сначала присмотрись, не дали ли тебе арабского скакуна.

– Что ты несешь!

– Я несу просвещение в народные массы, а ты мне мешаешь.

Мурад уже было собрался позвать стражников, ибо ему надоело измывательство этого мелкобородого, да и в толпе стали тихонько похихикивать.

– Давай сделаем так. Мне кажется, этот мальчик был рожден на свет умелым наездником.

– Ты говоришь ерунду. Он рожден в саманном развале в нищете и грязи, и его дело мыть плошки и миски.

Насреддин спрыгнул с ишака.

– К счастью, здесь мой Симург, он нам поможет.

– Как нам поможет твой ишак?

– Ты, судя по всему, был рожден для того, чтобы торговать казанами и мангалами.

– Почему бы и нет, клянусь Аллахом! – Громко и вызывающе сказал Мурад.

– Но в тебе нет и искорки от лихого всадника.

– Да за каким шайтаном мне нужна эта искорка?!

– Забирайся на моего Симурга и попробуй его сдвинуть с места. Я буду тебе помогать.

– Мальчишка убежит.

– А ты продолжай держать его за ухо.

Не без труда проделал описанную Насреддином операцию толстяк Мурад.

– Теперь ткни его пятками и езжай, – сказал Насреддин.

Мурад так и сделал, но ишак остался стоять на месте. И второй раз ткнул, и пятый – ничего. Ходжа Насреддин уперся в зад ишака, пытаясь, и весьма старательно, помочь жестянщику, – ничего.

– А теперь на него сядет мальчик, отпусти ушко, как он от тебя убежит? Давай, малыш, – сказал Насреддин.

И Симург припустил во всю прыть. Мурад кинулся было вслед за ним, но куда ему было с его полнотой поспеть за резвым ишачком.

– Где он?! – В ярости обернулся Мурад, но Насреддин уже растворился в хохочущей толпе.

Когда собравшиеся расходились от лавки жестянщика, кто-то произнес про себя, почти неслышно для окружающих, что случившаяся история сделала бы честь самому Ходже Насреддину, если бы только месяц назад его не казнили в Дамаске.

«Насреддин, Насреддин» – почти неощутимо зашелестело в толпе, и к вечеру того же дня уже весь Багдад знал: «Он вернулся!!!»

У каждого погонщика, у каждого каменотеса, у каждого водоноса появилась надежда, что в мире есть сила, которая встанет на его сторону в трудную минуту. А купцы и менялы удвоили охрану своих лавок, небезосновательно опасаясь, что появление погибшего обманщика не пойдет на пользу их торговле.

Конечно, все ожидания были преувеличены, и положительные, и отрицательные, Ходжа Насреддин был один и не мог оказаться сразу в нескольких местах Багдада, уж не говоря о том, чтобы проделать то же самое на территории других государств и городов, но «благая весть» выскользнула за ворота великого города и отправилась по караванным тропам к стенам других поселений, по тем же самым тропам, по которым недавно еще струился отравленный слух о том, что Ходжа Насреддин казнен.

То есть в тот момент, когда Симург подбежал к восточным воротам и остановился, поджидая хозяина, веселая новость уже давно покинула территорию столицы Гаруна аль Рашида.

– Ну, парень, как тебя зовут? – появился хозяин ишака и положил крепкую руку на плечо мальчика.

– Омар.

– У тебя есть родители?

– Они умерли от голода в кишлаке, там, – мальчик показал куда-то на север.

– Есть какие-нибудь родственники?

– Я не знаю.

– Ладно, поедем со мной.

– Куда?

– К одному хорошему человеку.

– Он не будет меня таскать за ухо?

– Ручаюсь, что не будет. Но перед дорогой нам надо перекусить. Мой друг отшельник, и живет не в Багдаде. Зайдем в харчевню.

Они выбрали одну из невзрачных забегаловок, что мостилась на пятачке в излучине ручья под фисташковыми деревьями, уже начавшими расцветать над мутноватыми желтыми водами небыстрого потока.

Симург сам встал к коновязи, привязанные кони и ишаки потеснились, и Симург пробрался к яслям. Насреддин и Омар вошли в дымное чадное помещение и устроились у стены, засаленной многочисленными спинами предыдущих едоков. Тут же получили по миске бараньей похлебки с луком и одну лепешку на двоих. Ели, предпочитая помалкивать и прислушиваться к разговорам вокруг. Омар брал пример со своего старшего товарища.

Разговор шел, естественно, о происшествии возле лавки жестянщика, которая чудесным образом превратилась в лавку богатого менялы, прут назывался теперь плетью, а сама история выглядела так, словно волшебник Ходжа Насреддин приехал к лавке менялы на вислоухой кобыле, а ускакал от одураченного менялы на арабском скакуне, за которым гналась целая дюжина стражников.

– А ишак? – возмущенно спросил слушатель. – Насреддин всегда на ишаке.

Рассказчик тут же нашелся: мол, известный ишак Насреддина находился у коновала, где ему вправляли челюсть. В обмен на него Ходжа и получил ту самую кобылу. Сейчас все в порядке, Насреддин снова на ишаке.

Омар прыснул в миску и подозрительно посмотрел на сотрапезника. Тот понял, о чем его хочет спросить мальчик, и приложил блестящий от жира палец к губам: ни звука!

Глава 5

Халиф собрал малый диван в изумрудном зале. Ему нужно было посоветоваться, хотя окончательное решение он уже принял. Опытные советники во главе с великим визирем Хуссейном ибн Хуссейном прекрасно знали об этой особенности правителя, но ни единым жестом не давали это почувствовать, играли в царедворческую игру абсолютно всерьез. Солидно расселись на предложенные подушки полукругом к невысокому возвышению, на котором располагался сам Гарун аль Рашид.

Сменилась дежурная стража, стоявшая на почтительном расстоянии и тихо постукивая древками копий и шаркая каблуками.

Удалились опахальщики, здесь был государственный интерес, можно было бы, конечно, им просто проколоть барабанные перепонки, но халиф Багдада славился гуманизмом среди своих подданных и не хотел портить своей репутации.

Было так тихо, что можно было расслышать звук камешков в четках, которые перебирали напряженные сановники.

– Итак, – проговорил халиф, и головы присутствующих повернулись к нему. – Он вернулся.

Никто не посмел сказать ничего в знак согласия, но еще меньше мог бы позволить какое-то несогласие.

– Хуссейн ибн Хуссейн, – начал Гарун аль Рашид опрос своих сановников. Они говорили по очереди, но никакой ясности не наступало. Никто ничего не видел толком, только какие-то тени, был еще расшибленный лоб стражника и непонятная история с превращением паршивой лошади в гордого скакуна на базаре.

– Но почему все решили, что это… – правителю полумира было решительно противно произносить это имя вслух.

И тут старый философ и богослов Ибрагим Рагим решился взять слово. Он был, действительно, так стар, что многие из собравшихся думали, что ему нечего бояться.

– Народ глуп, – глубокомысленно заявил он, – он всегда мечтает о чем-нибудь таком-этаком.

– Пусть народ глуп, – явно не соглашающимся тоном сказал халиф, – но началось все не с него. Глупая идея явилась из дворца, из моего гарема.

Ибрагим Рагим поднял трясущиеся то ли от страха, то ли от старости руки в знак панического согласия.

– Что мои жены?

Новый визирь гарема, поставленный на место Салах Хана, приблизил сложенные руки к груди. Он вчера утром был приведен в физическое соответствие со своей должностью – сделан евнухом – поэтому обнаруживал в своем лице явную бледность.

– Их луноликие…

– Говори дело!

– Я опросил всех сам, опросил всех старух и всех евнухов, ничего, кроме слухов и теней.

Гарун аль Рашид посмотрел на раиса Багдада Ахмед Хана, тот поспешил сказать что-то в том же роде, одна история с конем, превратившимся из вислоухой лошади, стражники не поспели на место преступления, жестянщик…

– Меняла, доложили мне, – перебил халиф.

– О, великий, именно меняла, говорит что-то несусветное, путает следствие, утверждает что-то о мальчике, сбежавшем от него на ишаке.

– Ишаке?!

– Да, великий.

Гарун аль Рашид задумался. Думал он долго, спины сановников устали, души их тряслись, нелепый загадочный случай оставался все таким же нелепым и загадочным, сколько они о нем ни размышляли.

Наконец халиф приоткрыл глаза.

Сейчас скажет, – напрягся диван.

– Он здесь, – сказал Гарун аль Рашид.

Сановники закрыли глаза и начали молиться, шумно перебирая четки.

– Он побывал в моем гареме, и ни стены, ни стража, ни евнухи, ни старухи не смогли его остановить.

Всем присутствующим было интересно знать, что можно сделать в таком положении на месте властителя полумира для сохранения своей чести.

– Я отказываюсь от этого гарема. Мне нужен другой гарем.

Все вздохнули с облегчением. С таким же успехом слывущий гуманистом халиф мог велеть отрубить всему дивану головы и выставить их на пиках вокруг гарема.

– Выпороть и выгнать? – спросил недавно оскопленный визирь.

– Нет, зачем же. Разослать. Тайно. В совершенной тайне и скрытности всех моих жен по гаремам ханов и беков моего халифата, и наказать им хранить их как зеницу ока.

Поднялся вал славословий – боже, какой мудрец, приближающийся остротой ума к самому пророку Мухаммеду, изобретательнейший и предусмотрительнейший халиф нашего сердца и разума, и так далее.

Глава 6

Покинуть Багдад тоже было не так уж просто. Речь тут не о бдительности стражей. Лучшая из бдительностей – жадность. Два позевывавших стражника, опиравшиеся на копья в проеме Северных ворот, казалось, не представляли собой непреодолимой стены. Но Насреддин хорошо различил босые ноги их соратников по ремеслу, торчавшие из тенька, создаваемого воротной створкой. Если попытаться проскочить на скорости этот пост, они тут же кинутся вдогонку, возбуждаемые мыслью, что злоумышленник увозит в своем поясе какие-то несметные дары, которые он решил скрыть от досмотра.

Стало быть, больших надежд на резвость Симурга возлагать не стоило, тем более, что у него сегодня было два седока. Да, Симург не выдержит двоих.

Что в таком случае остается? Ждать. Чего? Подходящего события, которое отвлечет внимание стражников.

Насреддин и Омар перешли из харчевни в чайхану, устроились на берегу арыка, овеваемые более-менее свежим ветерком, и спросили большой чайник и две пиалы.

Омар по просьбе старшего друга стал рассказывать историю своей короткой жизни, которая оказалась отнюдь не короткой. Насреддин мысленно отметил, что мальчик претерпел ничуть не меньше, чем он сам, Насреддин, в свое время. Конечно, он попытается пристроить мальчика к хорошим людям, потому что ведь недостаточно спасти ребенка от порки, нужно найти того, кто его накормит и воспитает.

Они пили уже второй маленький чайник, когда спящие стражники зашевелились, просыпаясь. А в проеме ворот показались передовые верблюды очередного запыленного каравана. Первыми, еще раньше стражников, его окружили местные собаки и победоносно бежали вокруг головного дромадера почетным эскортом.

Стражники, зевая и подтягивали штаны, разбирали копья, прислоненные к городской стене, и выходили навстречу торговым гостям.

– Пошли, – сказал Насреддин мальчику.

Симург все понял без лишних слов и высвободился из толпы гужевых соседей, где у него, кажется, начались какие-то амурные дела. Но дело требовало – вперед!

Прибытие каравана – дело шумное и красочное. Усталым верблюдам таможенные бандиты для вида подставляют к мордам верблюдов кожаные ведра с водой – акт традиционного гостеприимства, а потом напускаются на тюки с товарами со всей возможной жадностью.

Кричат возмущенные погонщики.

Лают собаки.

Водитель каравана ругается с начальником стражи.

Данный конкретный караван прибыл с хорошей охраной, которая встала на защиту привезенного товара, и стражники получили профессиональный отпор, отчего пришли в возмущение и побежали жаловаться начальству, демонстрируя разбитые носы и поломанные копья.

В это момент Симург, прошмыгнув между жаркой и пыльной стеной верблюдов, тихонько завернул за угол в заросли сухих акаций. Некоторое время ишак двигался в редкой тени еще не расцветших деревьев, а Насреддин размышлял над тем, что это за злые караванщики прибыли только что в Багдад.

Когда стены великого города остались далеко позади и можно было не опасаться погонь, Насреддин слез со спины Симурга, оставив там одного лишь мальчика.

Навстречу им шли многочисленные направляющиеся в город люди. Дехкане, мелкие торговцы со своим товаром, переносчики хвороста, добытого в окружающих рощах. Поскольку жители и гости Багдада были народом общительным, они охотно высказывали свое мнение обо всех встречных. Мол, что это за картина, ишак везет ребенка, а его отец шагает своими ногами.

– Давай поменяемся! – сказал Насреддин Омару.

Уже через пару минут пошли замечания противоположного рода. Что это за безобразие, здоровый мужчина катится на спине ишака, а ребенок тащится в пыли.

– Залазь ко мне, – предложил Омар. Симург, вздохнув, принял новый груз и молча двинулся дальше. Теперь встречные начали жалеть ишака – как ему, должно быть, тяжело везли на спине целую семью из двух жестокосердных людей.

– Стой, Симург! – скомандовал Насреддин, покидая спину ишака. Потом встал на четвереньки и забрался под живот Симурга.

– Что ты делаешь?! – удивился первый же встречный.

– Вот стараюсь сделать так, чтобы удовлетворить всех. Понесу ишака и мальчика на спине.

Встречные путники развеселились.

К концу дня веселая троица добралась к кишлаку Кышпыш, что мостился у подножия горы Арум. Глинобитные строения несколькими ярусами поднимались над обработанными полями и расцветающими садами. Небольшие садики наполняли и глинобитные же дворы. Над крышами курились кое-где прозрачные дымы, что говорило – хозяева начали готовить ужин. Солнце стояло еще высоко, и Насреддин хорошо различил большой двухэтажный дом, опоясанный тенистой галереей. Это было жилище местного бека по имени Арслан. Насреддин уже бывал здесь лет восемь назад, когда навещал своего учителя и старинного друга Бадруддина ибн Кулара. Почему после окончания своего караванного поприща Бадруддин выбрал именно этот ничем не примечательный кишлак, было понятно. Его утомили большие города, большие базары, суета и беготня. Он мечтал об уединении, молитва и размышление стали его ежедневным занятием. Он собрал вокруг себя свою немаленькую семью, ранее разбросанную по разным концам великих караванных троп, построил дом на краю Кышпыша в сливовой роще, и зажил жизнью патриарха и праведника. Все было ничего до той поры, пока не явился в кишлаке тот самый Арслан бек. Пользуясь столичными связями, он наложил свою лапу на большинство арбузных и ячменных полей, фисташковых и персиковых рощ, подчинил себе всю торговлю с большим Багдадом.

Бадруддин ибн Кулар старался не вступать ни в какие отношения с новым хозяином кишлака, но не знал, что ему делать с нарастающим стоном простых дехкан, которые шли к праведнику – а вокруг него уже появилась подобная репутация – в надежде, что он своим авторитетом обуздает аппетиты Арслан бека. Много раз говорил праведник, что он удалился от дел, и суета окружающего мира не влечет его. Он возделывает свой сад и свои поля своими руками и руками своих детей и внуков, и старается не вникать в отношения между сельчанами, для чего надо было бы встать на чью-то сторону, а он положил себе держаться только стороны Аллаха.

Что-то подсказывало старику, что его позиция морально хромает, и слезы разоренных семей не могут не стучаться в его сердце, и он частенько помогал самым разнесчастным сельчанам деньгами, что брал из небольшого состояния, скопленного за годы караванных странствий.

Арслан бек положил себе извести праведника, потому что чувствовал его авторитет, и слишком даже ощущал его присутствие в кишлаке, даже тогда, когда старик старался не попадаться ему на глаза. Бадруддин избегал встреч с Арслан беком. Шел на местный базарчик только когда внуки сообщали ему, что хозяин кишлака уже побывал там. Посещал чайхану у большого карагача, когда было известно, что Арслан бек велел накрыть себе лучшую комнату в главной деревенской харчевне на маленькой площади у мечети.