Невеста стального магната

Глава 1

«Надеюсь, сегодня ты скажешь мне «да»».

Смотрю на смс, щурясь от сибирского солнца, и прыгаю в трамвай.

Очень двусмысленная фраза. Может означать, что угодно. Первое свидание. Секс. Минет. Свадьбу.

При мысли о свадьбе, сердце делает кульбит, но я отбрасываю мысль. Потому что больше не невеста стального магната, а просто студентка театрального вуза в Новосибирске.

Ну хорошо, пусть не очень «просто». Ведь мне удалось поступить с первого раза, на бюджет. В первый же год попасть в массовку городского театра.

И сейчас я еду на первый свой спектакль, где буду играть роль Ларисы в «Бесприданнице» Островского. Пугает, насколько это сходится с прошлым. А молодой человек, мне написавший, это Толя. Весьма талантливый актер и мой партнер по сцене. Играть он будет Юлия Карандашева, что тоже весьма символично.

Уже полгода я отказываю ему в свидании, придумывая самые разные причины. Вроде отсутствия времени, страха, что это испортит отношения в коллективе, что не хочу рушить такую замечательную дружбу.

И только настоящую причину назвать ему боюсь.

Я девственница.

И, наверное, его это может обрадовать, только вот при этом мое тело весьма порочно использовалось в самых разных позах на протяжении почти трех месяцев.

И я была очень даже не против.

Девственна, но не невинна. Но сейчас, вспоминая об этом, мне кажется, что на коже застыл известкой слой грязи.

А Толя… Он другой. Он светлый. Хочет не просто отношений, он жаждет настоящей любви.

«А разве есть любовь ярче, чем между партнерами на сцене, Ниночка», – шептал он мне, недавно провожая домой.

«Есть», – думала я, только вот не приносит ничего хорошего. Как наркотики. Отказ от которых адски болезненный. Ломка невыносима. Я не принимала наркотики, но я любила.

Толе же я улыбалась, просила не торопить, и целомудренно целовала в щеку.

Порой корю себя, что эгоистично держу призрачной надеждой.

Но мне кажется, его добродушие и нежность дарят мне то ощущение света, что я потеряла два года назад.

Когда выстрелила в любимого человека.

– Пермякова! – черт. Бросаю взгляд на наручные часы. Не опоздала же вроде. У нас еще прогон. А наш режиссер вечно на панике. – Ты чуть не опоздала! Помнишь, по какой причине ты имеешь право опоздать на репетицию?!

– Если умру? – предполагаю я и сдаю свой любимый белый пуховик в гардероб.

Подарок бывшего жениха все такой же, как и два года назад.

Наверное, мазохизм, но я не могу его выкинуть. Он дарит мне воспоминания. И то, что они не только хорошие, порой держит меня на плаву.

– Правильно! Только витаешь ты где? – он хватает мой подбородок жесткими пальцами и осматривает лицо. – Выспалась?

– Весьма, – даже снилось что-то. Коты. Мне всегда снятся коты. Но не какие-то, а вполне себе конкретный, которого я оставила в прошлой жизни.

– Тогда хватит пялиться в пустоту. Я даю тебе шанс. Просрешь, другого не будет.

«Просрешь, другого не будет», – передразниваю его про себя.

Потому что повторяет регулярно. Но в лицо претензии не выскажу, потому что он самодур и может выкинуть все, что угодно.

Но при этом весьма харизматичный, со своей кудрявой черной шевелюрой, высоким ростом и поджарой фигурой.

А уж от походки, резкой, размашистой, так и вовсе многие дамы в нашем театре сходят с ума.

А еще он мой педагог. Очень требовательный и грубый. Но после отношений с Борисом Распутиным, женихом. Его ударов по самому больному, грубость Шолохова ощущаются легкими толчками в плечо.

И режиссеру весьма понравилось, как я их сношу. Плакала только один раз. Зато после этого выдавала те сто процентов, что он просил.

То есть беспрекословно требовал.

Толя уже в гримерке. Улыбается из зеркала, пока над его лицом и светлыми волосами колдует гример. Немного старит, лепит усы. А еще моя мама по сцене здесь, и, конечно, «Паратов». Видный актер, заслуженный артист сорока лет Жильцов Владимир. И ему очень не нравится, что он участвует в спектакле со студенткой второго курса.

А мне не нравится, как он играет богатого дворянина. Потому что у меня в голове сложился образ по реальному персонажу. И Жильцов ему не соответствует, больно наигранно это его: «Что делать, Лариса Дмитриевна! В любви равенства нет, это уж не мной заведено. В любви приходится иногда и плакать.». Хотя может быть я просто сужу со своей колокольни? Ведь мир – это не только Борис Распутин. Он гораздо больше. И я сама на протяжении последних лет в этом убеждаюсь.

И убеждаю себя, что ловлю кайф от своей свободы.

– Нина, бегом, – тянет меня к зеркалу гример и распускает косу темных волос, накладывает грим на светлую кожу, оттеняет синие глаза. В другую сторону меня тянет костюмер, потом снова появляется Шолохов. Останавливает в коридоре, толкает к стене.

– Ты мне здесь нужна, а не в облаках своих. Сейчас сцена возвращения Паратова. Ты все помнишь?

Киваю и настраиваю себя на роль.

– Об вас я всегда буду думать с уважением; но женщины вообще, после вашего поступка, много теряют в глазах моих, – говорит Шолохов, чуть более низким голосом. Он и сам был актером, но повелевать ему нравится больше.

– Да какой мой поступок? Вы ничего не знаете.

– Эти «кроткие, нежные взгляды», этот сладкий любовный шепот, – когда каждое слово чередуется с глубоким вздохом, – эти клятвы… И все это через месяц повторяется другому, как выученный урок. О, женщины!

– Что «женщины»?

– Ничтожество вам имя! – с отчаянием в голосе выдает режиссер, чуть нависая.

– Ах, как вы смеете так обижать меня? Разве вы знаете, что я после вас полюбила кого-нибудь? Вы уверены в этом?

И почему после этой реплики, мне хочется закрыть глаза и окунуться в прошлое. Смотреть не в зеленые глаза, а серые. Чувство, что именно Борис стоит передо мной и хлещет новой репликой Паратова.

– Я не уверен, но полагаю.

И я отвечаю, отвечаю сердцем и звенящим шепотом, облизывая губы. И Шолохов «Паратов» смотрит на них так внимательно, что становится неудобно.

– Чтобы так жестоко упрекать, надо знать, а не полагать.

Я вот знаю, что больше Бориса не люблю. Знаю ведь?

Глава 2

Шолохов меня не отпускает. Только на телефон свой отвечает насчет проходок высокопоставленным гостям. А у меня есть минутка, чтобы ответить на смс. Бросаю взгляд в телефон, а там уже сообщение от Женьки.

«Хай, бейба! Я уже еду! Купила тухлые помидоры! Вдруг народ забудет, как нужно встречать будущую звезду. А после премьеры закатим вечеринку. И Толю твоего возьмем. Зажжем, подруга!».

Мне уже страшно. Хотя идеи подружки—сожительницы всегда меня пугают до дрожи.

О чем ей и пишу с тихой улыбкой. И телефон тут же отбирают.

– Ты должна страдать! А не портить грим своей улыбкой! – орет мне в лицо Шолохов, пихает гаджет обратно и марширует к рубке свето-режиссера.

Ладно хоть не забрызгал ядом. Он может. Хотя, надо признать, когда смеется, он становится почти красивым.

– Мне кажется, ты ему нравишься, – Толя. Отлепляется от стены и подходит близко. – Он орет так эмоционально только на тебя.

– Ты просто давно не был на его занятиях. Там он не только орет, но и кидается стульями.

– О, Боги, – смеется Толя и проникновенно смотрит мне в глаза. Ну, давай, вот именно сейчас самое время. – Как ты выжила?

– Мне не привыкать к тирании.

– Отец, – улыбается он, и вот здесь я не могу соврать.

– Мужчина.

– Оу, – поднимает он руку к голове, как обычно делает, но вспоминает про лак и смеется в кулак. – Черт… Я был уверен…

Уверен, что я девственница. Кто бы сомневался.

– Это проблема? Теперь ты не ждешь моего «да»?

– Да, нет, – неловко смеется он, – просто я бы был настойчивее и уже бы ждал другого «да». Нина, послушай…

– На сцену! Толя! Перед спектаклем в душ. И ручкой поработать. Не хватало, чтобы зрительницы на твой стояк смотрели, а не на сцену.

– Деликатность – это не ваше, Костя.

– Да я деликатен как никогда! Иначе бы сказал, что уже собираюсь сварить твои яйца, чтобы ты их к Пермяковой не подкатывал. На сцену я сказал!

Сцена. Сцена. Сцена. Зритель требует хлеба и зрелищ. А мне хочется стать достойной их внимания. Но эта роль…

Я не хотела ее. Уж слишком мне близка героиня. Я чувствую ее терзания. Боль. Страх.

Да, со сцены кажется, что я вжилась в эту роль, с первого раза понимаю поставленные режиссером задачи. Только вот… Это не игра. Я и есть бесприданница. Оскверненная и убитая. Самое легкое в этой роли умирать. Быть подстреленной тем, кому я не досталась. Тем, кого опозорила своим выбором мужчины.

Тем, что стала предметом жребия.

И только падая в нишу в сцене, имитирующую воду, мне кажется, я бы могла побороться. Чуть вильнуть в сторону. Не дать себя убить и прыгнуть в реку сама. Уплыть и действительно начать жить с нуля.

Наверное, потому что в отличие от героини я даю себе шанс отмыться от ментальной грязи. В отличие от героини я хочу жить.

Зал взрывается аплодисментами и я, лежа на матах, в темноте, улыбаюсь. Реву, что в первый раз в жизни я сделала что-то по-настоящему достойное.

Чувствую на запястье захват и дергаюсь.

– Пока никто не слышит, я скажу, – в темноте голос Шолохова звучит горячим шоколадом. – Ты эту роль как будто через себя пропустила. Просто неподражаемо.

– Пока никто не слышит, я скажу. Вы – великолепный учитель.

Его пальцы на этих словах сжимаются крепче, стискивая кожу. Но в следующий миг он вытягивает меня из-под сцены, бросает последний взгляд и пропускает вперед. Чтобы я поднялась на общий поклон.

И там, в шуме оваций и слепящем свете прожектора я вижу силуэты. Мама, папа, Женя. Такая же разгильдяйка, но мужиков не таскает, за что ей моя благодарность и стряпня.

И ощущая смутное волнение, бегаю глазами по залу, чтобы уловить еще один силуэт. Но глупости.

Такому человеку нечего делать в Новосибирске. Тем более нечего делать в театре. На спектакле бывшей невесты, что поступила не так, как он хотел.

И это хорошо, потому что он мог все испортить. Ведь в памяти до сих пор живо, как он испортил мой первый поход в театр. Уничтожил в корне радость членом, что пихал в рот.

В гримерке ликование. Все рады закончить рабочий день, а на меня опускается тьмой тоска.

Возможно, потому что я все еще чувствую боль бутафорского выстрела.

Он как нить, связующая прошлое и настоящее. И я до сих пор помню ту боль, что я никому не показала.

Помню, что просто, как человек, получивший ранение, но не сразу его осознавший, заморозила сознание. Ровно до того момента, когда осталась одна.

Вот тогда меня прорвало. Даже сейчас я ощущаю ту боль в груди, словно пулю я пустила не в своего жениха, а в себя.

– Нина, – заглядывает Толя, когда все уже ушли. – Там твоя Женя меня атакует.

Я смеюсь, быстро стерев слезу, и беру сумочку. А оттуда начинает жужжать телефон.

Обуваю зимние ботинки, достаю свой самсунг. Замираю, прочитав несколько слов с незнакомого номера. Потом снова. И снова. Словно каждая буква клеймо, выжженное на коже.

«Мне понравилось смотреть, как ты умираешь».

Глава 3

Как в ледяную прорубь с головой окунаюсь в прошлое.

Дыхание перехватывает, сердце как отбойный молоток и только глаза как два блюдца в экран.

В каждую букву. В смысл сказанного. В то, что он был здесь.

Борис видел меня. Он пришел специально?

Так и сижу, зависнув в экране, пока меня не выдергивают из мыслей веселые голоса.

– Ну что я говорила, – смеется Женька, как всегда сногсшибательна в белом манто и высоких ботфортах. «Зима не повод быть страшилой» – её слова. – Она от собственного успеха впала в ступор. Ау… Детка?

– Все нормально… – быстро отключаю телефон, бросаю в рюкзак. Его через плечо и встаю. – Ступор прошел, я готова.

По прищуренному взгляду Жени понимаю – не поверила.

Она читает меня как открытую книгу. Для Толи же я святой трактат, который трогать нельзя.

– Тогда вперед, – подходит Женя и под руку берет, а Толя сзади плетется. – Потом все расскажешь.

– Да нечего рассказывать.

– Ну посмотрим, – говорит она, пока выходим в холл театра, где еще никто не разошелся. Неожиданно оглушает криком: – А вот и мои поклонники… Или не мои.

Мама – все еще в расцвете сил и стройности. Папа с небольшим комком нервов, лысиной. Сегодня еще и с цветами.

– Спасибо, мои дорогие, – обнимаю обоих, чувствую привычный запах борща и душок дешевых сигарет. Улыбаюсь.

Роднее у меня никого нет. Была еще сестра. Но пропала два года назад. Несмотря на нелады с ней в отношениях, меня не отпускает чувство вины из-за ее исчезновения. Ведь косвенно к этому причастна я.

И Борис.

Он причастен ко всему, что со мной происходило раньше.

Но не теперь. Теперь он не имеет власти надо мной.

А СМС…

Ну пришел на премьеру, ну убедился, что во мне все так же нет ничего интересного. Ну узнал новый номер телефона.

Не нужна я ему больше.

Бесполезная инвестиция, которая не принесла доход.

Передаю цветы нетерпеливой Жене, и мы идем к выходу. Я стараюсь ни оглядываться, ни думать о том, что прямо сейчас он все еще в театре. Смотрит прямо на меня.

Нет. Нет. Наверняка он уже уехал. С очень красивой женщиной, которая уже отсасывает ему в машине. Все, как он любит.

Все, как любила я. Потому что его удовольствие было приоритетным, даже если шло вразрез с моим комфортом.

Главное, что «было». Теперь это разбитое прошлое, осколки которого я давно подмела и выбросила в мусорное ведро.

– Господи… – ахает Женя, и меня прошибает озноб. Но увидев, на кого она уставилась, по телу разливается спокойствие.

Шолохов любит привлекать к себе внимание прессы. Он вообще любит, когда его любят. Пока Женя расспрашивает Толю о «том самом Шолохове Константине», бросаю взгляд на свое запястье.

Странно, но показалось, что тем, как режиссер сжал его, он что-то хотел мне сказать.

– Это тот, что стульями кидается? Ой… Я бы не отказалась ощутить на себе силу его рук. Очень надеюсь, он спит не только с актрисами. Нина. Иди. Он зовет тебя, – подталкивает меня Женя, за что получает огненную стрелу в моем взгляде. Толя вручает мне один из букетов, и я иду к режиссеру.

Он действительно меня подзывает.

Обхватывая талию и прижимая к себе, он рассказывает всем о моем фантастическом везении. О том, как среди бесталанных студентов отыскал алмаз и придал ему блеска.

Почему-то на этих словах мне становится неудобно, тошно… А прошлое и мысли про огранку начинают заполнять сознание. Почти вызывая тахикардию.

Вспышки камер и я протираю глаза. Моргаю и мне кажется… Мне только кажется, что возле колонны я вижу знакомый силуэт.

Нет. Так не пойдет.

Я так с ума сойду, думая, где он меня выловит и что скажет.

Нигде.

Ты выстрелила в него!

Сбежала со свадьбы.

Многие ли мужчины захотят после этого вернуться к женщине. Мазохисты? Борис вроде замечен не был.

Зато была замечена я.

Встряхиваюсь и бегу к своим.

Не хочу больше думать о плохом. Борис умел мастерски испортить мне самые лучшие моменты. Но сегодня даже его театральное сообщение ничего не испортит. Я стала актрисой! Я больше не люблю его. Сегодня я буду отжигать! И сегодня я-таки скажу Толе «да».

«Да» на тот вопрос, который он постесняется задать. В конце концов мне сколько лет? Для кого мне хранить кусочек кожи внутри влагалища? Для кого? Для свадьбы, которой никогда не состоится? Для мужчины, который так долго меня унижал?

Сегодня я перейду тот барьер между прошлым и настоящим, который сдерживал мою свободу. И возможно именно эта смс подтолкнуло меня. Дало понять, что все, что было, не должно влиять на мою жизнь. На будущее.

Сегодня я буду смелой, открытой, может быть немного развязной.

Надо только выпить.

Именно поэтому я подхожу к импровизированному бару у нас в квартире на десятом этаже и протягиваю бокал. Пустой.

– Еще.

Глава 4

Мне легко. Свободно. Хорошо.

Я танцую. Вскидываю руки вверх и чувствую жажду движения. Жажду жизни.

Пузырьки шампанского щекочут горло, и я звонко хохочу, потому что мне весело.

Вокруг люди. Их так много, но для меня они сплошная толпа.

Я даже половины не знаю.

Вернее, я не знаю никого. Кроме Толи, что пытается двигаться рядом. Но мне он скорее напоминает шест, возле которого кручу очередную фигуру. Вспоминаю уроки, что давала мне тренер в московской школе танца, и веду себя… Развязно. Это слово подойдет.

Хихикаю под нос, смотря в удивленные глаза Толика, вот только думаю о том, что бы обо мне сказал Борис. Как бы он оценил мой поступок…Танец на виду у всех, трения об чужого мужчину.

Может быть даже наказал бы меня. Дернул на себя, развернул спиной и прошелся рукой вдоль спины. Да. Да. Ниже. Он бы задрал платье. Разорвал трусы и без прелюдий вошел бы в меня.

О, как я мечтала о классическом сексе, о том единении тел, что мне приходилось чувствовать через боль секса анального. Сейчас мне кажется дикостью, почему Борис так и не сделал меня своей.

Ссылался на скорую свадьбу и желание дать мне надеть белое платье.

На этой мысли останавливаюсь. Странно. Просто безумие.

Вот Толя. Даже учитывая его веру в красивую любовь. Он бы вряд ли стал ждать свадьбы.

Тогда почему терпел Борис? Ведь много раз он был на грани. Много раз головку его крупного члена отделяло лишь мгновение от взятия моей чести. Но что-то его всегда тормозило.

Что же?

– Нина, хочешь отдохнуть? – голос Толи как будто издалека. Через окно. И мне хочется поставить еще пару стеклопакетов.

Но я киваю. Потому что эйфория начинает слетать, а на плечи словно наваливается тяжелым грузом усталость. Так что диван, на котором двигаются в разные стороны еще две парочки, кажется настоящим пристанищем богом. И я откидываю голову на спинку, прикрывая веки, и продолжаю думать.

С чего бы мужчине отказываться от того, что я сама так упорно предлагала.

– Выпей еще, – снова голос Толи и его рука на затылке. Я раскрываю губы, чувствуя стекло бокала, затем искрящееся вино. Оно льется в горло, и я облизываю губы.

Чувствую на себе взгляд. Толя. Такой хороший, хороший Толя. Я же вроде бы сказала ему: «Да» насчет свидания, и он теперь светится от счастья. Мне приятно, что смогла порадовать его.

– Ты сегодня была просто великолепна. В зале не осталось ни одного зрителя, кто бы не поверил в любовь и страдания Ларисы в твоем исполнении.

Ни одного. Это уж точно. Где он сейчас? С кем? Думает обо мне? И почему же я не могу забыть его? Зачем он напомнил, как ловко умеет рушить самый счастливый миг своими колкостями и обидной правдой.

«Если ты научилась сосать, это не значит, что с тобой интересно разговаривать».

Дергаюсь. Именно этот момент Толя выбрал, чтобы зайти чуть дальше в наших отношениях и погладить мое бедро. Трепетно, почти щекотно, особенно, когда начал задирать персиковое, трикотажное платье. Касаться кромки белья.

А я понимаю. Все правильно. Нужно отдаться во власть его такой трепетной любви и просто в ней купаться.

Поэтому смело направляю его руку чуть дальше, чтобы он коснулся абсолютного сухого белья.

– Нина. Ты такая нежная, красивая. Ты бы знала, сколько всего мне хочется тебе сказать. Твои губы, они как лепестки розы, украшенные утренней росой. Твоя кожа нежнее шелка, что только что соткали. Твои алебастровые груди навевают мне воспоминания о пирожных, что делала бабушка с вишенкой. Твои глаза, как голубика, которую хочется съесть.

Остановись… Боже, остановись.

Меня пробирает смех, потому что очень уж не хочется быть съеденной. Я откашливаюсь.

– Отведи меня в туалет. Мне что-то плохо.

Он тут же подрывается, и я ковыляю, пока он обнимает меня за талию. Наверное, надо перестать думать. Начать чувствовать. Полюбить этого ягодного романтика в ответ.

Но в туалете, пока я умываю лицо, а он гладит мою спину, я понимаю – не то.

Это просто не то.

Или я стала какой-то неправильной. Или его характер не такой жесткий, как я привыкла. Он будет позволять мне все. Он даже простит возможную измену. Но разве это делает женщину счастливой? Полное всепрощение, приведшее к ненависти по отношению к мужу?

Собираюсь перед ним извиниться, сказать, что не готова к каким-либо отношениям, кроме дружеских. Но не успеваю.

Его губы слюнявым тараном пробивают оборону моего рта и буквально вынуждают принять язык, который, кажется, собирается выкопать у меня клад, столь резко он двигается.

Руки на заднице теперь осознаются чужими, и я, напрягая все мышцы тела, отталкиваю героя-любовника.

– Понимаю, прости. Не здесь, конечно.

Он собирается сказать что-то еще, но в этот момент дверь открывается, и заглядывает бармен.

– Это твоя машина Мазда три ноль три.

– Моя! – разворачивается Толя. Вот кого он всегда будет любить больше своей жены. Так это Мазду. Он с ней уже лет десять. Говорит о ней, как о живом человеке. – Что с ней!?

– Эвакуатор забирает.

– За что?! – орет Толя и, даже не взглянув в мою сторону, проносится мимо парня в тату, что споил меня отменным шампанским.

– Тебе помочь? – спрашивает он, когда начинаю истерически хихикать и сползать на пол. Ноги не держат. Мысли желе. Хочется немного поспать. Подумать. Подумать. Поспать.

– Не надо…

Быстро Толя убежал, словно кто-то специально увез его машину. Как будто кто-то оберегает мою проклятущую девственность.

Кто же еще. Борис. Защищает. Оберегает.

Не даст никому причинить мне зло, чтобы лишь у него была такая возможность.

Борис.

Голова тяжелеет с каждой секундой, пространство начинает уплывать. А потом я резко открываю глаза, когда рядом с кроватью раздается оглушительный звон.

Телефон. Смотрю на экран. И пока тяну кнопку, чтобы ответить родителям, думаю… Кто меня перенес в мою спальню? Кто раздел до нижнего белья?

– Нина, – оглушает меня радостным криком мама, и я трясу головой. Давай. Нина. Трезвей.

– Мама, что…

– Они нашли Ульяну. Детективы нашли, где она сейчас обитает. Можно ехать за ней в Европу!

Глава 5

Это же чудесно! Улыбка до ушей, и мысль о том, как я оказалась в своей комнате, отходит на второй план.

Я шагаю к тумбочке, где в специальной папке отложены деньги, виза и заграничный паспорт. Родители квартиру снимают, меня приютила Женя, а деньги по продаже двушки в Усть-Горске, откуда я родом, и где прожила всю жизнь, мы отложили.

Мы решили найти Ульяну любой ценой. Мертвую или живую. И ни при каких обстоятельствах не обращаться к возможному виновнику ее такого таинственного исчезновения.

Убираю все обратно и сажусь за ноутбук, чтобы посмотреть рейсы. Билет я возьму не раньше тридцатого числа, после всех спектаклей и новогодних елок, где я подрабатываю Снегурочкой.

То есть еще неделю я не смогу осуществить наш с родителями план. Смотрю рейсы на тридцатое до Амстердама. Там была найдена Уля. Не густо. Всего два и оба через Москву. Пересадкой в несколько часов.

Ну что ж…

Что такое легкий дискомфорт по сравнению с возможностью, наконец, искупить свою вину за ненормальные чувства к Борису – самое главное за обман родителей – можно и потерпеть.

Ведь, если бы я сказала о том, что магнат начал, как говорит Шолохов, «подкатывать ко мне яйца», трагедии можно было бы избежать.

Любви можно было бы избежать. Надеюсь…

Немного побродив по виртуальному туру Амстердама, подмечая места, куда бы я хотела попасть, я иду в душ. Включая хороший напор, я почти не думаю, пока жесткие струи бьют хлыстами тело.

Ох… Как же хорошо стоять вот так лицом вверх, представляя себя под проливным дождем. Меняю температуру воды с холодной на горячую. Несколько раз.

Не могу сдержать крика на холодной. Шипения на кипятке. Мазохистка? Но мне нравится контраст. Нравится, когда словно кидает из стороны в сторону. Нравится, когда взлетаешь в своих надеждах, мечтах, планах, а жизнь снова и снова лупит об асфальт реальности… Скажите, больная? Но я об этом стараюсь не думать, просто наслаждаться душем и тем, как перепады температур влияют на мое состояние. Меняю температуру воды и снова вскрикиваю.

Так что очень круто, когда это состояние контраста задевает нервные окончания. Это удовольствие. И именно после таких моментов на тело накатывает легкой волной возбуждение. Теплится где-то между ног, куда и опускаю пальцы. Горячо. Кончиками цепляя клитор и закусывая губу, слегла его потираю.