Я становлюсь женщиной

"Воображаясь героиней

Своих возлюбленных творцов…"

А.С.Пушкин. "Евгений Онегин"

Вместо пролога

Каждый входящий дарит свое отражение стеклам дверей, и оно многократно воспроизводится на полупрозрачных плоскостях. В соседнем вагоне жестикулируют неправдоподобно быстро – скорее всего, это глухонемые.

Метро – одно из немногих мест, где можно довольно долго простоять бок о бок с обнимающейся парой. У нее в профиль крючковатый нос бабы-Яги. Он смотрит на нее пустым грустным взглядом, иногда более или менее плотно обхватывая ее тело руками, а глаза у него какие-то лысые. За все время они почти не проронили ни слова, лишь прижимаясь друг к другу, словно животные… Если бы я не видела их взрослые лица, то решила бы, что это совсем юные ромео и джульетта, которых пытаются разлучить козни судьбы, и метро – единственное место, где они могут еще хоть немного побыть вместе.

Смотрю на весенний мир через полукруглую арку… Чу! Пространство наполняется чарующими звуками гитары. Вмиг становлюсь героиней фильма, а музыка теперь – саундтрек к фильму, забываю о предстоящей встрече и иду к киоску спрашивать, кто это играет.

Через несколько секунд я увижу своего развиртуализированного френда.

…-Пиши. Ты вкусно пишешь! – бросает он мне неожиданно на прощанье.

И – о чудо! – это меня задевает. Опять мое женское самолюбие вошло в конфликт с тщеславием по поводу того, что я пишу. Опять мне захотелось быть просто женщиной-самкой, которую хотят.

И вот я иду теперь с шипастой красной розой в руке, ловя на себе внимательные взгляды прохожих.

А ведь это был стопроцентно мой тип мужчины, причем еще из моей юности. Когда увидела, то не поверила своим глазам: это была внешность героя кинофильма, по которой женщины сходят с ума. И еще стопроцентный мачо, прямо идущий к своей цели, без обиняков переводящий разговор на то, что его интересует.

У меня месячные, нет времени и места. Это маячит где-то на заднем плане, а на поверхности – стойкое желание переводить разговор на отвлеченные темы. Я бессознательно веду себя так с любым мужчиной, и причем уже очень давно.

В какой-то момент мне захотелось чисто по-женски иррационально прильнуть к нему… Не знаю, почувствовал ли он этот мой порыв.

Он откровенно говорил, что ждал от нашей встречи самых благоприятных раскладов… Но жизнь – она не совсем такая, как в Живом Журнале… – объясняю ему я.

Но будут, конечно же, и другие наши встречи, само собой. И вот тогда…

А красная роза – это все же так эротично! И у всего притягательного есть предательская изнанка в виде шипов.

Весна моего детства

Величайшее противоречие нашей жизни состоит в том, что в юности в трепетной картине мира с солнечными бликами на пахнущих весенней свежестью колышущихся зеленых листьях и щебетом птиц высшей точкой счастья мнится волнующее слияние с неведомым пока партнером. Но когда такой партнер оказывается, наконец, найден, то ушедший в прошлое утерянный мир делается гораздо более ценным, чем то самое слияние, на которое его так бездумно променяли. И именно поэтому те болтающие в пятницу вечером на лавочках в парке одинокие и свободные молодые люди, немного страшащиеся ответственности перед своим неведомым пока будущим, оказываются гораздо более счастливы, чем уже удачно достигшие всех возможных благ баловни судьбы.

Еще с детства я поняла, что по весне можно ходить вместе с подружкой с бадминтонными ракетками в руках по местности, прилегающей к дому, где живет предмет твоей влюбленности. Весь видимый мир вокруг (сухой асфальт, мелки, игра в классики, особенно – игра в резиночку) служит лишь пьедесталом для Его отсутствия. Ты можешь, к примеру, встречать людей, которые клянутся, что только что видели Его, но Его самого ты никогда не встретишь по законам жанра.

У меня есть чудесные зеленые махровые гольфы. Если я их надену и пойду в них с подружкой прыгать в резиночку возле Его дома, то Он мгновенно в меня влюбится. Я люблю эти гольфы (они очень чувственные, по ним хочется провести рукой). Я в них себе очень нравлюсь и, наверняка, похожа в них на какого-то хорошенького зверька из мультика…

Мне до сих пор снятся обнадеживающие сны на тему, что мои долгие плутания по району вознаграждены, я встречаю Его около его же дома и по его репликам понимаю, что – о радость! – теперь у меня есть надежда.

Каждая следующая весна в нашем парке наступала в результате долгого и неуклонного процесса, когда белые островки снега, обрамляющие корни деревьев, с каждым днем все истончались, а черная, еще неживая земля властно занимала все освободившееся пространство. В низине, где зимой располагался скат с горки – ребячьей радости, из талой воды образовывался импровизированный пруд, в котором я обнаруживала массу интересных вещей. Особенно редкой удачей было для нас с подружкой отыскать там клизму, выброшенную кем-то за ненадобностью. Клизма входила в сферу наших интересов, ее совершенная обтекаемая форма волновала нас и заставляла развращенно и возбужденно улыбаться и говорить шепотом, так как находились мы, по-видимому, на анальной стадии своего развития. Запретным удовольствием той поры сделалось для меня, уединившись, отыскать в словаре статью под названием Клизма – глаза мои всегда с тайной радостью любовались этим словечком.

Весной можно изменить свой голос и звонить Ему по телефону. Или, еще лучше – опять взять какую-нибудь подружку, посадить ее напротив себя у телефонной трубки и командовать ей, что именно она должна Ему говорить по телефону. Такие розыгрыши были у нас в чести.

Мой первый друг, мой друг бесценный… Долгие годы самым важным человеком в моей жизни была подружка по детскому саду, которая звалась Татьяной. Я знала мельчайшие оттенки интонации ее голоса и выражений лица, а также множество случаев из ее жизни. Долгие годы день ее рождения на календаре оставался для меня многозначительной датой. Мы учились в разных школах, но умудрялись иногда делать вместе уроки, и она давала мне музыкальные диктанты, стремясь развить у меня слух.

Школьные подружки шутили, что никакой Таньки не существует, и я ее выдумала, подобно тому, как Малыш выдумал Карлсона.

В день начала каникул мы смотрели по телевизору фильм Ура! У нас каникулы!, а потом играли в карты, и я потехи ради забавлялась, разговаривая характерными интонациями Олега Табакова из радиоспектакля Четверо на одном плоту по Марку Твену.

Что касается телевизора – в моем случае это был черно-белый телевизор Темп, – то советские фильмы в свое время сделали меня именно такой, какая я есть, заложив в меня некий код – сейчас мы назвали бы это зомбированием.

Я еще не знала тогда о тайне отношений между мужчиной и женщиной, и в особенности о том, сколько уже всего сказано, снято и написано на эту тему. И поэтому все случайные частные подробности во взаимоотношениях между героями фильмов я воспринимала как нечто существенное и даже обязательное. Пересматривая нынче какой-нибудь третьесортный фильм, я порой с удивлением обнаруживаю там фразы, в детстве надолго врезавшиеся мне в память.

При всей безыскусности этих фильмов каждое слово мне кажется на своем месте, а каждая пауза тщательно выверена. Я жадно впивалась взглядом во всех этих Гафтов, Тереховых и Мирошниченко, в изящной одежде изображающих рефлексирующих советских интеллигентов. Мне хотелось впитывать их повадки и разговоры – это было окошком в манящую взрослую жизнь.

Я до сих пор все еще надеюсь, что герои фильма "Дневной поезд" соединятся, что на последних кадрах она все-таки обернется к нему с перрона под эту трогательную музыку.

Нащупывая в памяти отдельные забытые детские ощущения, как правило, упиваешься их красочностью на фоне в общем-то скучной размеренной обыденности детский жизни, нынче кажущейся значительной и врезавшейся в память как нечто особенное. Лишь неизбежно удалившись в прошлое, детство приобретает культовый эталонный оттенок.

Нам с Танькой выпало провести детство в сталинском доме, построенным для научных работников, а по совместительству – в Гастрономе. Поэтому под окнами у нас вечно слышались переговоры грузчиков, шумно спускающих привезенную снедь через подвальный люк в недра Гастронома, а нашим излюбленным развлечением было зарывать в землю красивые секретики из разглаженной фольги от винной пробки (золотца) под стекляшкой от разбитой бутылки. Мы жадно высматривали на асфальте случайно оставленный кем-то мелок, чтобы не довольствоваться в наших играх плохо рисующим осколком белого кирпича.

В детстве любая яркая обертка – будь то от жвачки или от импортного мыла – казалась чем-то необычным и привлекала внимание. Коллекции фантиков от жвачек, календариков или открыток вызывали зависть. Коллекционные вкладыши из жвачек…О, по яркости и контрастности картинки, а также по необычности самой бумаги с ними ничто не могло сравниться! Лишь много позже я узнала, что существует целая система персонажей мультфильмов. Импортные яркие ластики, пеналы, жвачки, фломастеры -всем этим могли обладать только счастливые дети, чьи родители ездили заграницу.

Именно упаковка от импортного мыла породила в моей душе комплексы.

Я всегда была высокого мнения о своей внешности. Когда в десять лет в летнем лагере я услышала разговор девчонок о том, кто самый симпатичный среди них, то, затаив дыхание, ожидала, что они назовут меня, поскольку я была избалованной девочкой и высокого мнения о себе. Каково же было мое удивление и обида, когда меня не назвали! Впрочем, я осталась при своем мнении.

Тем не менее, сравнив как-то раз черты своего лица в зеркале с фото девушки на упаковке импортного мыла, я с изумлением обнаружила, что на писаную красавицу не похожа.

Поразмыслив, я решила удовольствоваться так называемым внутренним светом, по уверениям русских классиков компенсирующим в глазах мужчин любые недостатки девичьей внешности.

Была у нас с Танькой такая забава: потрясенные хитросплетением улиц, мы отправлялись в путь с намерением заблудиться. Мы были довольны, когда, немало проплутав и успев не на шутку перепугаться, мы обнаруживали свой дом совсем не с той стороны, откуда ушли.

Один раз после скучного разговора, куда ж нам сегодня пойти-податься, ведь окрестности давно изучены вдоль и поперек, родилась счастливая идея дойти до вполне себе райского местечка посреди раскаленного асфальта летней Москвы – оазиса прудов и полян под названием Глебовский парк. Незадолго до этого я побывала там со старшей сестрой и потому могла интуитивно восстановить маршрут.

Апогеем нашей импровизированной прогулки стала… труба, найденная, само собой, Танькой, у которой наверняка был в этих делах наметан глаз. Мы скакали из одного конца трубы в другой, поднимая брызги воды – труба была на несколько сантиметров наполнена водой. Пусть психоаналитик сравнит это с пребыванием в материнской утробе, объяснит поиском чувства защищенности… Каким-то образом во всей этой забаве участвовали стручки акаций в цвету. Может, мы обильно рвали их по дороге, может, устилали ими дно трубы. Еще один вариант: мы могли их потихоньку пожирать.

Потом выяснилось, что нас в это время разыскивали – никогда еще мы не удалялись от дома так далеко… Но это необходимый атрибут любого мало-мальски интересного развлечения: потом неминуемо следует расплата в виде порицания от родителей.

Другая подружка – школьная подружка Наташа – как-то раз провела меня по скрытым, заброшенным закоулкам окрестных дворов. Оказалось, что где-то совсем близко от нас существует некая тайная жизнь, о которой мы и не подозреваем.

Она уверенно завела меня за пожарную часть, где мы обнаружили очень странное сооружение – деревянную постройку, служащую каким-то нуждам этой самой пожарной части. Ее треугольная крыша напоминала крышу деревенского колодца. Каждый из ее трех-четырех этажей состоял лишь из двух грубо сколоченных стен друг напротив друга, в то время как недостающие стены позволяли увидеть почти вертикальную лестницу, идущую с нижнего этажа до самого верха. Кое- где ступеней у нее не хватало.

Мы лазили с ней по этой постройке, и, как всегда, у меня это получалось не так ловко, как у спортивной Наташи – на что-то мне не хватало ловкости, на что-то – смелости…

В этой игре мы ощущали покорение высоты, возможность оказаться в точке, на которую только что смотрели снизу.

Мы не успели с ней вдоволь наиграться нашей нехитрой игрой. В детстве никогда ни на что не хватает времени, мы всегда должны куда-то бежать – время, дом, мамы, уроки…

С моей тягой к освоению неизведанного пространства я не могла не обратить внимание на загадочную песенку, несколько раз услышанную мной по радио. (Нужно сказать, что радио составляло важную часть жизни.) В этой песенке, исполненной бодрыми пионерскими голосами, я услышала будоражащие ум слова:

"Не крутите пёстрый глобус,

Не найдёте вы на нём,

Той страны, страны особой

О которой мы поём.

Наша старая планета

Вся изучена давно,

А страна большая эта-

Вечно белое пятно.

Пусть в эту страну

Не идут, не идут поезда,

Нас мамы впервые

Приводят за ручку сюда.

В стране этой звонкой весёлой

Встречают нас как новосёлов,-

Страна эта в сердце всегда."

Можно только представить себе взрыв мозга, когда тебе сообщают о существовании столь загадочной страны! При ближайшем рассмотрении оказалось, что она имеет не менее интересное устройство, чем такие вымышленные страны как Гонделупа или Швамбрания из одноименных детских книжек.

Со временем я поняла, о какой стране идет речь. И, по иронии судьбы, страна эта, действительно, осталась в сердце навсегда – forever and ever, как выразились бы в то время мы – завзятые англоманы английской спецшколы.

Я там совсем чужая. Было время, когда я была там еще не полностью чужой – тогда в школе все еще учились дети, которые помнили меня ученицей старших классов. Теперь там племя младое незнакомое.

Самыми важными персонами в моей жизни были тогда учителя. Мне приходилось доказывать им, что я, мол, не лыком шита. Когда уже вырвалась оттуда, то позволила себе написать письмо одной самой невозмутимой мымре… Уже с высоты взрослой жизни, так сказать, и… вкусив радостей свободы. Письмо, естественно, мною передано ей не было, ведь письма почти никогда не достигают адресата.

Раз за разом я проникаю туда во сне.

Когда я там училась, то не могла дождаться того дня, когда освобожусь от столь плотной опеки, когда вырвусь на настоящие взрослые просторы… А теперь я, наоборот, переношусь туда из закоулков подсознания.

Я там явно что-то ищу – наверное, пытаюсь отыскать навеки ускользнувшее время, то есть то единственное, что, как говаривал Ларошфуко, нам временно принадлежит на этом свете.

Время… Сначала намечаемая в календаре дата столь далека, что кажется нереальной, да и, в самом деле, – стоит ли на полном серьезе принимать в расчет нечто столь отдаленное? Но вот этот день все приближается и при пристальном рассмотрении выглядит уже вполне достижимым, хотя все еще маячит где-то на горизонте будущего… Вот событие прошло, удалено из листка памяти, и теперь со все нарастающей скоростью удаляется в глубины прошлого, рискуя попасть в раздел забвения – с тем, чтобы отныне извлекаться оттуда лишь по какой-то случайной ассоциации нашей памяти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.