Батыево нашествие

Глава одиннадцатая. В ставке хана Бури

Мрачноглазый Боурюк передал Моисея другому военачальнику, коренастому и кривоногому, с жёлтым одутловатым лицом. Со слов толмача Моисей узнал, что это темник Дегай, друг и покровитель Боурюка.

Желтолицый темник пожелал побеседовать с Моисеем.

Разговор происходил в просторной юрте, круглой, как колокол. Темник восседал на небольшом возвышении, застеленном белым войлоком. Рядом с ним примостились Боурюк и толмач.

Моисей стоял перед ними на коленях, чувствуя спиной жар очага.

Из глубины юрты на Моисея таращились три женщины, одна старая и две молодые, в каких-то странных высоких головных уборах. У женщин были круглые лица, плоские носы, выступающие скулы и глаза-щёлочки.

У дверного проёма, завешанного плотным пологом, стояли два воина в кожаных панцирях, железных островерхих шлемах, с саблями у пояса.

Темник задавал вопросы Моисею, толмач переводил его слова на половецкий язык. Вопросы в основном были те же самые: о рязанских князьях, о численности их дружин, о суздальском князе Георгии и его брате Ярославе… Ещё темник поинтересовался у Моисея о его родителях, знатные ли они люди и где живут.

Моисей рассказал о своих родителях всё без утайки.

– Ты сможешь спасти своих родственников от рабства, если будешь преданно служить великому и непобедимому Саин-хану, – сказал темник Дегай Моисею.

– Я готов служить, – без колебаний промолвил Моисей.

Темник Дегай о чём-то оживлённо заговорил с Боурюком, сделав знак стражникам, что пленника можно увести.

Моисею завязали глаза и повели куда-то, взяв за руки с двух сторон. Его долго вели по стану и наконец втолкнули куда-то без всяких объяснений.

– Никак свой? Русич? – прозвучал рядом чей-то удивлённый голос.

Моисей сорвал с глаз повязку и увидел в полумраке небольшой юрты человека в славянской одежде, с русой бородой и такими же волосами.

Незнакомец радостно схватил Моисея за плечи.

– Кто ты, младень? Откуда?

– Из Рязани, – немного растерянно ответил Моисей. – Гридень я из дружины рязанского князя.

– Как зовут тебя, друже?

Моисей назвал незнакомцу своё имя.

– А меня Яковом величают, – представился незнакомец. – Я – купец из Костромы. Ещё в сентябре угодил в полон к этим нехристям, возвращаясь из Дербента степным путём. А тебя где пленили, младень?

– Я из Рязани ехал в городище Нузу… В степи за Окой наткнулся на этих… – Моисей запнулся и вопрошающе посмотрел на Якова. – Что это за народ? И откель он взялся?

– Народ сей зовётся мунгалами, хотя иные из них называют себя татарами, – ответил Яков. – А откель нагрянули сюда эти мунгалы, о том не ведаю. Давай присядем, друже. Чего мы стоим друг перед другом? – бодро добавил Яков.

Они уселись на овчинные шкуры в самом центре юрты, у них над головой было круглое дымовое отверстие, через которое внутрь степного жилища проливался дневной свет.

– Не те ли это мунгалы, что в прошлую зиму разорили дотла Волжскую Булгарию? – поинтересовался Моисей.

– Те самые, – мрачно проговорил Яков. – С той поры мунгалы ещё половецких ханов примучили, да мордву, да алан, да черемисов… Теперь вот нехристи косоглазые на Русь напасть изготовились.

– А про Саин-хана ты знаешь? – опять спросил Моисей. – Кто это такой?

– Саин-хан по-татарски значит «светлый хан», – ответил Яков. – Так мунгалы величают Бату-хана, который верховодит ихними ордами. Сказывают, Бату-хан доводится внуком другому хану, коего татары величают не иначе, как Потрясатель Вселенной, или Чингис-хан, то есть «великий хан». Чингис-хан будто бы собирался завоевать весь белый свет и многие земли прошёл со своей дикой конницей, но помер от болезни в одном из походов. Теперь дело Чингис-хана продолжает Бату-хан, отпрыск его старшего сына. Уже вся Азия завоёвана мунгалами, поэтому они повернули коней к западным странам. Вот такие дела, младень.

Купец тяжело вздохнул, а у Моисея душа ушла в пятки: так вот куда он попал! Моисей уже слышал про страшных мунгалов от бояр и дружинников рязанского князя, но полагал, что сей жестокий враг далече от рубежей русских.

– Откуда знаешь, что мунгалы войной на Русь собираются? – обратился Моисей к Якову.

– Нешто я не разумею! – проворчал купец. – Зачем нехристям косоглазым понадобилось выспрашивать у меня про пути-дороги, ведущие ко Владимиру и Суздалю? Зачем им знать, сколько снегу у нас выпадает зимой и каковы наши реки в весеннее половодье? И глупец поймёт, что мунгалы воевать с Русью намереваются. А князья русские небось и не ведают об этом!

Яков помолчал, затем продолжил:

– Я наплёл, конечно, ханским советникам, будто у князей ростово-суздальских рати несметные, что князь Георгий до брани охоч, а брат его Ярослав и вовсе с мечом не расстаётся. Но мунгалов на испуг не возьмёшь. Полководцы ихние птицы стреляные и войска у них тьма-тьмущая! И войско-то сплошь конное. Видел я это войско на походе – силища несметная! Считать не пересчитать!

– Откель же их столько набралось? – со страхом прошептал Моисей. – Неужто мунгалы без потерь всю Азию покорили? Неужто они гарнизонов в покорённых землях не оставили?

– Не оставляют татары гарнизонов там, где войной проходят. – Яков придвинулся к Моисею и понизил голос. – Там, где татары проходят, в живых никого не остаётся: ни старого, ни малого. Лишь пепел и развалины. В полон татары берут только умелых ремесленников и девиц красивых. Весь прочий люд вырезают до последнего человека. В становищах татарских пленников полным-полно, они скот пасут и помогают по хозяйству жёнам мунгалов. У сего народа жёны и дети вместе с войском двигаются. Вот почему у татар так много повозок. Тебя и меня пленили воины темника Дегая, который является нойоном хана Бури. Говоря по-нашему, Дегай – это боярин, а Бури – князь. А Бату-хан – это великий князь. Ведь он стоит над всеми татарскими ханами и нойонами. Уразумел?

Моисей кивнул и тут же спросил:

– Темник – это кто?

– Военачальник над десятью тысячами воинов, – пояснил Яков. – Такой отряд по-татарски называется тумен. Однако в туменах у татар немало воинов из других племён, покорённых ими. Кого там токмо нет! Я о таких племенах и не слыхивал! Они хоть и узкоглазые тоже, но разговаривают не по-татарски и половецкого языка не разумеют.

Беседу Якова и Моисея прервал татарский воин, который принёс им еду.

– Это что? – спросил Моисей, глядя на белые комочки, насыпанные горкой в деревянном корытце.

– Сушёный творог, – сказал Яков, видимо, уже привыкший к такой пище в плену, так как он сразу же принялся набивать себе рот.

Проголодавшемуся Моисею кушанье мунгалов показалось очень вкусным, хотя и пресным. Насытившись, Моисей прилёг отдохнуть и не заметил, как заснул.

Моисей проспал беспробудно остаток дня и всю ночь. Он, наверно, спал бы и дальше, если бы его не разбудил рыжеволосый толмач, поведавший ему, что на него желает посмотреть великий Чингизид Бури.

– Ступай с Богом, младень, – напутствовал Яков Моисея. – Главное, не теряй головы. Да раболепствуй побольше, нехристи это любят!

Моисей выбрался из тёмной юрты и невольно зажмурился от яркого солнца и ослепительно-белого снега.

Сопровождаемый толмачом и тремя татарскими воинами, Моисей прошёл через весь стан к огромной белой юрте, возле которой стояли на привязи два десятка осёдланных разномастных лошадей. У входа в юрту стояли несколько мунгалов в железных панцирях и шлемах, с саблями и короткими копьями.

Рыжий толмач что-то долго объяснял начальнику стражи, широкоплечему татарину в блестящих доспехах, со шрамом через всё лицо. Из-за шрама казалось, что узкие глаза начальника стражи расположены не на одном уровне и глядят как будто в разные стороны.

Слушая, что говорит ему толмач, татарин со шрамом свирепо зыркал на Моисея, хмуря густые чёрные брови. Наконец он повелел одному из своих воинов оповестить хана, что к нему привели пленника.

С замирающим сердцем Моисей прошёл мимо татарской стражи и, нагнув голову в низком дверном проёме, следом за толмачом очутился в ханской юрте.

Внутреннее убранство ханской юрты ничем не отличалось от убранства юрты темника Дегая. Войлочное жилище хана было лишь гораздо просторнее, и кровля его была намного выше.

Моисей увидел на возвышении за очагом троих знатных мунгалов в цветастых шёлковых халатах. Мунгалы сидели по-половецки, поджав ноги калачиком. Все трое были молоды, безусы и безбороды, их чёрные блестящие волосы были уложены в замысловатые причёски с воткнутыми в них тонкими палочками из белого дерева. У одного, самого молодого, его длинные волосы были просто стянуты на макушке и пышным хвостом ниспадали ему на спину.

В руках знатные мунгалы держали круглые чаши без ножек, лениво потягивая из них какой-то напиток. Их неторопливая беседа сразу же прервалась, когда перед ними предстал Моисей.

Моисей низко поклонился знатным мунгалам. Он решил, что это сыновья хана Бури, а его самого в юрте нет.

Каково же было удивление Моисея, когда толмач сказал ему, что перед ним на белой кошме восседают: хан Бури, правнук Потрясателя Вселенной, хан Урянх-Кадан, внук Потрясателя Вселенной, и хан Кюлькан, самый младший из сыновей Потрясателя Вселенной. Им оказался юноша, волосы которого были стянуты бечёвкой на макушке.

Хан Бури восседал посерёдке и выглядел важным и невозмутимым. Его широкое скуластое лицо с густыми, почти сросшимися на переносье бровями и круглыми щеками можно было бы назвать добродушным, если бы не его пристальный изучающий взгляд. Справа от Бури сидел Урянх-Кадан. Он был статен и крепок, на вид моложе Бури. У него было узкое лицо, с сильно выступающей нижней челюстью.

Слева от Бури сидел Кюлькан. Черты его лица отличались правильностью, красивый тонкий нос придавал ему немалую толику благородства, как и красиво очерченные уста. Кюлькан был более светлокож по сравнению с двумя другими Чингизидами, а его глаза имели не столь узкий разрез.

Бури первым заговорил с Моисеем.

– Ты русич? – спросил Бури у пленника.

– Нет, – ответил тот. – Я – иудей.

– Почему же ты служишь русскому князю?

– Так пожелал мой отец, – молвил на это Моисей. – Нужда вынудила мою семью перебраться из Волжской Булгарии на Русь.

– Вступай в наше войско, иудей, – сказал Урянх-Кадан. – Скоро мы повернём наших коней на Русь. Если ты будешь храбр, то сможешь обогатиться. Храбрецам у нас полагается немалая награда: лошади, золото, юные невольницы…

– Я готов вступить в ваше войско, – пробормотал Моисей, – но боюсь стать обузой. Я не умею так ловко ездить верхом, как это делают ваши воины.

Урянх-Кадан и Кюлькан заулыбались, когда рыжий толмач перевёл им слова Моисея. Лишь Бури по-прежнему оставался невозмутим.

– Наши воины обучат тебя всему, что умеют сами, иудей, – промолвил Урянх-Кадан. – Если ты помимо храбрости проявишь смекалку, то сможешь стать военачальником. Наш повелитель Бату-хан жалует почестями всех, кто верно служит ему.

Затем Урянх-Кадан и Кюлькан стали расспрашивать у Моисея, далеко ли от Рязани до Суздаля и Владимира? Сколь длинен путь от Владимира до Новгорода? Какие племена живут за Новгородом?..

Моисей отвечал на все вопросы столь подробно, как мог. Судя по лицам молодых ханов, они были довольны ответами Моисея. Особенно их порадовало то, что на Руси много богатых и многолюдных городов.

Вернувшись обратно в тесную юрту, Моисей стал делиться своими впечатлениями с Яковом.

– Видел я троих ханов. – Моисей перечислил их имена. – Так они все совсем ещё молодые, чуть постарше меня. Интересно, каков из себя Бату-хан?

– Чуть постарше хана Бури, – промолвил Яков. – Видел я его как-то раз.

– Неужто у мунгалов войском такие молодые ханы верховодят? – удивился Моисей.

– Не скажи! – усмехнулся Яков. – У мунгалов имеются и седые воеводы, такие как Субудай. Без них Бату-хан и шагу ступить не может. Они-то все битвы и выигрывают, поскольку набрались опыта, воюя ещё под стягами Чингис-хана.

– А где становище Бату-хана? – шёпотом спросил Моисей.

– Отсюда недалече, – ответил Яков, кивнув куда-то на юг. – С Бату-ханом находятся главные силы мунгалов. Бури, Урянх-Кадан и Кюлькан возглавляют головной отряд.

Глава двенадцатая. Батыевы послы

Моисея хватились на третий день. Юрий Игоревич отправил в Нузу другого гонца, который вернулся в Рязань вместе с воеводой Воинегом. На расспросы князя Воинег поведал, что Моисей в пограничном городке не появлялся.

Юрий Игоревич отругал гридничего:

– Загулял твой гридень! Сыскать его немедля и в поруб посадить!

Однако поиски ни к чему не привели. Стало известно, что Моисей по пути в Нузу заезжал к родителям в Ольгов. Надолго он там не задержался и в тот же день поскакал дальше, нашлись свидетели этого. Расширив круг поисков, люди Юрия Игоревича обшарили все деревни вокруг Ольгова по обоим берегам Оки и по её притокам. Наведались они и в село Купавна. Местный торговец льном сознался, что ночевал у него княжеский гридень дней пять тому назад, описав при этом своего случайного гостя.

– Куда этот гридень подался? – допытывались княжеские челядинцы.

– В Нузу он искал дорогу, – сказал торговец. – Заплутал он малость. Я подсказал ему, как вернее добраться до Нузы.

Княжеские люди проехали по всем дорогам, ведущим к Нузе, обшарили берега реки Пары. Если Моисея убили лихие люди, полагали следопыты, то тело гридня нужно искать где-нибудь в реке или в придорожных кустах. Однако все поиски завершились ничем.

На десятый день Юрий Игоревич повелел поиски прекратить. Саломее так и сказали, что сгинул её брат незнамо где.

Саломея поплакала вечером в одиночестве, коря себя за то, что не дала Моисею денег. Она решила, что Моисей исполнил-таки свою угрозу и бросился в омут головой, а может, как-то иначе жизни себя лишил.

Повидавшись с отцом и матерью, Саломея рассказала им всё, что знала о проигрыше Моисея в кости и об отчаянии его. Старый Пейсах отнёсся к услышанному на удивление спокойно, он даже сказал:

– Никогда бы не подумал, что у моего слабовольного сыночка хватит мужества лишить себя жизни. Это единственный достойный поступок, совершённый Моисеем по собственной воле. Упокой, Боже, душу его!

Супруга Пейсаха лила горькие слёзы. Она любила своего единственного сына, не замечая в нём безволия и прочих недостатков.

– Что, скупец, сберёг свои гривны! – укоряла мужа Шейна. – Богатство выше родного чада оценил. Таким, как ты, детей вообще иметь нельзя!

Саломея уехала от родителей, чувствуя, что невольно посеяла меж ними семена вражды и неприязни.

Между тем жизнь самой Саломеи в доме боярина Бронислава становилась всё мучительнее и нестерпимее. Супруг взял себе за привычку постоянно унижать Саломею, давал волю рукам и даже за плеть брался, когда бывал во хмелю. При этом Бронислав зло приговаривал, что выбьет из Саломеи её непокорность. Всем в окружении Бронислава было ясно, что боярин таким образом мстит Саломее за её тайную связь с младшим сыном рязанского князя.

Однажды Бронислав так сильно избил Саломею, что она три дня пролежала, не вставая. Едва оправившись от побоев, Саломея бесследно исчезла из терема. Боярские слуги искали её по всей Рязани, но не нашли. Дружинники Бронислава наведались в Ольгов, всё перевернули в доме Пейсаха, но и там Саломеи не оказалось.

«Не иначе, у Давыда Юрьевича нашла прибежище, распутница! – негодовал Бронислав. – Наверняка к нему подалась, змеюка! Куда же ещё?»

Ворваться в Ольгов с дознанием Бронислав не посмел, понимая, что у Давыда Юрьевича дружинников больше, чем у него, а посему получит он там достойный отпор. Может и голову сложить на этом деле, ибо князь Давыд хоть и молод, но мечом владеет отменно.

«Сначала нужно Юрия Игоревича к себе расположить, а уж опосля за Давыда браться», – решил Бронислав и отправился в терем к рязанскому князю.

Юрий Игоревич, едва выслушав Бронислава, досадливо отмахнулся:

– Не до тебя мне, боярин. Вчера в Нузе объявились послы татарского хана Батыги. Требует Батыга нашей покорности и дани великой. Коль не покоримся мы добровольно, то Батыга грозит спалить огнём все наши города и сёла. А ты мне про жёнку свою сбежавшую толкуешь. Ступай, боярин, ищи её сам!

Бронислав, ошарашенный таким известием, осмелился спросить:

– Что делать-то, княже? В вечевой колокол ударить иль гонцов послать к суздальскому князю?

– Гонцы уже посланы, – хмуро промолвил Юрий Игоревич, – а народ тревожить, думаю, пока рано. Хочу я сначала с ближними князьями переведаться. Я уже послал людей в Муром, Ижеславль, Белгород и Пронск. Послал и за Романом Ингваревичем в Коломну. Покумекаем все вместе, что да как, а там, глядишь, и подмога из Суздаля подойдёт.

– Скоренько ты, княже, действуешь, – заметил Бронислав. – Без думы боярской сам всё обмыслил и гонцов разослал.

В голосе Бронислава Юрию Игоревичу почудился упрёк.

– По-твоему, не прав я, боярин? – Юрий Игоревич в упор посмотрел в лицо Брониславу. – Думаешь, хан татарский ждать будет, покуда бояре наши соберутся и головы свои чесать станут. Не выстоять нам одним против татар, это и без думы боярской понятно.

– Разве я осуждаю тебя, княже, – пробормотал Бронислав. – Я лишь подивился расторопности твоей, вот и всё. Полагаю, слова и дела твои верные. Я и сам готов пойти за тобой по первому твоему зову, видит Бог.

– Тогда седлай коней, боярин, поедешь со мной в Нузу, – сказал Юрий Игоревич и дружески похлопал Бронислава по плечу. – Воевода Воинег придержал там послов Батыевых, хочу поглядеть на них.