Владимир Храбрый

Глава первая. Мор

Был год 1364-й…

В ту пору летописец записал в своём труде: «Увы, увы!.. Опять пришла беда на Русскую землю, новый страшный мор обрушился на города и веси. Началось сие бедствие в Муроме и Нижнем Новгороде. В то же лето моровое поветрие перекинулось к Плещееву озеру и ко всем поволжским городам. Люди умирали во множестве и в Ростове, и в Твери, и в Рязани, и во Владимире… В Москве каждый день погребали до ста пятидесяти душ. От сего мора обезлюдели Переяславль-Залесский, Дмитров, Суздаль, Стародуб… И бысть скорбь по всей земле Русской, ибо деревни опустели, поля травою заросли, многие доселе людные места обратились в пустоши. Тяжко и горестно излагать о сём, бывала ли где-либо столь жуткая напасть?..»

…В Москве траурно гудят колокола. Возле белокаменного Архангельского собора, устремившего в хмурое декабрьское небо золочёные кресты и купола, толпится небогатый московский люд. Вся местная знать собралась под высокими гулкими сводами храма, люди стоят со скорбными лицами, с зажжёнными свечами в руках. Хор монахинь протяжно и заунывно оглашает тяжёлую давящую тишину пением заупокойной стихиры «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть…»

Идёт отпевание великой княгини Александры Васильевны, безвременно скончавшейся от тяжкого недуга.

Заупокойную литургию служит сам митрополит Алексей, семидесятилетний старец с длинной седой бородой. Усопшая княгиня при жизни пользовалась особым расположением митрополита Алексея, который удостоился столь высокого церковного сана благодаря стараниям её мужа – великого князя Ивана Красного. Супруг Александры Васильевны умер пять лет тому назад, и прах его ныне покоится в одном из боковых приделов Архангельского собора рядом с погребениями его отца и двух братьев.

После смерти Ивана Красного великим московским князем стал девятилетний Дмитрий Иванович, коему ныне исполнилось четырнадцать лет.

В толпе простонародья звучат негромкие голоса, люди делятся друг с другом невесёлыми новостями, топчась на месте и поёживаясь на холодном ветру.

– Слыхал, сосед? – молвит плечистый бородач в длинном овчинном тулупе, обращаясь к низкорослому мужичку в шубе из собачьих шкур, с высоким меховым колпаком на голове. – Купец Абросим помер вчерась повечеру.

– Да ну?! – изумлённо воскликнул мужичок в колпаке. – Он же был здоровенный детина!

– Истинно тебе говорю, – продолжил бородач, издав печальный вздох. – У него железа вспухла на шее, потом его в сильный жар бросило. Так он промаялся с утра до ночи, а на другой день его кровавый кашель стал мучить. Лекарь вечером пришёл к нему, а бедняга Абросим уже отдал Богу душу.

– Жена моя так же помирала, – вступил в разговор оружейник Онфим, известный своим мастерством всему московскому посаду. – Сначала у неё какая-то шишка появилась на бедре, затем ломота-огневица её скрутила. Два дня она, сердешная, в жару металась. Потом кровь у неё хлынула изо рта… – Онфим скорбно покачал головой в лохматой шапке. – Лекарь как увидел кровотечение, даже подходить к моей Авдотьице отказался. Иди, говорит, за священником, мол, я тут уже бессилен. Так жёнушка моя и скончалась спустя час после ухода лекаря.

– Боярские жёны говорят, что великая княгиня иначе помирала, – делилась слухами вездесущая торговка Арефия. Её голова была повязана тёмным траурным платком, поверх которого возвышалась тёмно-красная парчовая шапка с меховой опушкой. – Когда челядинки обмывали тело усопшей великой княгини, то они не увидели на нём ни красных пятен, ни распухших желёз. Хворала великая княгиня дней семь или восемь, причём не было у неё ни жара, ни кровавого кашля. Наоборот, сильный озноб её одолевал. Дело вроде бы на поправку пошло, но заснула однажды великая княгиня и не проснулась. – Арефия всхлипнула и осенила свой лоб крестным знамением.

Едва Арефия умолкла, как несколько человек заговорили разом, обсуждая признаки моровой язвы, вот уже полгода косившей народ в Москве и её окрестностях. Действительно, эта неведомая хворь, поражая людей, проявлялась по-разному. Кто-то из больных метался в сильном жару, а на кого-то наваливался озноб. У одних на теле выступали шишки и язвы, у других тело оставалось чистым. К кому-то смерть приходила вместе с кровавым кашлем, а иные умирали от судорог либо в сыром поту, либо в крупной дрожи.

Делясь впечатлениями от всего увиденного и услышанного, ремесленники и торговцы не забыли упомянуть и о том, что все лекари-иноземцы разбежались из Москвы, а местные врачеватели совершенно бессильны перед этим ужасным моровым поветрием.

– Князь Дмитрий запретил хоронить умерших от мора в стенах Москвы, всех покойников вывозят за город, – вставил каменщик Гурьян, опасливо понизив голос. – Однако ж прах своего младшего брата князь Дмитрий захоронил в усыпальнице Архангельского собора. Там же, как видно, будет погребена и мать князя Дмитрия.

– А нам-то что от этого? – пожал широкими плечами оружейник Онфим. – Нас, сермяжников, всё едино в сей собор не пускают. Туда вход открыт токмо князьям да боярам.

– Так ведь князья-бояре и по Москве шастают, вот в чём дело, – тем же опасливым голосом заметил сивоусый Гурьян. – Я считаю, привилегии могут быть лишь у живых, а мертвецам они ни к чему. Иначе эту страшную заразу нам будет не искоренить вовек!

Никто не возразил Гурьяну, никто не одобрил сказанное им. Толпа вдруг заволновалась и раздалась в стороны, образовав широкий проход.

По этому живому коридору к главным вратам Архангельского собора быстрым шагом прошествовали пятеро гридней в одинаковых тёмно-синих полушубках, в жёлтых сапогах и в голубых шапках, отороченных рыжим лисьим мехом. За гриднями проследовал юный отрок лет одиннадцати в бордовом атласном опашне, подбитом мехом, в красных сапожках с загнутыми носками, в красной княжеской шапке с собольей опушкой. За юным княжичем поспешала молодая статная женщина в длинном лиловом платье до пят, поверх которого была наброшена тёплая, расшитая узорами ферезея с длинными откидными рукавами. Голова женщины была укутана тёмным покрывалом и покрыта круглой бархатной шапочкой с опушкой из меха горностая.

– Кто это такие? – прошептал Гурьян, слегка толкнув локтем оружейника Онфима. – Не иначе, какая-то боярыня с сыном?

– Это княжич Владимир, двоюродный брат князя Дмитрия, – тихо ответил оружейник, наклонившись к самому уху Гурьяна. – За ним следом идёт его мать, вдовствующая княгиня Мария Ивановна. По завещанию Ивана Красного княжичу Владимиру достался в удел град Серпухов, что на Наре-реке. От Москвы до Серпухова вёрст восемьдесят, не меньше. Дороги нынче шибко снегом замело, потому, видать, княжич Владимир с матушкой и припозднились.

Гроб с телом почившей великой княгини был установлен на двух скамьях в среднем нефе храма напротив Царских врат. Покойница лежала с бледным открытым лицом, голова её была обращена к востоку, а ноги – в сторону алтаря. На аналое, слева от гроба с усопшей княгиней, стояла икона Богородицы в позолоченном окладе. Рядом на круглом бронзовом столике-кануне стояло большое серебряное блюдо с кутьёй, взваром из риса и пшеницы с изюмом. В эту густую поминальную кашу была воткнута горящая восковая свеча.

Хор монахинь уже пропел до конца заупокойные стихиры, когда княжич Владимир и его мать вошли в храм и, стараясь не топать сапогами, направились к одинокой фигуре молодого князя Дмитрия в длинном чёрном плаще, застывшего с поникшей головой в двух шагах от гроба.

Бояре, их жёны и дети, игумены и игуменьи, монахи и монахини, дружинники княжеские и боярские, вельможи из княжеской свиты и вся княжеская чадь столпились в боковых нефах, на хорах и в центральном нефе, между четырьмя массивными каменными столпами, на которых покоился огромный главный купол храма, расписанный изнутри звёздами и крылатыми ангелами. Бледный свет холодного декабрьского солнца проливался в узкие окна каменного центрального барабана, образуя над головами множества людей некое подобие таинственного сияния, пронизанного сладковатым ароматом ладана.

Дружинники, монахи и боярские жёны почтительно расступились, освободив узкий проход для княгини Марии Ивановны и её сына. Площадка перед Царскими вратами была обнесена невысоким ограждением из витых медных прутьев. Доступ на эту площадку, где был установлен гроб с телом великой княгини, на время заупокойной литургии был воспрещён всем, кроме князя Дмитрия, который стоял у изголовья почившей матери, то и дело утирая слёзы с глаз.

Имовитые бояре Вельяминовы, родные братья усопшей великой княгини, – их было четыре брата, – посторонились, не смея задержать княжича Владимира и его мать, видя их намерение занять место рядом с князем Дмитрием. Братьям Вельяминовым было ведомо, что князь Дмитрий ещё два дня тому назад послал гонца в Серпухов, с той поры нетерпеливо ожидая приезда двоюродного братца и его матери.

– Прости, брате, что с опозданием прибыл я на твой зов, – негромко проговорил княжич Владимир, обнявшись с Дмитрием. – Гонец твой угодил в метель, поэтому заплутал малость. Лишь вчера в полдень добрался он до Серпухова со скорбной вестью.

Дмитрий молча кивал головой, давая понять Владимиру, что он с пониманием относится к этому непредвиденному обстоятельству, а потому не сердится на него.

Княгиня Мария Ивановна прижала к себе Дмитрия, не сдерживая своих рыданий.

Юный русоголовый послушник в длинной серой рясе из свиты митрополита протянул зажжённые свечи княжичу Владимиру и его матери. Владимир взял свечу с печалью на челе, он выглядел уставшим после долгой езды верхом. Мария Ивановна роняла горькие слёзы, которые градом катились по её обветренным щекам; её рука, принявшая тонкую свечку, заметно дрожала.

Между тем митрополит Алексей громко и нараспев читал евангельские блаженства, чередуя их с краткими прошениями к Господу о милости к усопшей великой княгине. Толстую Библию держал перед митрополитом один из дьяконов, в то время как другой дьякон аккуратно переворачивал страницы.

После чтения евангельских блаженств митрополит Алексей прочёл чуть осипшим от долгого напряжения голосом особую молитву, именуемую разрешительной. Смысл этой молитвы в том, что ею священник как бы освобождает умершего от бывших на нём запрещений и епитимий за грехи, в которых он успел раскаяться. Эту заключительную молитву владыка Алексей прочёл, приблизившись к смертному одру усопшей великой княгини.

Едва митрополит умолк и отошёл к иконостасу, как все присутствующие на заупокойном молебне стали гасить свечи и длинной-длинной чередой потянулись ко гробу для прощания с почившей великой княгиней.

В толпе знати слышались женские горестные вздохи и рыдания. Мужчины подавленно молчали. Лишь боярин Михайло Угрин обронил со скорбью в голосе: «Ах, горе, горе! И трёх месяцев не минуло, как схоронил князь Дмитрий младшего брата. И вот выпала Дмитрию ещё более тяжкая стезя – родную мать погребать…»

На заупокойной трапезе по правую руку от Дмитрия восседали княжич Владимир и его мать, по левую руку от него сидела вдовствующая княгиня Мария Александровна, доводившаяся Дмитрию и Владимиру тёткой. Когда в Москве княжил Симеон Гордый, тогда Мария Александровна считалась великой княгиней, так как она являлась его женой. Симеон Гордый умер одиннадцать лет тому назад во время чумного поветрия, пришедшего в Москву вместе с купеческими караванами из Пскова и Новгорода. Тогда же умер и младший брат Симеона, Андрей Иванович, отец княжича Владимира.

Для княгини Марии Александровны тот чумной год оказался вдвойне горек, поскольку она потеряла не только мужа, но и двоих малолетних сыновей. Симеон Гордый скончался, оставив жену беременной. Родив очередного сына, уже будучи вдовой, Мария Александровна пестовала и лелеяла этого ребёнка, надеясь, что он со временем станет правителем, достойным славы своего грозного отца. Увы, надежды Марии Александровны рассыпались в прах, ибо последний отпрыск Симеона Гордого умер от болезни, не дожив и до трёх лет.

Вокняжившийся в Москве Иван Красный, средний брат Симеона Гордого, оказывал вдовствующей Марии Александровне почёт и уважение. По завещанию Симеона Гордого во владение Марии Александровны перешли города Можайск и Коломна, не считая тридцати сёл, разбросанных по берегам Москвы-реки.

Схоронив своего последнего сына, Мария Александровна осталась одинокой горлицей на сухой ветке, у пустого гнезда. Она добровольно уступила Ивану Красному град Коломну и все сёла вокруг него. Когда скончался Иван Красный, то Марии Александровне пришлось отказаться и от Можайска в пользу своего племянника Дмитрия, ставшего великим московским князем. Мария Александровна пошла на это под давлением братьев Вельяминовых, старший из которых, Василий Вельяминов, и по сей день состоит тысяцким в Москве, то есть возглавляет городское ополчение, являясь правой рукой князя Дмитрия.

Мария Александровна происходила из тверского великокняжеского рода, её отец, дядя и дед приняли в разные годы мученическую смерть в Орде. Соперничество между Москвой и Тверью за преобладающее главенство на Руси тянется много-много лет. Было время, когда Тверь была богаче и сильнее Москвы. Однако, начиная с правления Ивана Калиты, Москва заняла первенствующее положение среди русских княжеств. Иван Калита был хитёр и изворотлив, он часто ездил в Орду, задабривая своей угодливостью и дарами хана Узбека. При Калите татары разорили только Тверь, но не тронули прочие русские города. После того ужасного погрома Тверь до сих пор не может оправиться, хотя прошло уже почти сорок лет. Давно отошли в мир иной Иван Калита и хан Узбек… Нет в живых уже и сыновей Узбековых. И сыновья Ивана Калиты тоже умерли один за другим. Прибрал злой рок и внуков Ивана Калиты, скосила их чума и моровая язва. Из всего мужского Калитина рода в живых оставались покуда четырнадцатилетний Дмитрий, сын Ивана Красного, и одиннадцатилетний Владимир, сын Андрея Ивановича.

В разгар тризны в гриднице появились трое дружинников, одетых по-дорожному, они привели коротконогого, довольно тучного вельможу с чёрными волосами до плеч, с прямым благородным носом, с большими красивыми глазами, тёмными, как маслины. Вельможа был одет во фряжские одежды из добротного гентского сукна. На нём была чёрная куртка-котарди, напоминавшая рыцарскую «рубашку», надеваемую под доспехи. Рукава у этой куртки были лишь до локтя, причём их обшлага свисали почти до колен. Эти обшлага назывались «языками», поскольку изнутри они были красного цвета. Из-под куртки торчал нижний край замшевого жакета, к которому крепились завязками на бёдрах облегающие штаны из мягкой шерстяной ткани. Такой жакет фряги и франки называют жипоном. На ногах у вельможи были подбитые мехом полусапоги с загнутыми голенищами и очень узким носком.

– Вот, княже, – один из гридней грубо толкнул в спину черноволосого коротышку, так что тот упал на колени, – мы настигли его на Коломенской дороге. Он едва не улизнул за Оку, в земли Рязанского княжества.

– Это было при нём, – добавил другой дружинник, положив на стол перед князем Дмитрием кинжал в ножнах, кожаный кошель с деньгами, образок с ликом Богородицы, две пары перчаток, круглое бронзовое зеркало на тонкой ручке и небольшой ларец из красного дерева.

Всё это гридень вынул из холщового мешка.

Третий дружинник молча швырнул на пол рукавицы, парчовую круглую шапку с длинным белым пером и фиолетовую мантию с рукавами, подбитую беличьим мехом. Это всё было снято с пленника в теремных сенях.

– Ну, здравствуй, мэтр Джакомо! – промолвил князь Дмитрий посреди воцарившейся тишины. – Куда же ты поспешал в такую пургу? Неужели к рязанскому князю Олегу восхотел переметнуться? Али мало я тебе платил за твоё лекарское искусство? А может, ты обиду на меня затаил? Отвечай честь по чести!

Джакомо с кряхтеньем поднялся с колен и, отвесив поклон, промолвил:

– Прости, княже. Совестно мне стало глядеть тебе в очи, ибо чёрная смерть гуляет по Москве, а я не в силах справиться с этой бедой. Вот я и решил…

– Сбежать от меня ко князю Олегу Рязанскому. Так? – вставил Дмитрий, холодно взирая на лекаря.

– Нет, княже, в Рязани я не собирался задерживаться, ведь там тоже мор свирепствует, – ответил Джакомо. – Я хотел добраться до Крыма Донским степным шляхом. По слухам, там нет никакого чёрного мора.

Лекарь-фряг хорошо говорил по-русски, хотя в его речи был заметен иноземный акцент.

– Мэтр Джакомо, ты лечил от тяжкого недуга моего младшего брата и не вылечил, – суровым голосом произнёс Дмитрий. – Потом ты взялся врачевать мою больную мать, которую в конце концов тоже пришлось отпевать и погребать. Взяв с меня немалые деньги, ты всё же не спас от смерти ни мою мать, ни моего брата Ивана. Мало того, ты ещё и решился сбежать из Москвы с деньгами, заработанными на чужой беде. – Дмитрий поднялся со стула и продолжил, повысив голос: – Я подозреваю, мэтр Джакомо, что ты, скорее всего, не лекарь, а шарлатан. За своё шарлатанство ты заплатишь сполна! Эй, стража, схватить этого негодяя! – Дмитрий ткнул пальцем в побледневшего толстяка Джакомо. – Сей же час уложить его в гроб и живьём закопать в землю!

Плечистые гридни схватили Джакомо за руки и поволокли его к выходу из гридницы. Бедный лекарь упирался и со слезами в голосе умолял князя Дмитрия о пощаде, в сильнейшем волнении перемежая русскую речь с итальянскими словами. Джакомо был родом из Генуи.

Князь Дмитрий остался глух к этим мольбам.

Гридни выволокли Джакомо из пиршественного зала, и вскоре его жалобные вопли затерялись в теремных переходах.

Знатные гости, сидящие за длинными столами, молча переглядывались между собой, по лицам старших дружинников и боярских жён было видно, что никто из них не ожидал от юного московского князя такой жестокости. Всем было ведомо, как сильно любил свою мать князь Дмитрий, как безутешно он горевал, потеряв её навсегда, поэтому никто из бояр не осмелился вступиться за лекаря Джакомо.

Глава вторая. Клятва

На другой день с утра Владимир пришёл в покои своего двоюродного брата и застал его в рассерженном состоянии.

– Что случилось, брат? – несмело спросил Владимир, присев на скамью у окна, стеклянные квадратные ячейки которого были покрыты снаружи морозными ледяными узорами.

Дмитрий метался по просторной светлице, опрокидывая стулья и в сердцах стуча кулаком по массивным дубовым столбам, поддерживавшим балки потолочных перекрытий.

– Тебе же ведомо, братец, что я вчера осудил на смерть лекаря Джакомо. – Дмитрий замер на месте, обернувшись к Владимиру. – Так вот, нынче утром я узнаю от челядинцев, что негодяй Джакомо жив-здоров! Этого горе-лекаря укрыл в своём тереме мой дядя Василий Вельяминов, презрев мой приказ! Каково, а? – По устам Дмитрия промелькнула гневная усмешка. – Зарывается тысяцкий. Ох, зарывается! Ну, я ему сейчас растолкую, что к чему! Я уже послал к дядюшке слугу с повелением немедля явиться ко мне.

– Остерегись, брат, ссориться с тысяцким Вельяминовым, ведь он тебе родня и опора трону твоему, – предостерёг Владимир Дмитрия. – Плюнь ты на этого лекаришку! На кой он тебе сдался?..

– Нет-нет, – Дмитрий упрямо тряхнул густыми тёмно-русыми волосами, – тысяцкого нужно поставить на место, братец. Я – князь, внук Ивана Калиты! Все мои повеления должны выполняться неукоснительно! Я уже давно подметил, что тысяцкий слишком много власти себе взял. Пора урезонить дядюшку!

За дверью послышались чьи-то торопливые приближающиеся шаги.

Дмитрий поставил на ножки опрокинутый набок буковый стул с высокой резной спинкой, поспешно усевшись на него и нагнав на себя надменный вид.

Низкая дверь, скрипнув, отворилась. В светлицу вступил молодой челядинец в длинном тёплом зипуне и войлочных поршнях, усыпанных снегом. Стащив с кудлатой русой головы заячий треух, слуга отвесил юному князю низкий поклон.

– Ну, где тысяцкий? – нетерпеливо бросил ему Дмитрий. – Видел ты его?

– Видел, господине, – глядя в пол, ответил челядинец. – Тысяцкий велел передать тебе, княже, что ему сейчас видеться с тобой недосуг. Дела его важные отвлекают.

– И когда же тысяцкий пожалует ко мне? – нахмурившись, поинтересовался Дмитрий.

– Он сказал, как освободится от дел, так сразу и поспешит к тебе, господине, – сказал челядинец, по-прежнему не смея поднять глаз.

– Ступай! – раздражённо бросил слуге Дмитрий.

Челядинец вновь поклонился и мигом исчез за дверью.

Дмитрий несколько секунд сидел, не двигаясь. На его лице застыла мина угрюмой задумчивости. Затем, стряхнув с себя оцепенение, Дмитрий взглянул на Владимира и с мрачной ухмылкой произнёс:

– Дядюшка-то мой по уши в делах! И дела-то у него такие важные, что в сравнении с ними моё повеление ему немедля прийти сюда – пустой звук!

Дабы отвлечь Дмитрия от мрачных мыслей, Владимир предложил ему сыграть с ним в тавлеи. Так на Руси назывались шахматы. Эта настольная игра была завезена на Русь арабскими и персидскими купцами ещё во времена княгини Ольги.

Дмитрий достал с полки шахматную доску, разделённую на чёрно-белые квадраты, и берестяную шкатулку с шахматными фигурками, искусно вырезанными из слоновой кости. Эти шахматы были некогда подарены Ивану Калите ордынским ханом Узбеком.

Расставляя на доске чёрные фигурки, доставшиеся ему по жребию, Дмитрий продолжал хмурить свои густые брови и нервно покусывать нижнюю губу. Его продолжала донимать досада, вызванная открытым неповиновением ему тысяцкого Василия Вельяминова.

Мастерству игры в тавлеи Дмитрия обучил митрополит Алексей, являвшийся его духовником и попечителем. Владимир научился играть в тавлеи благодаря послушнику Ларгию, приставленному к нему воспитателем. Ларгий преподавал Владимиру греческую и славянскую грамоту, учил его счёту, раскрывал перед ним основы древнегреческой философии и христианской морали. Ларгий был родом из Трапезунда, поэтому его родным языком был греческий. Путешествуя по свету, Ларгий однажды угодил в рабство к татарам. Из неволи его выкупил митрополит Алексей, случайно увидев его на невольничьем рынке в Сарае, столице Золотой Орды. С той поры Ларгий поселился в Москве, быстро освоив русский язык. Поначалу Ларгий состоял в дружине Ивана Красного, но спустя какое-то время он удалился в Богоявленский монастырь, увлёкшись переписыванием книг.

Митрополит Алексей опекал и княжича Владимира. Именно по настоянию владыки Алексея послушник Ларгий стал наставником Владимира, едва тому исполнилось шесть лет.

Обычно Дмитрий редко проигрывал, сражаясь в тавлеи даже с опытными взрослыми игроками. Однако на этот раз Дмитрий никак не мог сосредоточиться, поэтому он сначала потерял двух «пешцев» и «всадника», а затем и вовсе проморгал самую сильную фигуру – «воеводу».

Владимир же уверенно двигал по чёрно-белым клеткам доски свои белые фигуры, создавая всё более явную угрозу для чёрного «князя». Владимир то и дело объявлял шах, вклинившись своими «всадниками» и «лучниками» в расстроенные порядки чёрных фигур. Уйдя в глухую защиту, совершенно ему не свойственную, Дмитрий так и не сумел выправить положение. Его чёрный «князь» метался по доске, уворачиваясь от грозного белого «воеводы» и белых «всадников».

Наконец Владимир сделал решающий ход в этой партии, громко объявив:

– Извини, брат, но сия битва окончена. Мат!

– Вижу, – угрюмо пробурчал Дмитрий и сильным щелчком сбил с доски своего чёрного «князя». – Повезло тебе, братец, что я зазевался в самом начале.

– Может, ещё сразимся, брат? – сказал Владимир, не скрывая своего удовольствия от столь быстрой победы.

– Давай, – без колебаний ответил Дмитрий, – но теперь «белое воинство», чур, моё.

– Конечно, твоё, – согласился Владимир. – Так и по правилам игры должно быть.

Братья принялись заново выстраивать костяные фигурки на шахматной доске.

Едва Дмитрий успел сделать первый ход, как в светлицу ввалился Федька Свибл, сын боярина Андрея Кропотки. Федька был на год моложе Дмитрия и входил в круг его ближайших друзей. Поскольку Федька с малолетства заметно пришепётывал, поэтому к нему и прилепилось прозвище Свибл, то есть «шепелявый».

Мать Федьки была восточных кровей, поэтому от неё ему передались тёмные вьющиеся волосы, смуглый цвет лица, густые чёрные брови и тёмно-карие, слегка зауженные глаза с длинными изогнутыми ресницами.

– Князьям-братьям моё почтение! – промолвил Федька, повесив на прибитые к стене оленьи рога свою шубу, подбитую лисьим мехом, и бобровую шапку.

У Федьки, пришедшего с мороза, щёки пылали ярким румянцем.

– Здравствуй, друже, – отозвался Дмитрий. – Чем порадуешь?

– Ныне дюже морозно, – сказал Федька, подсев к столу, за которым сидели Дмитрий и Владимир, – а это есть великое благо. Лекари молвят, что мороз всякую заразу убивает, стало быть, мор скоро пойдёт на убыль.