Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход

Глава 1

Иван, из детей боярских

Осень 1582 г. Тура-река

Всадники выскочили из-за холма быстро, и можно было бы сказать – внезапно, коли бы их давно уже не поджидали. В блестящих панцирях, в шлемах, с саблями и палашами. За спинами реяли гусиные перья на железных дугах.

– Ну, вот они, – усмехнувшись, молодой человек в шведских нагрудных латах водрузил на голову вытянутый кверху шлем, именуемый морионом, и, обернувшись, подмигнул стоявшему чуть позади воину в точно таком же шлеме и кирасе поверх порядком-таки замызганного камзола – зато с яркими разрезными рукавами, мечтой любого щеголя!

– Да, вижу, – кивнув, с грубоватым акцентом отозвался щеголь по-русски. – Все, как ты говорил, Иоганн! Доннерветтер! Они все же поверили!

Иоанн – или уж лучше сказать – Иван – скривил губы:

– Поверили. А кто бы не поверил? Лишь бы парня нашего не замучили.

– Не успеют.

Поежившись, Иван глянул на сидевших в засаде людей – русских и наемников-немцев, впрочем, кроме собственно немцев, как, к примеру, щеголь Ганс Штраубе из Мекленбурга, кого здесь только не было!

Наемники – опытные рубаки, стрелки, да и свои – не хуже. Как на подбор парни – орлы! И что с того, что экипированы кто во что горазд – кто в добротном немецком панцире, кто в кованной из плоских колец байдане, кто в пластинчатом бахтерце, кто в доспехе посолиднее, из металлических, поверх кольчужной вязки, досок – колонтаре, кто… кто-то и вообще – в простой кольчужице. Часть – конные – какая же ватага без коней? – при палашах, при сабельках добрых, часть – пищальники, стрелки, даже три небольшие пушчонки имелись; пушкари, запалы в руках держа, искоса так на Ивана поглядывали: мол, не пора ли?

– Пусть поближе подъедут, – осадил пыл молодой атаман. – Ждем!

– Ждем так ждем, – положив наземь здоровенную, кованную железьем и утыканную гвоздями дубину – ослоп, – согласно промычал здоровенный бугай в стеганом ватном кафтане – тегиляе – иные латы по размеру никак не мог подобрать. – Можно и помолиться пока. Верно, отец Амвросий?

– Истинно глаголешь, Михеюшко! Молитва-то ни в каком деле не помеха, ага. Вот и царь Савл как-то в походе…

– Тсс, отче! – повернув голову, Иван шутливо погрозил священнику пальцем. – Молитеся, но начеку будьте! А про царя Савла ты нам вечерком, у костра, расскажешь.

– Могу еще и про царицу Савскую, – улыбнулся отец Амвросий.

Священник был собою видный – молодой, но не слишком – тридцать три года недавно исполнилось – высок, с пронзительным взглядом синих очей, из породы тех людей, что готовы были нести слово Божие куда угодно, не спрашивая на то разрешения ни у кого, кроме как у своего сердца и самого Господа. Широкие плечи, светло-русая борода, такого же цвета и волосы гривой… Отец Амвросий, кроме всего прочего, еще отменно стрелял из пищали, мог и из кулеврины, из пушки пальнуть, и силен был не менее – ну, может, все же чуть менее – нежели бугаинушка Михейко, коего за оружие любимое так вот – Ослопом – и прозвали.

Поднимая придорожную пыль, латные гусары наметом неслись к деревне, беленые домики которой виднелись невдалеке, за буковой рощицей и пожней. Близ деревни протекала неширокая, заросшая камышом и красноталом река, сверкавшая на утреннем, недавно взошедшем солнышке изогнутой татарскою саблей.

Приставив к левому глазу подзорную трубу, захваченную еще где-то под Ревелем, Иван внимательно вглядывался во всадников.

– Нашего-то Афоньки там нет? – подойдя ближе, шепотом поинтересовался Ослоп.

– Цыц, Михейко! – молодой атаман резко осадил своего не в меру нетерпеливого сотоварища. – Неужто они в налет его с собою прихватят? Думаю, позади он… с телегами… Ага! – Иван вдруг улыбнулся. – А вот и они!

Эта появившаяся на миг улыбка – довольная и слегка лукавая – резко изменила лицо молодого человека: до того хмурое, оно вдруг посветлело, словно бы помолодело даже. Высок, статен Иван, локоны темно-русые, усики щегольские с бородкою – на немецкий манер, как у наемников принято, глаза светло-серые, а когда недоволен – с оттенками грозовой тучи! Красив, красив был молодой атаман Иван, Егоров сын, Еремеев, из тех Еремеевых, детей боярских, что владели когда-то землицами в бывшей Обонежской новгородской пятине, правда, от землиц тех давно уж одно воспоминанье осталось, да и родители преставились лет уж как семь – с тех пор и искал Иван свое счастье, благо для молодого человека, решительного и умелого воина (спасибо покойному батюшке, Егору Ивановичу, научил ратному делу!), времена наступили весьма благодатные – великий государь царь Иван Васильевич с кем только нынче не воевал! И с поляками, и с литвой, и со шведами, и с татарами, и… Даже вон гусары эти, не угорские ли?

Про то и Михейко Ослоп спросил, не выдержал бугаинушка любопытный.

– Что, господине, вояки-то – угорские?

– С чего ты так решил? – повел плечом Иван.

Бугай шмыгнул носом:

– Так, слыхивали мы про гусаров, как же!

– Может, и угорские, – шепотом, как бы для себя, пробормотал молодой атаман. – А, может, и поляки. Князь угорский, Стефан Баторий из Семиградья, давно же в королях польских. С тех пор, как поляки с литвой заодно стали.

– Речь Посполитая называется, – не преминул пояснить отец Амвросий. – Что в переводе с латыни значит…

– Ага!!! – снова вскрикнул Иван. – Вижу! Вижу Афоню! На, отче, глянь сам… И ты, Ганс, посмотри. Думаем живо: как парня отбивать будем?

Вот за то – не только за удачливость – атамана Егорова и любили! Всегда у опытных людей совета спрашивал, однако решение принимал сам – очень быстро и почти всегда – верно.

– Мы с тобой, капитан, конный бой у деревни завяжем, – Ганс Штраубе задумчиво почесал длинный нос. – А отец Амвросий со своими – к телегам.

– И я так думаю, – ухмыльнулся в кулак Иван.

Капитан… так называли его немцы, хотя до роты людей в отряде не хватало – всего-то четыре дюжины человек, с полсотни не будет, вот и пришлось нынче позвать на помощь немцев – те рядом были, одно дело под Могилевом делали – колошматили литовцев с поляками, как могли, во славу грозного государя Ивана Васильевича! Штраубе до того еще и на море успел повоевать, как он сам выражался со смехом: пиратствовал – под началом царского адмирала датчанина Карстена Роде, коему Иван Васильевич самолично каперский патент жаловал. Жаль, ненадолго морских дел хватило.

– Отче, Ослоп, и вы все – остаетесь здесь, ждете обоза, – отдав подзорную трубу подскочившему молодому парню, распорядился молодой атаман. – Как появится, нападайте сразу. Ганс! Бери своих – и за мной.

– Капитан! – немец почему-то не спешил исполнять приказание.

– Что такое?

Иван уже собрался прыгнуть в седло, но, обернувшись, глянул на мекленбуржца столь грозно, что кого-нибудь иного такой взгляд неминуемо привел бы в замешательство… кого-нибудь иного, только не немца!

– Там, впереди, в золоченых латах, думаю – их командир. – тихо промолвил Ганс. – Ты бы, капитан, его из своей хитрой аркебузы…

– Понял тебя, – атаман улыбнулся, выхватив из притороченного к луке седла особого саадака небольшую пищалицу – как выразился Штраубе – «аркебузу». Хитрую! Значительно меньше и легче мушкета, с колесцовым – не с фитильным! – замком, капризным, но от мокрой погоды почти независящим, «пищалица», однако, вовсе не поэтому именовалась «хитрой», а потому, что имела внутри ствола нарезы винтом, от чего пуля в полете закручивалась и куда как метко била. Такие пищали – довольно редкие – именовали еще «винтовальными», делать ее было трудно и нудно, да и заряжать – так же, вчетверо больше времени, нежели обычный мушкет-пищаль, однако – выстрел… Выстрел того стоил!

Вот как сейчас…

Зарядив пищалицу, Иван пристроил приклад к плечу, положив граненый ствол на ветку… гусары как раз появились напротив балки, где сидели в засаде атамановы люди и немцы. Впереди, в золоченом панцире, несся красавец-усач, польский или мадьярский пан. Деревня, куда «летели» всадники, уже казалась рядом, и усатый, обернувшись, в нетерпении выхватил из ножен саблю. Ах, как красиво отразилось в клинке солнце! Со всей польской доблестью, с гонором, с угрозой!

Усач на всем скаку что-то крикнул своим, ухмыльнулся…

Едва слышно щелкнула пружинка. Закрутилось, высекая искры, колесико в аркебузном замке… Грянул выстрел.

Нелепо взмахнув руками, гусар вылетел из седла, словно вдруг столкнулся с какой-то невидимой и чрезвычайно прочной, вдруг повисшей в утреннем воздухе, нитью.

И тотчас грянул залп – немецкие мушкеты, пищали… Впустую конечно же – для устрашения больше. Слишком уж далеко, да и цель – рассыпная, несущаяся… попади – попробуй.

– За мной!

Бросив пищаль оруженосцу, молодой атаман птицей взлетел в седло, выхватил саблю:

– За мной, парни! Постоим за землю русскую!

Выскочив из балки, смешанная русско-немецкая конница Ивана Еремеева понеслась через луг на гусар! Те явно ничего подобного не ожидали – еще бы! – «переветчик» Афонька им совсем другое плел. Мол, деревенька зажиточная, воинских людей в ней нету… Выманили охранную сотню короля Стефана! Выманили! Теперь дело за малым – разбить.

Летели из-под копыт коней ромашки пополам с клевером; жаворонки и прочие мелкие пичуги, вспархивая, с жалобными криками кружили в синем прозрачном небе, сверкало в глаза гусарам яростное июльское солнце.

Это Иван так рассчитал – чтоб сверкало. Вражинам-то сейчас и свернуть некуда – с обоих краев по лугу – балки, овражки – не обойти.

– Ур-а-а-а-а!!!! За царя-батюшку-у-у, за Родину-у-у-у!!!

Две рати схлестнулись. Зазвенели сабли. Поднявшись на дыбы, ржали кони, и первая кровь – дымящаяся, тягучая, красная – тяжелыми каплями оросила луговую траву.

Ах, с какой яростью щурил глаза гусар! Как стискивал губы – вот-вот прокусит, а иногда – ругался. Он оказался опытным рубакой, этот поляк или мадьяр… Ловко отбив удар, повернул саблю плашмя, норовя поразить врага в шею. Иван быстро подставил клинок, противно заскрежетала сталь, уж тут – кто кого! Глаза противников налились кровью, взбугрились мускулы… Гусар вдруг резко дернул коня влево – сабля его, скользнув по клинку атамана, ударила в грудь… Если бы не латы! Даже кольчуга – и та вряд ли спасла бы!

Впрочем, молодой атаман сейчас вовсе не думал о близкой смерти – сабли снова схлестнулись, застыли на миг… И тут Иван поступил хитро – перенес весь тяжесть удара не на клинок, а на рукоять сабли, и ударил – тяжелым золоченым эфесом! – прямо противнику в глаз! Ошеломленный гусар пошатнулся… вот тогда и настала очередь клинка!

Проводив быстрым взглядом упавшего в траву врага, атаман осмотрелся, мысленно отмечая поверженных поляков, и довольно отсалютовал саблей подъехавшему к нему немцу.

– А ведь бегут, сволочи! – указав палашом на бросившихся прочь всадников, ухмыльнулся тот. – Доннерветтер! Остальных мы…

– Вижу, – спокойно отозвался Иван.

– Так мы теперь на помощь…

– Нет! Мне не нравятся всадники. Те, что уходят… – атаман прищурился. – Слишком уж быстро… и не толпой… Ага! Что я говорил – разворачиваются! У них луки! Мадьяры – добрые стрелки. А ну, все с коней! – взмахнув окровавленной саблей, распорядился Еремеев. – Наземь я сказал, наземь! В траву…

– А если…

– А если поскачут – успеем в седла.

Пара из выпущенных мадьярами стрел, со свистом пронзив небо, уже нашли себе жертвы – двое всадников Ивана упали, остальные спешились, залегли…

– Ну, вот, – спрыгнув с седла, улыбнулся Иван. – Так-то лучше бу…

Что-то просвистело, пропело… и с необычайной силою ударив в правый висок, погасило солнце.

Молодой атаман повалился в траву, что-то шепча губами… вспорхнул жаворонок, улетел…

– Ах, ты же боже мой! – вскочив, Иван выскочил из шатра, держась за правый висок… за белесый шрам около самого глаза.

– Что, господине, опять? – несший у костра «малую сторожу» послушник Афоня – тощий и нескладный малый лет пятнадцати с узким смуглым лицом и длинными сальными – то ли каштановыми, то ли пегими – волосами, понятливо потряс головой. – Молиться, молиться надоть.

– Ты еще меня поучи, – присаживаясь к костру, Иван почесал шрам. – Будто не знаю. Все время молюсь… и все время – снится. Вот тот самый миг, когда…

– Знаю, – невежливо ухмыльнулся послушник. – Когда мы поляков да мадьяр уложили. Три деревни от них спасли – шутка ли! Успели ведь уйти мужичишки. Со женами, со дитяти… Верно, по сей день за нас молятся.

Юноша набожно перекрестился и наскоро зашептал молитву.

Помолился и Иван – жив-то тогда остался лишь Божьим соизволением! Угоди стрела на полпальца левее – не сидел бы сейчас тут, у костра, на лесистом берегу неширокой Туры-речки, что далеко-далеко за горами – за Камнем. Вниз по реке – если проводнику-вогуличу верить – день-два пути – крепость Чинги-Тура – там враги, татары «сибирского салтана» Кучума, с коим верховный воевода-атаман Ермак Тимофеевич ныне воюет, волею православнейшего царя Ивана Васильевича… Хотя нет. Скорей уж – волею прижимистых купчин Строгановых. Их воля, их струги, их боевой припас, и многие люди – их. Окромя казаков Ермака и сотни Ивана, еще и другие служилые Строгановых есть – татары, немцы, даже вот вогуличи, из коих иные и Кучуму служат.

А немцы – это хорошо, вояки добрые, среди них Иван дружка старого встретил – Ганса Штраубе из Мекленбурга, и вот, в свой отряд надумал сманить. Именно так – в свой! Хоть Ермак Тимофеевич да воеводы его казацкие – Матвей Мещеряк, Яков Михайлов, Иван Кольцо – главные, одначе с Еремеевым Иваном сам Семен Аникеевич, да Максим Яковлевич, да Никита Григорьевич Строгановы лично особый договор заключили – мол, слухи от вогуличей про северную Золотую Бабу давно ходят, так что, ежели что, может Иван со своей сотней своим путем – за «бабой» – пойти, в том нет никакого Ермаку Тимофеевичу унижения. Просто решили так Строгановы. Те, кто вообще всё здесь решал.

– Ах ты, Господи, спаси, упаси, Господи, – помолившись, принялся приговаривать Афоня, так за свои присловья и прозванный – Афоня Спаси Господи.

– Самого Кучума, вогуличи говорят, нынче в крепости нет… А где-то поблизости мурза его, Маметкул-царевич, с войском огромным бродит.

– Найдем – разгромим, – почесывая шрам, рассеянно усмехнулся Еремеев. – Дело не в том, много ли мало людей в вёске – дело в настрое, в умении. Ну, и в оружьи еще. Но это – меньше.

– Как это, спаси Господи, меньше? – подбросив дровишек в огонь, хлопнул светлыми глазищами отрок. – У нас же и пищали, и пушки! Разве плохо?

– Хорошо, – Иван согласно кивнул и, зябко поежившись, протянул к костру руки. – Одначе и татары сибирские лучники неплохие.

– А что, господине атаман, лучше – пищаль или лук?

– Ну, это уж, Афонь, как посмотреть, – тихонько рассмеялся молодой человек. – Ты же сам воин опытный, понимать должен. Покуда пищаль заряжаешь, хороший лучник почти дюжину стрел выпустит – причем прицельно. Однако ежели из сотни стрел хоть одна доспешную цель поразит – так и то добре! Пищальная же пуля нигде, ни в доспехах, ни во щитах не застрянет, да и рикошетит редко – бьет наповал, так-то! А на полсотни саженей что с лука, что с самострела – только навесом бить. Хоть иногда и это важно, но все же прямой-то наводкой сподручнее! Да и по подвижной цели – стрела-то ведь небыстро летит, пуля – куда быстрее. Так что по мне в добром бою пищаль куда как сподручнее лука. Не обижайся, Афоня, но с пищалью и ты управишься, а с луком? Натянешь ли?

– У вогуличей наших как-то брал, тягивал… – отрок все же обиделся, сверкнул глазами…

– Ну-у-у, – со смехом протянул атаман. – Так у них охотничий. На белку. А насчет пищалей еще так скажу: добрая пуля на триста саженей убойно бьет, а один хороший залп иногда всю битву решает. С луками – не так. Понял, парень?

– Спаси Господи… понял.

Пригладив волосы, Иван посмотрел на черную реку, в которой отражались дергано пламя костра, тощая растущая луна и далекие желтые звезды. Где-то вдруг сыграла рыба – это ночью-то? Или на перекатах вода? Или… плывет кто-то? Татарский лазутчик?

Атаман почесал шрам и, повернув голову, негромко спросил:

– В немецких сторожах кто нынче?

– Лопоухий Ульрих, – тут же припомнил послушник. – И Генрих Рыжий. Оба пивохлебы, и от доброй бражицы не откажутся, но, спаси Господи, не сони, нет.

– Сам знаю, что не сони, – младшой воевода (так в войске Ермака официально титуловали Еремеева), хмыкнул в кулак и задумался, по привычке почесывая шрам. Опять тот день вспомнился…

Иван очнулся в чьей-то избе, в избе отнюдь не бедной, как машинально отметил для себя раненый, поглядывая на изразцовую, топившуюся по-белому печь и иноземную – польскую или немецкую, а то и фрязинскую – мебель: резной кабинет, комодики, затейливые колченогие стулья.

– Ну, вот, и глаза раскрыл! – гулко захохотал сидевший у изголовья мужчина в богатом польском кунтуше, подпоясанным наборным поясом с висевшей на нем саблей в изысканных, расшитых золотыми нитками ножнах.

Могучий, широкоплечий, с окладистой бородой и пронзительным взглядом всеми признанного вожака, человек этот был хорошо знаком Еремееву… как-никак, вместе и воевали – старшой атаман! Правда, и повыше имелся начальничек, государева двора боярин Буйнаков, Упырь Федорович, чтоб ему пусто было!

– Ермак… – тихо, одними губами, прошептал молодой человек. – Ермак Тимофеевич.

Старшой атаман улыбнулся:

– Вижу, вижу – признал, наконец. А мы уж думали… Вон, священник твой, отец Амвросий, неустанно молился…

– Очнулся? – встав с колен перед висевшими в красном углу иконами, святой отец обернулся, синие, как вешнее небо, глаза его вспыхнули самой искренней радостью. – А мы уж думали… Эх, Иване Егорович, кабы та стрела чуть левее прошла… Не иначе как сам Господь тебя спас – чувствуй!

Атаман слабо улыбнулся:

– Да я и чувствую. С народишком хрестьянским что?

– Спаслись!

– А поляки?

– Разбиты все.

– Ну, и хорошо, – с трудом приподнявшись, Иван истово перекрестился. – Спасибо тебе, Господи! Вот и славно. Выходит, все по-нашему и вышло, все как задумали, все – так.

– Так, да не так, – Ермак прищурился вдруг с неожиданной суровостью, причем все понимали, что суровость эта, даже какая-то жестокость во вспыхнувшем на миг самым настоящим бешенством взгляде атамана, предназначалась вовсе не им.

Все присутствующие прекрасно понимали, кому. Упырю! Вот уж подходящее имечко!

О том сейчас и старшой атаман сказал, оглядев строго:

– Удалец ты, Иване, и твои люди хороши – спору нету. Однако – Буйнаков-воевода обидится, что его приказ нарушили. Он что приказывал? Сиднем сидеть и не высовываться. А вы свое удумали!

– Так ведь мы быстро… – хитро улыбнулся раненый. – Да и людей жалко стало – пожгли бы их поляки-то, помучили, поубивали…

– Ишь ты, людей ему жалко! – Ермак Тимофеевич громко закашлялся, приложив к губам могучий кулак. – Себя лучше пожалей, вьюнош!

– Да я почти что…

– Лежи, лежи, не дергайся, – резко скривился старшой атаман. – Тут не в ране твоей дело, дело – в последствиях. Воевода Буйнаков ныне у государя в любимцах ходит – в железа тебя может засадить, а то и куда хуже… Да-а… нажил ты, Иване, врага. А ведь при дворе хотел послужить, так?

– Ну, хотел…

– Теперь уж не послужишь, землицы не выслужишь… Боярин Упырь Федорович – вельми злопамятлив.

Эти слова Ермак Тимофеевич произнес спокойно, словно констатировал давно всем известный факт, да в отношении боярина Буйнакова – так все и было, и Еремеев это прекрасно понимал… Но не выступить на поляков не мог – больно уж удачно все складывалось! И рейд гусар, и подставленный «переветник» Афоня… да и деревенских все же – спасли! И тем не менее – нажить такого врага, как воевода Буйнаков, – это было, пожалуй, слишком. И как только Иван – все же не дурак! – об этом не подумал… Да, подумал, положа руку на сердце, чего уж там говорить. Просто больше азарту своему внял, нежели разуму. Был бы еще Упырь Федорович обычным боярином, а то ведь – царского двора! Раньше бы сказали – опричник. Опричнина – царские земли, а ныне просто – двор. Мстительный и злопамятный Буйнаков силу имеет немалую, и карьеры при дворе своевольному атаману не даст, тут и думать нечего. А что делать тогда? Кончится рано или поздно война – куда пойти, под чьи знамена податься?

– Есть у меня человеце один, – подойдя к окну, неожиданно промолвил Ермак. – Ясмак Терибеевич, в крещенье – Василий.

– В крещенье? – отец Амвросий удивленно хлопнул ресницами. – Татарин, что ль?

– Татарин, да, – повернувшись, согласно кивнул старшой атаман. – Строгановых приказчик.

– Строгановых?! – вскинувшись, ахнул Иван. – Это тех самых, что ли? Ну, богатеев немереных, про которых ты говорил.

Старшой покривил губы:

– Они и есть. Семен Аникеевич, старший, и молодшие – Максим да Никита. Многими землями да городами владеют, на Чусовой реке, да у Камня. Меня вот хотят нанять с казаками – супротив вогуличей, остяков, татар тех же. Нападают, уводят людей в полон. Сам я в Орле-городке осяду, еще называют – Нижний Чусовой острог. Вот и тебе, Иване, какой-никакой острог достался бы. Как боярин бы жил, не хуже!

– Ну уж, ты, Ермак Тимофеич, и скажешь! – недоверчиво прищурился раненый. – Как боярин! Строгановы же не цари!

Зачем-то оглянувшись, атаман друг понизил голос:

– В вотчинах своих Семен Аникеевич всем – и царь и бог! А человек ты, Иване, хоть и молодой, однако же удачливый и толк в ратном деле знающий. Еще тридцати нет, а уже ватажка своя. Тянутся к тебе люди, Иване! Сколь всех есть-то?

Молодой человек задумчиво почесал шрам:

– Да, пожалуй, около сорока и осталось.

– Вот, видишь! Около сорока. А у Строгановых еще наберешь – ты атаман, твоя и ватага, – Ермак Тимофеевич притопнул обутой в сафьяновый сапог ногою. – С приказчиком, Ясмаком Василием, тебя сведу, а дальше уж сам…

Иван только и смог вымолвить:

– Благодарствую…

Да снова в забытье впал, что и неудивительно, крови-то потерял изрядно. Однако молодость да крепкость свое брала – на поправку шел быстро, тем более – молился часто, когда один, а когда и на пару с навещавшим его отцом Амвросием. Как-то заглянул в избу и татарин – строгановский приказчик, человек крайне любезный, начитанный и, по всему видать, умный. К тому же и ликом приятный – светлые, почти до белизны, волосы, зеленоватые, слегка навыкате, глаза, небольшая бородка, одет в длинный темный кафтан с серебряными пуговицами, а поверх него – подбитый песцовым мехом опашень, очень недешевый. Говорил приказчик умно, грамотно: мол, о ратных подвигах уважаемого Ивана Егоровича весьма наслышан, и о его дружине – тоже. И, ежели будет такое желание – пойти на службу к уважаемым и авторитетным людям – Строгановым, то это вполне можно будет обсудить.

– Служба, скажу честно, суровая, воровских людей кругом много, к тому же еще и татары Кучумовы, из Кашлыка-Сибира, Чинги-Туры и прочих городов. От тебя и людей твоих нужно – караульную службу наладить, людей да соляные варницы или что там еще – защищать. За то будешь иметь многое – и почет, и власть… и деньгами Строгановы не обидят. Они, кстати, много немцев наняли – война-то кончается, куда бедолагам податься? Кондотьеры.

– Кто-кто?

– Искатели удачи, – пояснил присутствующий при беседе Амвросий. – В Италии их еще солдатами называют, от слова «сольди» – деньги, а еще – авантюристами, что означает…

– Так ты согласен или нет, уважаемый Иван Егорович?

Конечно, согласился Иван – а куда было деваться-то? При дворе государевом – имея столь влиятельного недоброжелателя – служба-то явно бы не задалась, так что строгановского приказчика предложение, говоря словами картежников-немцев – вполне в масть пришлось. В масть!

Вот таким вот образом и оказался молодой атаман Иван Егоров сын Еремеев на службе у богатейших купцов Строгановых, хозяев неисчислимых богатств и множества – до самых гор, до Камня – земель, богатых мягкой рухлядью, залежами железной руды, углем и солью.

Правда вот, что касаемо защиты этих самых земель, так Иван к ней приступить не успел, появилось у Строгановых и другое важное дело – больше, конечно, к старшому воеводе Ермаку Тимофеевичу, но и Еремеева оно касалось тоже. Правда, тому задание было дано наособицу…

Вот и – ближе к осени – двинулись – в далекое царство Сибир, владыка которого, хан Кучум, уже давно не давал покоя Строгановым – нападал на вотчины, угонял в рабство людей, мутил замиренных было вогуличей и остяков, народца, в общем, не вредного, правда, вполне языческого, что вызывало у отца Амвросия неистовый зубовный скрежет. Как выразился по этому поводу сам святой отец – «рука сама собой ко кресту тянется… а еще – к сабле!»