Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход

– Давай ищи, – пожал плечами Иван. – Удачи тебе, козаче.

– Бубен, – тихо, себе под нос, промолвил отец Амвросий. – У язычников-то бубен много чего значит. Может, не простой вогулич-то – волхв, по ихней речи – шаман.

– Знаю, что шаман, – атаман рассеянно покивал и вдруг улыбнулся. – А помнишь, как на зимовье, в острожке-то, речь вогуличей да остяков учили? Ты ведь начал, да казаки некоторые… я вот теперь жалею, что мало втянулся – могла бы и пригодиться еще речь-то.

– Напрасных знаний нету, сын мой, – назидательно ответствовал отец Амвросий. – Вот и Афанасий язык тот учил…

Еремеев снова засмеялся, на этот раз громко, взахлеб:

– Ага, учил бы он, кабы не твоя палка!

– А в любом ученье, сын мой, без палки поначалу никак, – с кроткой улыбкой заметил священник. – Особливо ежели ученик годами мал да в разум еще не вошел. Тут токмо телесные наказанья помогут, иначе баловство одно будет, а не учение. Сказано – розга ум вострит, память возбуждает и волю злую в благо преломляет!

– И ведь верно сказано-то, – атаман согласно кивнул и, остановившись, вскинул голову. – Ба! Правильно идем-то? Что-то я минарета не вижу.

– Да вон он, минарет, – отец Амвросий тоже посмотрел в небо. – Вроде…

– То-то и оно, что вроде, – хмыкнул Иван, поправив сунутый за пояс немецкий пистоль, прихватил заряженный с собой на всякий случай! – Заплутали мы с тобой, отче. Городок-то не маленький, пожалуй, не меньше Могилева будет.

– Могилев? – священник расхохотался. – Да не меньше Смоленска, точно! Татарские города вообще все – большие. И очень хорошо устроенные… ну, чтоб удобнее было жить. Вода по трубам течет, нечистоты…

– Да, – шмыгнув носом, Еремеев внимательно осмотрелся вокруг. – Это хорошо, когда по трубам. Одначе сейчас-то нам куда? Влево или, вон, вправо?

Молодой человек кивнул на развилку, и отец Амвросий озадаченно почесал затылок, сдвинув набекрень добротную бобровую шапку:

– А, пожалуй, направо, сын мой!

– Отчего ты так думаешь, отче? – к чему-то прислушиваясь, Иван хитровато прищурился и почесал шрам. – Подожди, подожди, сейчас сам скажу. Справа ты шум слышишь – голоса, крики. Явно на площади шумят, а площадь где? У церкви татарской – у мечети.

– Верно, сыне.

– Ну, и что стоим-то? Идем!

На небольшой округлой площади, у красивой, покрытой изумрудно-зелеными изразцами мечети, собралось, наверное, человек с полсотни казаков и немцев. Все возбужденно гомонили, перекрикивались, смеялись, словно беспечная рыночная толпа в ожидании представления заезжих скоморохов.

– Что-то тут такое творится, – разрезая толпу плечом, заметил отец Амвросий. – А ну, дети мои, пройти дайте! Вот, вот… благодарствую… Дай, говорю, пройти, харя! Почто рот раскрыл? Сейчас как звездану… Да что тут делается-то?!

– Счас, счас ударит! – обернувшись, пояснил зазевавшийся казак – плечистый, глуповатого вида, детинушка в распахнутом армяке из грубой ткани. Да из чего другого армяк и не мог быть, ткань-то так и звалась – «армяга», «сермяга» – от того и «армяк».

– Лютень ударит! – казак азартно осклабился. – Вот гадаем – с первого раза хребет перешибет али нет? Я две деньги поставил, за то, что перешибет, а дружок мой, Митоня – богатого татарского кафтана не пожалел. Так ить чего жалеть-то? Другой найдет, город-то не малый!

– Ага, – Иван уже начал кое-что понимать. – Значит, тут у вас потеха?

– Ой, потеха, братец! Беги вон к телеге, тоже чего-нибудь поставь, – посоветовал казачина. – Токмо на удар ставь – Кабаков Лютень в катах когда-то был – кнутом управляться умеет.

– А ну, расступись! – поспешно выкрикнул Иван. – Расступись, кому говорю, а!

Зрители стояли плотно, и друзьям с большим трудом удалось пробраться к стоявшей у самого минарета телеге, точнее сказать – двухколесной татарской арбе… к которой был привязан тощенький, небольшого росточка вогулич, очень молодой, совсем еще мальчик. Неширокое скуластое лицо его исказилось болью, обнаженная спина бугрилась кровавыми полосами, однако большие темные, с зеленоватым отливом, глаза смотрели вокруг с вызовом.

Стоявший рядом здоровенный казак, совершенно лысый, без шапки и в одной рубахе, подпоясанной красным кушаком, залихватски поигрывал кнутом. По всей видимости, сей козачина и был знаменитый Лютень Кабаков, на удар которого ставили, похоже, почти все собравшиеся.

– Ну, что, братцы? – ухмыльнулся, подняв кнут, Лютень. – Ударить в остатний раз?

– Ударь, ударь, Кабачина! – радостно загалдели зрители.

В первых рядах Иван заметил того самого мосластого казака, что встретился им с отцом Амвросием буквально только что – и как только успел сюда явиться?

– Ага-а, – поглядывая на знакомца, протянул священник. – Так вот он какого вогулича-то ловил. Видать, поймал.

– Видать, – Иван покусал губы, левой рукою почесав вдруг нестерпимо занывший шрам. – Однако нехорошо сейчас выйдет. Ежели бугаинушка этот вогуличу хребтину перешибет… слухи-то по городку пойдут недобрые.

– Пойдут, – согласно кивнул отец Амвросий. – Надо бы прекратить это дело… да, мыслю, поздновато уже.

И впрямь, похоже, что было уже поздно хоть что-нибудь предпринять. До телеги Ивану оставалось еще шагов с десяток, а Лютень Кабаков уже примерился, закрутил кнутом… Толпа замерла, затихла… сейчас ударит, вот-вот… эх, бедолага вогулич!

Наступившую тишину в клочья разорвал выстрел! Пуля угодила в кнутовище, конечно, в большей степени случайно – из короткоствольного пистоля пусть и с колесцово-кремневым замком вообще куда-то прицельно попасть нереально. И тем не менее…

Лютень поспешно отпрыгнул в сторону, разочарованные зрители повыхватывали палаши и сабли, загомонили:

– Татарва, татарва, православные!

– Кучумовы лазутчики!

– Вон он, с ручницей, держи!

Откинув плечом рванувшихся к нему казаков, Иван вскочил на арбу, едва не наступив сапогом на окровавленную спину привязанного для лютой казни вогулича, и, сунув за пояс еще дымящийся пистолет, прищурившись, бросил в толпу:

– Я – Иван Егоров, сын Еремеев, младшой атаман. Слышали про меня, козаче?

– Да уж признали, – выкрикнул кто-то.

– Ты почто забавы нас лишил, атаман? – тут же заблажил стоявший впереди казак, тот самый, что ловил вогулича. – Это змееныш, – он с остервененьем кивнул на пленника, – меня чуть не убил. Казни достоин… верно, православные?

– А ну, православные, цыть! – не дав православным сказать и слова, вскочил на арбу отец Амвросий, встал рядом с Иваном плечом к плечу, поднял висевший на шее крест. – Охолонь, кому говорю? Или креста Господня не видите?

– Кабаков Лютень, – нехорошо ухмыльнулся Иван. – Одного знаю… второй… – перст его уперся в грудь тому самому казаку. – Ты кто таков?

– Я-то? – казачина ошеломленно моргнул – как-то непонятно все теперь оборачивалось, получалось, что вроде бы он – виноват!

– Карасев Дрозд он, – выкрикнул кто-то рядом, как показалось Ивану – с насмешкой.

– Вы почто, трясогузцы, атамана приказ нарушили?! – сплюнув наземь, остервенело вопросил Еремеев.

Серые, цвета грозовой тучи, глаза его метали молнии, губы остервенело дрожали:

– Я вас спрашиваю, отщепенцы! А?

В светло-серых глазах молодого атамана показались грозовые тучи, во всем облике, в голосе его, в позе сквозило столь явное убеждение в собственной правоте и неправоте всех собравшихся сейчас на площади перед мечетью, что казаки невольно попятились и замолкли.

Лишь незадачливый Дрозд Карасев попытался было пробормотать что-то в свое оправдание:

– Он же бубен… И меня чуть было…

– Не о бубне сейчас речь! – с презрением оборвал Еремеев. – И не о тебе, Дрозд, не о Лютене и не о вогуличе этом. Верю, за дело вы его… Однако Ермак Тимофеевич что наказал? Без зверств! А вы что удумали, оглоеды? За старый бубен хребтину ломать? А что потом местные скажут, подумали? Какие слухи пойдут по всей землице сибирской? А я вам скажу, казачине! Скажут, русские казаки всем сдавшимся спины ломают, никого не щадят, вырезают всех, от мала до велика. Именно так и скажут, не сомневайтесь. И кто мы будем? Звери лютейшие, коим сдаваться – да боже упаси! Все равно убьют, казнят лютой смертию. О том вы подумали, а? Вижу, что нет. А вот Ермак Тимофеевич за вас подумал!

– Не гневайся, батюшка! – пал на колени Дрозд Карасев. – Не со зла мы… То есть как раз со зла…

– Ничего, парни, – не перегибая палку, Иван быстро сменил гнев на милость. – Зверств особых не чините, однако же – город-то ваш по праву! И все что в нем есть на три дня – ваше. Так берите же! Берите богатства все, берите красных дев – все ваше.

– Возьмем, атамане, возьмем! – Карасев воспрянул духом. – Видал я тут поблизости один богатый дом – усадьба целая! А ну, побегли, робята! Ужо богатства там – сундуками несчетными.

Собравшийся для потехи люд, включая Лютеня Кабакова, услыхав сей призыв, тотчас же последовал за Карасевым, так, что площадь враз опустела, и остались на ней только три человека – младшой атаман Иван Егоров сын Еремеев, его старый, еще с Ливонской войны, приятель – отец Амвросий, да привязанный к арбе вогулич… оказавшийся вообще-то остяком. Так и сказал, пока развязывали:

– Народ мой не вогуличи – ас-ях! Остяки, так русские зовут, да-а. А вогуличи – наши братья.

– Ишь ты, – удивился Иван. – Ты и русский знаешь.

– Знаю, да-а. Пленники у Исраила-купца жили, русские. А я у купца в проводниках был, да-а.

Юный остяк покивал, растирая затекшие от веревок руки. И тут же скривился, побледнел.

– Поди, болит спина-то? – доброжелательно осведомился священник… однако продолжил фразу уже не столь участливо: – Правильно болит. Ты казака нашего почто чуть не угробил, змеина?

– Я не хотел казака. Хотел только бубен вернуть. Дедушкин бубен, да-а.

– Так дед-то твой, выходит, волхв? – отец Амвросий нехорошо прищурился – языческих жрецов он, мягко говоря, не жаловал.

– Не волхв, а шаман, да-а!

– Невелика разница. Одно и то же! Ох, зря мы тебя отвязали…

– Не зря! – сверкнув глазами темно-зелеными, как еловые лапы, спасенный неожиданно перекрестился. – Вам Господь за то воздаст сторицей.

Увидев такое дело, священник ошарашенно заморгал:

– Так ты что, крещеный?

– Нет.

– А что тогда крестишься?

– Просто уважаю ваших богов, – парень повел плечом и снова скривил от боли тонкие губы.

Густые русые волосы его упали на глаза мягкой нечесаной челкой.

– И что нам теперь с ним делать? – почесал затылок отец Амвросий. – С собой вести? Так сбежит… разве опять связать только.

Иван вдруг смачно зевнул, поспешно перекрестив рот, и потянулся, с хрустом расправив плечи:

– Да пусть бежит – зачем он нам нужен-то? Тем более с такой-то спиной… Эй, паря, тебя хоть как звать-то?

– Маюни, – узкое лицо пленника вдруг озарилось совсем детской улыбкой, застенчивой и белозубой. – Маюни из рода старого Ыттыргына, да-а. Мы в лесах жили, по берегам Ас-реки, русские ее Обью называют, а край тот – обдорским. Хорошая река, большая, широкая, да-а… мы там хорошо жили… пока колдовские люди не пришли… Убили всех, в полон многих угнали – богам своим жестоким в жертву.

– Господи, Господи! – поиграл желваками священник. – Жаль, нам в те края не надо, а то бы… Показали бы им – жертвы! Тебе лет-то сколь?

– Тринадцатую весну видал.

– Понятно, – усмехнулся Иван. – По-вашему – совсем уже взрослый. Жениться пора.

– Пора, – парнишка улыбнулся с неожиданной грустью. – Девушку только хорошую найти надо, да-а. Только вот… сирота я, из рода моего никого не осталось… посватать некому! Да и не нужен я никому… безродный.

Маюни вздохнул, опустив густые ресницы, и снова скривил губы, взглянув на казаков исподлобья:

– Так я пойду, можно?

– А что, есть куда идти? – усмехнулся Иван. – Да и сможешь ли?

– В лес пойду, да-а, там барсучий жир – целебный.

– Не замерзнешь? Все же зима скоро.

– Так я же лесной житель! Вылечусь, мухоморов заварю – петь-плясать, веселиться буду!

– О как! – приятели с хохотом переглянулись. – Мухоморов он накушается, ага! Так есть еще в лесу мухоморы?

– У меня сушеные припасены, да-а.

– Да-а, – со смехом передразнил атаман. – Без мухоморов, конечно, веселье никак, знамо дело.

Маюни тоже засмеялся, но грустно:

– Одному без мухоморов не весело, да-а.

– Думаю, одному и с мухоморами-то не очень… – Иван махнул рукой. – Ну, прощай, паря. А хочешь, так к нам приходи – проводником. Раз, говоришь, леса здешние знаешь.

– Я подумаю, да-а, – совсем по-взрослому отозвался отрок.

Да он и был взрослым, лишь только по годам – маленьким, но не по сути. Юный охотник, лесной житель, привыкший полагаться лишь на себя самого… да еще на богов и лесных духов.

– Странный он какой-то, – свернув за мечеть, атаман покачал головой. – Остяк, а волосы светлые… и глаза.

– Глаза у многих лесных народцев такие, – не преминул пояснить отец Амвросий. – А вот волосы светлые – только у остяков. Да и у тех встречаются редко.

– Сказал – тринадцатую весну встретил, – усмехнулся Иван. – А по виду – уж юн больно.

Священник поправил висевший на груди крест:

– Сам знаешь, друже, остяки да вогуличи все такие. Маленькие, щуплые, однако выносливые – ого-го! Вот и этот, язычник малый, такой. Ничо! Заживет на нем все, как на собаке – живенько заживет.

Они уже обошли мечеть, как вдруг… прямо наперерез им выскочил Маюни – уже в оленьей рубахе с узорочьем.

– О! – улыбнулся атаман. – Решил все же в проводники податься?

Отрок покачал головой:

– Ничего еще не решил, да-а. Просто сказать хотел. Вы – хорошие люди…

– Э! – громко засмеялся Еремеев. – Знал бы ты…

– А я знаю – я чувствую. Мой дедушка не зря шаман был, да-а.

– Тьфу-ты, Господи! – услыхав про шамана, перекрестился отец Амвросий. – Так ты только это хотел сказать?

– Не только, – парнишка зачем-то огляделся по сторонам. – У Исраила-аги в амбаре – пленницы заперты, он их увезти не успел, спрятал. Приказчика оставил присматривать. Хорошие девушки, непорченые – очень дорогой товар. Идемте, я покажу – где. Только… нехудо бы людей еще взять, воинов, да-а.

Воинов взяли своих – Афоньку Спаси Господи, Ослопа с Силантием, Чугрея и прочих, что, в отсутствие командира и священника, особенно не безобразили, а спокойно делили имущество некоего средней руки торговца. Не успевший – а, может, и не захотевший – сбежать купчина, сообразно случаю накинув на себя старенький армячок и стеная, бегал по двору со всклокоченной бороденкой, то и дело причитая по поводу выволакиваемого из дома на двор добра – медных масляных ламп, старой перины, пары рассохшихся сундуков и прочего хлама. Справедливости ради надо отметить, что посуда-то была все же серебряной, а также еще попадались стеклянные и золотые кубки. К вящему горю негоцианта, стекло просто разбилось, а вот золото пришлось казакам куда как по нраву – собственно, за ним ведь и шли.

Узнав про девок, казачины приободрились – четыре пожилые тетки (весь гарем купца) их ничуть не прельстили, а кого помоложе из женского полу поблизости не было – прятались где-то или сбежали.

Просторный двор почтеннейшего сибирского работорговца Исраила-аги окружал высокий тын из крепких, заостренных сверху бревен.

– Настоящий острог! – пиная массивные ворота, шутили казаки.

Открывать ворота никто почему-то не торопился, верно боялись.

– А, может, там и нет никого? – Афоня Спаси Господи озадаченно почесал затылок, искоса поглядывая на отца Амвросия, коего давно уже считал своим покровителем и всячески старался на него походить, что покуда получалось как-то не особо.

– Вогулич сказал – есть, – тихо промолвил Иван.

– Не вогулич, а остяк, – тут же поправил священник.

Пожав плечами, молодой атаман обернулся, поискал глазами Маюни и, не найдя, разочарованно свистнул:

– А сбежал, похоже, вогулич-то… Ладно, ладно – остяк. Может, и нет тут никаких дев? Инда, глянем – увидим.

Иван с силой ударил ногою в ворота:

– Эй, кто там есть, отворяйте! Иначе сейчас пушку прикатим – вот уж тогда вам несдобровать!

– Не надобно пушку, атамане! – скинув с плеча ослоп, ухмыльнулся оглоедушко Михейко. – Чай, и без пушки сладим, ага… Бить?

Еремеев махнул рукой:

– Бей, Михейко!

– Ага.

Поплевав на ладони, молодой здоровяк раскрутил свою огромную дубину над головою и, хэкнув, ударил ею в ворота.

Бухх!!!

С жалобным скрипом левая створка тяжело отвалились наземь.

– Ну, вот, – довольно улыбаясь, Михейко опустил ослоп. – А вы говорили – пушка!

– Ты сам у нас заместо пушки, добрый молодец! – похвалил богатыря отец Амвросий.

– Да-да, – тут же подхватил Афоня. – Этакая, спаси Господи, силища!

Заглянув на двор, Иван обернулся и махнул рукою:

– Ну, что стоим? Особое приглашение нужно?

Усадьба казалась покинутой: пустой, с разбросанными лопатами и косами, двор, распахнутые двери амбаров. Добротный, на высокой подклети, дом угрюмо пялился на незваных пришельцев черными глазницами окон.

– Нет никого! – доложил, заглянув в дом, Силантий. – И ничего нету. Похоже, либо все увезли, либо до нас побывал кто-то.

– Ага, ага, побывал, – скривившись, прошептал послушник. – И ворота за собой запер.

Силантий Андреев – худолицый, сутулый, с окладистой рыжеватою бородой – конечно, был казак добрый, правда, не слишком-то умный, за что многие над ним посмеивались, правда, за глаза больше. Вот как Афоня…

Впрочем, сейчас-то Спаси Господи как раз был прав.

– Хо! – облокотившись на дубину, вдруг хмыкнул Ослоп, глядя, как двое казаков все же вытащили откуда-то трясущегося, словно осиновый лист, человечка в худом рваном кафтанишке и залатанных валяных сапогах, по виду – то ли крестьянина, то ли нищего попрошайку.

– Ты кто такой есть? – спросил по-татарски Иван.

– Я-а-а? Я Ибрагим… бедный слуга.

Вытянутое, с выпирающими скулами, лицо татарина, чем-то походило на морду старого мерина, коего вот-вот готовятся пустить на колбасу, маленькие, какие-то бесцветные глазки трусливо прятались под кустистыми бровями, узенькая бородка дрожала от ужаса.

– Слуга, говоришь, – атаман задумчиво почесал шрам. – Ну-ну. А хозяин твой кто, человече?

– Хозяин? А-а-а! Один купец хозяин, да. Сбежал нынче, меня на произвол судьбы бросил.

– Говорят, купец-то твой людьми торговал?

– Торговал, торговал, – чуть помолчав, признался слуга. – Раз говорят – так оно и есть, значит. А кто говорил-то?

– Тебе что за дело?

– Да так, – Ибрагим потряс бороденкой и возвел руки к небу. – На все воля Всевышнего, Алла илляху Алла-а-а!

– Ты еще помолись тут, басурманин! – отец Амвросий погрозил татарину кулаком. – Ужо, смотри у меня, я тебе не добрый самаритянин. А ну, говори, куда хозяин твой девок спрятал?

– С собой! – упав на колени, тотчас же заныл Ибрагим. – С собой увез, атаман-бачка, с собой! Не оставил ни одной… Нигде нету, хоть все обыщите, поясом досточтимого пророка клянусь!

– Что, и впрямь никого нету? – Иван скосил глаза на своих. – Везде смотрели-то?

– Везде, господине! – истово заверил Силантий. – И дом, и подвал, и амбары обшарили, на конюшне и в риге смотрели, и птичнике – нигде никого нет!

Священник покачал головой:

– Обманул, видать, остяк…

– Ничуть и не обманул, да-а! – обиженный голос неожиданно донесся откуда-то сверху… с крыши!

– Эй, паря, – атаман помахал рукой. – Ты что там делаешь-то?

– Гляжу, – невозмутимо пояснил подросток. – И вы поглядите. Во-он, у крыльца, колодец – видите?

– Ну?

– Там ход потайной в подземелье тайное, да-а.

– И-и-и, – попытавшись было бежать (Ослоп хватко придержал за ворот), Ибрагим повалился наземь и гнусно завыл, заругался, с яростью поглядывая на Маюни. – И-и-и, шайтан! И-и-и!

Отец Амвросий спокойно пнул татарина в бок:

– А ну-ко, не поминай нечистого!

– Вяжи его, парни, от греха, – приказал атаман. – Там поглядим, что с ним делать.

– Дак, колодец-то, атамане, проверить?

– Проверяйте, а как же! Чего встали-то? Смотрите, паситесь только – там оружные могут быть. Хотя… постойте-ка…

Еремеев полез в колодезь первым, больно уж любопытство взыграло – что там за ход потайной, что за девы?

Спустился по веревке вниз, за ним – верный оруженосец, молчаливый и всегда незаметный Яким, лицом прост, волосами пег, росточка не особенно высокого, однако жилистый, проворный, сильный. И ходил всегда неслышно, как тень. За Якимом – Силантий, следом – святой отец – тоже ведь не смог удержаться! – а уж потом и все остальные – кто успел.

Юный остяк оказался прав: слева, вершках в двух от воды (все же – колодец) – виднелся какой-то провал, уходивший вглубь, под землю. Продвигаться там можно было, лишь согнувшись в три погибели, но, слава богу – недалеко. Буквально через десяток шагов проем расширился, раздался и ввысь, так, что молодой атаман и следовавший за ним по пятам верный оруженосец смогли выпрямиться.

Глаза еще не привыкли к темноте, но все же Иван почувствовал, что здесь, в подземелье, кто-то есть – то ли по дыханию определил, то ли шевельнулся кто-то. Вот чья-то тень осторожно подкралась слева!

– Ежели что плохое удумала – не моги! – спокойно предупредил атаман. – Иначе полосну саблей. А ну, давай выходь!

– Вот только и умеете – саблей, – с насмешкой произнес женский голос. – С бабами только и воевать.

– Ты помолчи – «с бабами», – обиделся молодой человек. – Лучше скажи – нам вас насильно выкуривать или сами выйдете?

– Да выйдем, чего уж, – снова ответствовал тот же голос. – Вы казаки, что ль?

– А ты про нас знаешь?

– Слышали. От вас нас и спрятали, схоронили.

– Так вылезайте же! – Иван глухо хмыкнул. – Или с татарами лучше было?

– Да кто его нынче знает – с кем лучше?

Они все же выбрались на поверхность – сначала казаки, затем – женщины. В коротких татарских платьицах, в шальварах, босые, с черными глухими платками на головах.

– Все? – глянув на пленниц, спросил атаман.

– Все, – разом кивнули девушки.

– Силантий, Афоня – проверьте. Может, там кто-нибудь еще затаился.

Отец Амвросий, пригладив бороду, подошел поближе к пленницам, глянул на платки:

– Вы что же это, девы, опоганились? Чадры на себя понадевали. А ну, скидывай!

Девушки покорно сняли платки…

Казаки ахнули. Словно десять солнц вдруг воспылало – девы-то оказались красавицы, одна краше другой! Трое с волосами, как лен, светлыми, пятеро – чернявенькие, с лицами белыми да как стрелы – бровьми, одна рыженькая, да другая… сразу-то и не скажешь, что за волосы у нее – вроде бы темно-русые, но с этакими светлыми прядями, словно бы выгоревшими на солнце. У всех полоняниц – косы, а у этой, вишь – распущены локоны по плечам, на грудь падают, а уж глаза… блестящие… нет – сверкающие! – карие с этакими прыгающими золотистыми зайчиками… или чертиками – кому как покажется. Стройненькая, пожалуй, даже слишком, и грудь не сильно большая, не как у других дев – вот уж у кого все при всем! Глаз от красавиц не оторвать, да вот Ивану почему-то эта глянулась – с выгоревшими прядями, с очами карими… Носик пряменький, изящный, губки розовым жемчугом, не толстые, но и не тонкие, в самую меру…

– Эй, друже атаман, ты что столбом-то застыл? – шепнул на ухо отец Амвросий. – Слово свое молви, прикажи, что с девицами делать. По обычаю бы – на круг их.

– Не на круг! – вздрогнув, решительно возразил Иван. – Разве мы их для того спасали, чтоб потом девичьей чести лишить?

А ведь, наверное, именно для того и спасали – чего уж тут душой-то кривить? Девки-то эти – кто? Добыча! Полон татарский, а ныне – общий. И что с ними делать? На круг да бросить, не с собой же дальше тащить?

Так-то оно так – и прикажи Иван, раздай казакам девок – от того сила его атаманская, власть, еще более укрепится, да и казаки скажут «Любо!». С этакими-то красавицами… еще б…

Но атаман сказал – нет! Сразу, почти не раздумывая. А почему так молвил – и сам не знал. Очи карие приворожили?

– Что же – нет так нет, – охотно поддержал друга отец Амвросий. – И впрямь, неча тут блуд устраивать, бесов тешить. Одначе девок тут оставлять не след. Коль уж решили – так надо до конца дело делать – охранять, а уж потом, как в поход выйдем, отпустим. Вот только куда?

Девушки, чувствуя, что речь сейчас зашла об их судьбе, посматривали настороженно, чутко. Та, кареглазая, держала руки за спиною… верно, что-то прятала… нож?

Иван, чуть помявшись, выступил вперед:

– Вот что, девы, никто вам здесь зла не причинит, в том я своим атаманским словом ручаюсь. А вы… – атаман повернулся к казакам. – Слово мое слышали?

– Да слышали, атамане. Все, как ты сказал, будет.

– Это что же, – зашептал, недопоняв, Силантий. – Девок нам не дадут, что ли?

– Девок вокруг полно! – услыхав, Иван махнул рукою. – Эти – наши, этих – не трогать, что же о других… Ищите! Город большой. Хоть прямо сейчас отправляйтесь, только про службу караульную не забудьте.