- -
- 100%
- +
Глава
РАЗОРВАННЫЙ МИР
АККОРДЫ
ПРОЛОГ
Партитура Хаоса (Тональность: До-диез минор / C#m — глубокая, космическая и тревожная)
Вселенная не родилась со взрывом. Она зазвучала. В начале была Нота — чистая вибрация, настолько плотная, что свету потребовались миллиарды лет, чтобы просто пробиться сквозь её эхо. Древние называли это Словом, физики ищут в этом Бозон Хиггса, но любой музыкант знает правду: всё сущее — это лишь обертоны одной бесконечной симфонии.
У этой музыки всегда было два дирижёра, две руки Творца.
Аккордия. Мир правой руки. Здесь музыка стала физикой, а физика — религией. Там камни поют при прикосновении, ветер пишет симфонии на барханах, а кровь воинов звучит как удар медных тарелок. Аккордия жила в крещендо. Это был мир вечного нарастания напряжения, где любовь кричала, а смерть падала в тишине абсолютного форте. Но любая мелодия, стремящаяся только вверх, рано или поздно срывается в визг. Когда Инквизитор Корвус попытался вырезать диссонанс из ткани реальности, он порвал саму партитуру. Мир треснул по швам, потому что правая рука забыла о существовании левой.
Земля. Мир левой руки. Здесь музыку загнали в строгие такты нотных станов. Симфонии здесь пишут чернилами на бумаге, а играют их в залах с идеальной акустикой, куда запрещён вход хаосу. Земля выбрала путь анданте — размеренный, логичный, смертельно скучный темп цивилизации. Здесь боль заглушали анальгетиками, а ярость лечили транквилизаторами. Левая рука сжимала партитуру так сильно, что выдавила из неё жизнь, оставив только сухую математику графиков и протоколов Директората. Но без крови и надрыва струны становятся стерильными нитями.
А потом случился Разрыв. Ножницы скуки Земли встретились с лезвиями страсти Аккордии. И когда материя двух миров столкнулась, пытаясь пожрать друг друга, Вселенная породила ошибку системы. Веру-Киру. Она не была избранной. Она была заплаткой. Единственной частотой, способной звучать одновременно в обоих ключах. В ней хирургическая точность земного стального скальпеля сплелась с первобытным рыком аккордианского зверя. Её тело стало резонатором, который мог выдержать напряжение разорванного мира, не сойдя с ума. Она была болью, обретшей голос.
Но у каждой виолончели должен быть смычок. Той силой, что тянула эту струну, заставляя её петь, а не рваться, стал Роман Дымов. Человек сломанной кости и контуженой тишины. Он не понимал гармоний сфер и частот распада. Его миром были четкие команды, отдача оружия и тяжесть чужого дыхания на руках во время эвакуации. Он был ритм-секцией этого безумного джаза — тем самым метрономом, который не дает музыке превратиться в шум. Его титановая спина и новая механическая рука стали басовой линией, удерживающей всю конструкцию от падения в бездну.
Эта книга — не история войны миров. Война — это лишь огрехи звукооператора. Это история настройки инструмента. О том, как нота «До» из умирающей Аккордии пыталась найти отклик в глухоте земной бюрократии. О том, как крик раненой Волчицы превратился в колыбельную для мертвого города. О том, что Целостность достигается не слиянием одинакового, а мучительным, кровавым компромиссом между порядком и свободой.
Космос вокруг нас продолжает звучать. Иногда это Реквием по утраченной гармонии. Иногда — Престо фурьозо битвы за выживание. Но если прислушаться очень внимательно — сквозь гул реакторов Станции Пересечения и вой московских сирен — можно различить тихий, едва уловимый аккорд. Две частоты, которые по законам физики должны уничтожать друг друга, вместо этого создают самую красивую мелодию во Вселенной. Мелодию, имя которой — Любовь.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Линза первая. Вера. Сталь. (Москва, 03:14 ночи. Нейрохирургическая операционная ГКБ №1)
Для всего мира сейчас глубокая ночь. Для неё — время суток значения не имеет. Есть только свет бестеневой лампы над головой и ритм кардиомонитора. Ту-ду... ту-ду... ту-ду... Звук бьет по барабанным перепонкам, отсчитывая секунды чужой жизни.
Руки Веры работают автономно от её мозга. Левая кисть погружена в багровое озеро вскрытой брюшной полости. Пальцы чувствуют то, что никогда не покажет МРТ — микровибрацию тромба, готового сорваться. Правая рука сжимает сосудистый зажим Холстеда («москит»). Движение выверено до микрона. Она перекрывает кровоток. Кровь в ране мгновенно темнеет, превращаясь из живой субстанции в инертную массу.
— Сухо, — хрипло бросает она ассистенту. — Салфетку. И расширитель Финоккетто глубже. Я не вижу устья.
Её голос звучит глухо из-за хирургической маски, но команда разносится по операционной как приказ генерала. Она богиня в этом стерильном аду. Её тело напряжено струной, спина затекла после многих часов непрерывной работы, но слабость — это роскошь, которую хирург не может себе позволить.
Она берет иглодержатель Кастровьехо. Игла крошечная, почти невидимая. Монофиламент 6/0. Чтобы шить такой нитью, нужно задержать дыхание.
И тут мир моргает.
Свет лампы становится ядовито-синим. Запах антисептика сменяется запахом жженой коры и болотной сырости. Вместо писка монитора в ушах нарастает низкий гул, похожий на взмах исполинских крыльев.
Вера замирает. Игла зависает в миллиметре от сосуда.
Она видит свои руки, но они другие. На костяшках — въевшаяся черная грязь и старые ожоги. Под кожей перекатываются не сухожилия, а сплетения светящихся вен. А вместо пациента перед ней на истлевшем алтаре лежит мужчина в кольчуге. Его грудная клетка разворочена ударом чего-то тяжелого. Из раны не течет кровь — оттуда сочится густой черный дым.
Инстинкт сильнее наваждения. Это сон. Галлюцинация от переутомления. «Иглу в досягаемую зону», — мысленно приказывает себе Вера. Она должна закончить здесь. Сейчас.
Она опускает руку, чтобы сделать стежок, но фантомные ощущения слишком реальны. Там, в видении, её пальцы сами ложатся на шею умирающего воина. Она давит на сонную артерию, пытаясь остановить ток черного дыма. Давление пальцев идеально совпадает с движением её реальной руки в операционной.
— Вера Андреевна! — кричит анестезиолог. — Линия падает! Мы теряем его!
Синяя вспышка гаснет. Красный свет возвращается, ослепляя. Вера трясет головой, сбрасывая оцепенение.
— Адреналин в вену! Быстро! — рявкает она, возвращаясь к реальности. — Зажим держать! Я сказала, держать, мать вашу!
Она делает последний прокол иглой. Узел. Кровотечение остановлено. Она спасла его. Но кончики её пальцев в латексных перчатках всё ещё горят чужим синим огнем.
Линза вторая. Кира. Плоть. (Аккордия, Час Расколотой Луны. Руины храма Эха)
Здесь воздух плотный. Его можно резать ножом. Он дрожит от остаточной магии, которая выжгла траву на десять метров вокруг. Пахнет раскаленным гранитом, озоном и кровью. Своей и чужой.
Кира тяжело дышит, уперевшись руками в колени. Её боевой комбинезон из кожи василиска порван на плече, плечо онемело от прямого попадания заклинания Стазиса. Магический резерв пуст до дна, внутри осталась только звенящая пустота и тупая, животная ярость.
Перед ней корчатся трое ренегатов. Они связаны не цепями, а нитями чистого звука — полупрозрачными, вибрирующими струнами, которые рассекут любого, кто попытается их коснуться без контрмелодии.
— Гильдия тебя списала, Волчица, — шипит главный из пленников, сплёвывая кровь. — Ты стала слишком громкой. Слишком грязной.
Кира медленно поднимает голову. Веснушки на её переносице кажутся мазками пороха. Глаза горят расплавленным серебром. Она не маг созидания. Она — стихийное бедствие, упакованное в женское тело. Там, где другой плетет кружево заклинаний, она просто бьет звуковой волной, дробя кости.
— Вы были недостаточно осторожны, — говорит она. Голос саднит от крика. — Думали, если я люблю симфонии, то не умею ломать шеи голыми руками?
Она выпрямляется. Суставы хрустят. Ей нужен целитель. Нужно вправить вывихнутое плечо и залить в себя восстанавливающий эликсир, пока мышечные волокна не начали атрофироваться от магического истощения.
Кира закрывает глаза, сосредотачиваясь на боли. Боль — отличный проводник. Она касается своего плеча здоровой рукой.
Обычно исцеляющая магия требует нежности. Мелодий покоя. Представления света, заливающего ткани. Кира ненавидит эту часть обучения. Ей скучно. Поэтому она лечит себя так же, как убивает врагов.
Она не «напевает» мантру регенерации. Она представляет анатомический атлас. Рельеф разорванных мышц дельтовидной группы. Смещенную головку сустава. Её пальцы впиваются в собственную кожу. Резкий поворот. Хруст. Она буквально вправляет саму себя, механически совмещая суставные поверхности, игнорируя взрыв боли в нервах. Затем она дергает зубами пробку с эликсиром и льет густую синюю жидкость прямо на гематому.
И тут мир моргает.
Запах камня и крови сменяется резким духом хлорки. Низкий гул магии превращается в монотонный писк.
Она стоит в слепяще-белой комнате. Тело сковано усталостью. Над ней — огромная лампа, чей свет кажется твердым. Рука в странной тонкой перчатке держит стальной инструмент. Инструмент вонзается в живую плоть Видение показывает ей разрез. Не рваный удар мечом, а идеальный, математически точный шов. Она чувствует, как чьи-то уверенные пальцы раздвигают мышцы специальными блестящими инструментами. "Ранорасширители" – мелькает мысль. Взгляд фокусируется на красной пульсирующей трубке.
«Сосудистый зажим... Мне нужен сосудистый зажим...», — проносится в голове мысль, принадлежащая не ей. Паническая, четкая мысль человека, который боится потерять контроль над ситуацией.
Кира рычит, отталкивая видение. Какая-то человеческая девчонка со своими железками лезет в её разум!
Белизна операционной лопается, как мыльный пузырь. Она снова в руинах храма, на коленях, сжимая собственное плечо. Но тошнота никуда не делась. И вкус во рту теперь металлический — медный привкус крови.
Симфония. Нулевая точка.
За миллионы километров друг от друга обе женщины одновременно поднимают взгляд к своим отражениям.
Вера смотрит в стеклянную дверцу шкафчика с медикаментами в ординаторской. На неё смотрит уставшая врач с тенями под глазами. Но на секунду отражение подмигивает ей глазом, в котором пляшет серебряное пламя.
Кира смотрится в лезвие своего кинжала. На неё смотрит боевик с разбитой губой. Но на дне серебристой стали на миг проступает усталое лицо с темными кругами под глазами и белым воротничком халата.
Они видят друг друга. Не понимая. Не принимая. Но узнавая.
Первая нота диссонанса прозвучала.
Аккорд I. Вводный (Минорная терция — Ля минор / Am)
Глава 1. Вера. Скальпель и синева (Москва, 03:14 ночи. Нейрохирургическая операционная ГКБ №1)
Красное марево бестеневой лампы пульсировало в такт сердцу пациента. Ту-ду... ту-ду... Кардиомонитор был метрономом, отсчитывающим время до похорон или до пенсии самой Веры.
— Зажим! — её голос прозвучал хрипло из-под маски. Левая рука по локоть утопала в багровой паренхиме печени. Пальцы нащупали разрыв желчного протока толщиной с женский волос. Одно неверное движение — и желчь превратит брюшную полость в химический ожоговый центр.
Она взяла иглу. Монофиламент 6/0 дрожал в пинцете Кастровьехо, как пойманная молния. Нужно было шить вслепую, чувствуя натяжение нити подушечками пальцев.
И тут реальность дала сбой.
Свет хирургической лампы не потух — он стал густым, сапфировым. Запах формалина и крови сменился озоновой свежестью после грозы. Вместо привычного писка монитора уши заполнил низкий гул, от которого заныли зубы.
Вера моргнула. Она всё ещё стояла у стола. Ассистент подавал ей салфетки. Но сквозь его лицо проступил другой пейзаж: черное небо Аккордии, разорванное двумя лунами. А вместо операциооной раны она увидела лежащего мужчину в кольчуге. Его грудная клетка была разворочена, но оттуда сочился не кровь — густой черный дым.
Инстинкт врача оказался быстрее паники. Дым нужно остановить. Давление. Нужна тампонада. Её реальная рука в операционной автоматически нажала на рану сильнее, блокируя венозный отток.
— Вера Андреевна, вы давите на двенадцатиперстную! Вы сейчас сделаете новый свищ! — взвизгнул молодой ассистент.
Синий морок дрогнул. Черный дым исчез. Перед Верой снова была человеческая плоть. Она глубоко вдохнула через маску, пытаясь выровнять пульс. Это четвертый раз за неделю. Если кто-то заметит...
— Простите, — бросила она. — Свет чуть сместился. Продолжаем. Салфетку.
Когда часы в пустом ординаторском посту показали пять утра, глаза резало так, будто их начиняли песком. Операция прошла успешно. Пациента увезли в реанимацию. Вера стянула прилипший к спине мокрый халат. Руки мелко тряслись — отходняк от адреналина смешивался с липким страхом перед галлюцинациями.
Дверь скрипнула. На пороге возник зав. отделением Илья Львович. Он даже не переоделся после своей смены — просто бросил портфель на диван. Под глазами заведующего висели тяжелые мешки, но взгляд оставался стерильным, как кафельная плитка.
— Отчет о сегодняшней операции уже у меня на столе, Вера Андреевна, — начал он без предисловий, снимая очки на цепочке и нервно протирая их полой халата. — И я настоятельно рекомендую вам добавить туда постскриптум. О вашем внезапном приступе цветовой слепоты и нарушении координации во время ушивания холедоха.
Вера медленно повернулась. Холод металла столешницы приятно остужал горящие ладони.
— У меня не было приступа, Илья Львович. Была сложная анатомия. Протокол соблюден. Кровопотеря минимальная.
— Не лгите мне, — он шагнул ближе. От него пахло валерьянкой и плохим кофе. — Я видел запись с камеры наблюдения. Вы разговаривали с воздухом. Ваши руки двигались в ритме хаоса, пока пациент истекал кровью. Вы понимаете, что будет, если это попадет в Минздрав? Нас закроют. Вас лишат диплома. Уголовное дело за халатность!
— Закройте рот, — тихо сказала Вера. Впервые за десять лет работы она позволила себе говорить с ним таким тоном. — Рот закройте, а историю болезни принесите. Ту самую. Из реанимации. Палата триста четырнадцать. Посмотрите на показатели лактата. Я вытащила его с того света отнюдь не вашими хвалеными протоколами. А теперь вон из моей ординаторской. У меня через час пересменка.
Илья Львович побагровел. Его губы затряслись, но слов не нашлось. Он привык ломать сотрудников, но Вера была сделана из той же легированной стали, что и её скальпели. Заведующий молча схватил свой портфель и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла шкафов с медикаментами.
Вера осталась одна. Тишина звенела в ушах. Она подошла к раковине, включила ледяную воду и плеснула в лицо. Когда она подняла голову, собственное отражение в темном стекле шкафчика смотрело на неё чужим, серебряным глазом.
Глава 2. Кира. Камертон боли (Аккордия, Час Расколотой Луны. Руины храма Эха)
Пыль оседала три часа. Храм Эха перестал существовать — от него остались только оплавленные колонны и воронка в граните, уходящая к самому основанию горы. Пахло раскаленным камнем и озоном.
Кира сидела прямо в пепле, привалившись спиной к чудом уцелевшему фрагменту фрески. Её левый наплечник из кожи василиска сплавился с кожей. Боль была тупой, монотонной, надежной. Магический резерв зиял абсолютной пустотой. Внутри осталось только эхо собственного крика и звон в барабанных перепонках.
Перед ней корчились трое ренегатов. Они были спеленуты нитями чистого звука — полупрозрачными вибрирующими струнами. Любое прикосновение к такой нити без контрмелодии стоило бы им кистей рук.
— Гильдия списала тебя, Волчица, — просипел главный пленник, сплывая кровь пополам с выбитыми зубами. — Ты стала слишком громкой. Слишком грязной для Песни.
Кира медленно подняла голову. Веснушки на переносице казались мазками пороха. Глаза цвета расплавленного серебра смотрели равнодушно. Там, где другие маги плели кружева гармоний, Кира била звуковой волной, дробящей кости.
— Вы были недостаточно осторожны, — её голос звучал как треск сухого дерева. — Думали, если я люблю симфонии Прокофьева, то не умею рвать глотки голыми руками?
Она попыталась встать. Сустав плеча хрустнул. Мышцы отказались держать вес тела. Магическое истощение переходило в некроз тканей. Ей нужен целитель. Нужен покой. Нужен чертов восстанавливающий эликсир, пока фасции не начали ссыхаться.
— Корвус найдет тебя, — прошептал второй пленник. — Инквизитор слышит фальшь за лигу. Тебе конец.
При упоминании имени Корвуса внутри Киры что-то оборвалось. Страх. Животный, первобытный ужас существа, которое знает, что столкнулось с чем-то более совершенным и жестоким. Инквизитор не убивает быстро. Он заставляет гнить заживо.
Кира закрыла глаза, сосредотачиваясь на боли. Боль — отличный проводник. Она всегда лечила себя сама, потому что ненавидела нежные мелодии штатных целителей. Для них магия была искусством. Для неё — грубой механикой.
Она представила анатомический атлас. Дельтовидная мышца. Разрыв волокон. Смещение сустава. Её пальцы здоровой руки впились в собственную шею и плечо. Резкий поворот. Хруст. Сухой щелчок вправляемой головки плечевой кости. Она буквально вправляла саму себя, игнорируя взрыв белой агонии в нервах. Затем дернула зубами пробку с синим эликсиром и вылила густую жижу прямо на гематому.
Жидкость вспыхнула холодным огнем. Нервные окончания начали просыпаться.
И тут мир моргнул.
Запах камня и крови ударил в нос запахом хлорки, озона и чего-то кислого — желудочного сока. Низкий гул магии превратился в монотонный, сводящий с ума бип-бип-бип.
Она больше не сидела в руинах. Она стояла посреди ослепительно-белого кафеля. Рука в тонкой латексной перчатке сжимала сталь. Взгляд опускался вниз: идеальный, математически точный разрез на бледной коже. Красная пульсирующая трубка. Аорта.
«Мне нужен сосудистый зажим...», — пронеслась в голове мысль. Паническая, четкая, принадлежащая не ей. Мысль человека, который боится потерять контроль над ситуацией.
Кира зарычала, отталкивая видение. Какая-то человеческая девчонка со своими железками лезла в её разум!
Белизна лопнула мыльным пузырем. Она рухнула обратно в пыль храма, хватая ртом воздух. Но тошнота никуда не делась. И вкус во рту теперь был медным — привкус крови.
Дверь храма, висящая на одной ржавой петле, протяжно скрипнула. На пороге возникла фигура, чье появление заставило связанных ренегатов замолкнуть.
Магистр Инквизиции Корвус вошел бесшумно. Его белый плащ не нес ни единой пылинки этого разрушенного мира. Лицо скрывала серебряная маска-резонатор, превращающая дыхание в ровное тикание идеального камертона.
Он остановился в пяти шагах от Киры. Ему не нужны были наручники — само пространство вокруг него казалось тверже алмаза.
— Фортиссимо, — произнес Корвус. Голос из-под маски звучал глухо, анализирующе. — Ты разрушила акустику зала ради трех бродяг. Твоя партия звучит фальшиво, Кира. Третий обертон съезжает в инфразвук.
Кира сплюнула кровь. Плевок зашипел на горячем камне. — Заткни свою маску, Корвус. Или сыграй сам, если такой смелый.
Инквизитор поднял руку. Перчатка издала тихий металлический шелест. Воздух между ними загустел. Кира почувствовала, как давление падает. Звук исчезает. Начиналась «Ария Безмолвия» — любимая пытка Инквизиции, когда маг перестает слышать собственные мысли, тоня в абсолютной тишине.
Кира оскалилась. Она упала лицом в пепел, перекатилась вбок, уходя с линии атаки, и со всей оставшейся дури ударила кулаком по полу.
Удар не породил огня. Он породил вибрацию. Грязную, низкую, неправильную ноту Си контроктавы. Пол под ногами Корвуса пошел сетью трещин. Маска-резонатор на лице Инквизитора пошла мелкой рябью, пытаясь сгладить помеху.
Этого мгновения хватило. Кира вскочила на ноги и нырнула в пролом стены, оставляя позади своих пленников и безупречную музыку мести Магистрата.
Аккорд II. Доминантовый септаккорд (Напряжение — Ре мажор с седьмой ступенью / D7) Звучание: Неустойчивость, диссонанс, требующий разрешения. Зудящая тревога перед взрывом.
Глава 3. Вера. Анатомия миража (Москва, Отделение патологической анатомии ГКБ №1, утро)
Формалин не перебивает запах крови. Он просто накладывается сверху, создавая тошнотворный коктейль из больничных запахов. Вера стояла у секционного стола, вглядываясь в монитор микроскопа.
— Тридцать лет режу людей, Верочка, а всё равно удивляюсь, — проскрипел над ухом голос Григория Марковича, патологоанатома по прозвищу "Архивариус смерти". Старик протер очки полой застиранного халата. Его лицо цветом напоминало плохо выделанный пергамент, а пальцы вечно были синими от реактивов. — Какая гармония, а? Посмотри на этот срез.
Вера заставила себя перевести взгляд со своих рук — руки мелко дрожали после утреннего приступа синего пламени — на стекло. Клетки печени пациента из триста четырнадцатой палаты выглядели… счастливыми. Митохондрии светились ровным янтарным светом даже после смерти. — Это не ишемия, дядь Гриш. И не некроз.
— Именно! — Григорий Маркович радостно хихикнул, как ребенок, нашедший под елкой подарок. В его глазах горел нездоровый азарт исследователя. — Смерть наступила мгновенно от резкого переохлаждения тканей до минус ста градусов. А теперь посмотри на соседний фрагмент. Видишь эти края? Они обуглены изнутри. Их сожгли плазмой температурой в пять тысяч кельвинов. Пациент одновременно замерз и сгорел заживо. Красиво, правда? Совсем не по учебнику Пирогова.
Он снял перчатки с влажным резиновым хлопком и достал из кармана помятую пачку сигарет. Курить в морге было строжайше запрещено, но для Григория Марковича законы физики и приказы заведующего существовали в разных вселенных. — Я тут покопался в архивах, пока твой Илья Львович писал на тебя телегу психиатрам, — он заговорщицки понизил голос, выдыхая сизый дым. — Нашел похожий случай. Девяносто шестой год. Патологоанатом тогда списал это на шаровую молнию. Но знаешь, что я тебе скажу? Молнии не оставляют внутри пациентов волокон, которые выглядят как струны. Они вибрируют, Вер. До сих пор. Положи руку на стол.
Вера машинально опустила ладонь на холодный край нержавейки. По костям пробежал низкий гул, поднимающийся от самого фундамента здания. Стол пел. Тонко, на грани слышимости, выдавая ноту чистого «Ля».
— Что ты мне суешь эту дрянь? — Вера резко одернула руку, стирая выступивший холодный пот. — Мне нужно МРТ делать, а не слушать, как столы воют. У меня завтра две плановые панкреатэктомии. Если я возьму в руки скальпель и снова увижу ту девку в железе…
— То ты сделаешь свою лучшую работу, — отрезал старик, становясь серьезным. Морщины вокруг его рта залегли глубже. — Хватит бегать от этого, девочка. Организм не дает симптомов просто так. Если твоя нервная система генерирует образы другого мира, значит, там есть очаг поражения. Или... источник исцеления. Перестань быть только хирургом, включи голову. Это физика. Найди точку входа. Иначе следующий синий огонь спалит тебе не кончики пальцев, а мозжечок.
Он бросил окурок в банку с формалином, развернулся и шаркающей походкой пошел к выходу, оставив её одну среди жужжащих холодильников и поющих столов.
Глава 4. Анна Павловна. Стерильная контрабанда. Кофе в пластиковом стаканчике обжигал руки. Вера сидела на пожарной лестнице черного хода — единственное место в больнице, где не висели камеры наблюдения Ильи Львовича.
Дверь скрипнула. На площадку тяжело вышла Анна Павловна, старшая сестра отделения. Она держала в одной руке ведро с грязной ветошью, а другой прижимала к груди бумажный сверток, от которого пахло домом — жареным луком и укропом.
— Поешь, горе луковое, — буркнула она, протягивая сверток. — Третий день ничего кроме никотина в желудке. Смотреть тошно. Синяя вся.
— Спасибо, Пална, — Вера взяла еду непослушными пальцами. Тепло чужого дома сквозь бумагу казалось единственным настоящим ощущением в этом мире пластика и стали. — Меня Ливанович съест. Требует заключение невролога.