Трижды Александра. Серия «Трианон-мозаика»

© Марина Посохова, 2018

© Маргарита Посохова, 2018

ISBN 978-5-4490-7116-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть I Двойное отражение

Петрорецк, ноябрь 201… года

Юлия снова прислушалась: нет, не показалось. Кто-то тихонько скребся у входной двери. Она запахнула на себе полы длинного вязаного кардигана, приоткрыла широкую створку и выглянула в щель.

На пороге, под навесом на кованых металлических стойках, сидел, дрожа и поскуливая, мокрый рыжий пес с длинными, покрытыми кудрявой шерстью ушами.

– Ты откуда взялся? Ты чей? – задала риторические вопросы Юлия.

Она открыла дверь пошире, впуская мокрого пришельца, заодно окинув взглядом двор дома. Двор был пуст, если не считать укрытых на зиму пленкой газонов и клумб, выложен разноцветной плиткой. Невысокие ажурные ворота заперты, никого не видно ни внутри ограды, ни снаружи.

– Что же мне с тобой делать? – продолжила свой монолог Юлия. – Ладно, покормлю, обсохнешь, а там решим.

Вместе с собакой они прошли в кухню, здесь же, на первом этаже дома. Порода собаки определялась безошибочно: кокер-спаниель, точь-в-точь такой же, как у доктора Мортимера в фильме «Собака Баскервилей». Длинные, тяжелые, вислые уши, кудрявая рыжая шерсть, породистая длинная морда. И невероятно умные и грустные глаза. Юлин дядя был страстным охотником, и у него когда-то жил такой же пес. Поэтому она имела представление, как кормить этого английского аристократа.

– Кости тебе нельзя, особенно трубчатые, это я знаю. Да у меня косточек и нет. Зато есть куриное филе, для себя покупала. Ладно, поделюсь с тобой.

Приспособив подходящую миску, Юлия нарезала туда белого куриного мяса, но не успела она выпрямиться, как пес смел все дочиста.

– Ого! Мне тебя и не прокормить! Давно не ел?

Юлия провела по спине нового знакомца рукой – пес был упитан, хребет не прощупывался. На сильной гибкой шее имелся прочный кожаный ошейник. Шерсть не была грязной, разве что лапы. Вытерев их мокрыми кухонными салфетками, Юлия подрезала в собачью миску еще мяса и присела рядом на корточки. Пес снова съел все мгновенно, и замахал обрубком хвоста, глядя в глаза преданно и доверчиво.

– Что же мне с тобой делать? Понимаешь, это не мой дом. Я тут временно и ненадолго. Как ты сюда попал?

Пес на вопросы не отвечал, а выходить и осматривать двор не хотелось. За окном сгустились ранние ноябрьские сумерки, время от времени ветер бросал в стекло брызги мелкого дождя пополам со снежной крупой. Юлия снова запахнулась в уютный кардиган и не торопясь перешла в гостиную. Собака, чуть помедлив, отправилась за ней, попутно обнюхивая все, что попадалось по дороге – ступени, перила, мебель.

– Ладно, оставайся до завтра, не выгонять же тебя на ночь глядя. И мне с тобой веселее – поделилась планами Юлия, забираясь на диван с ноутбуком на коленях. Пес устроился возле нее, свернулся, положив морду на лапы, и вскоре засопел.

Юлия листала электронные страницы, разглядывая репродукции живописи. В Петербурге она с сентября ходила в лекторий при Эрмитаже, и теперь знакомые с детства сюжеты смотрелись совсем иначе. Когда пришло время ложиться спать, Юлия поленилась перебираться в спальню, и так и осталась в гостиной на диване, только укрылась мохнатым пледом, захваченным из своего дома.

Ее разбудил звонок мобильника. Не сразу поняв спросонок, где она находится, Юлия нашарила в темноте телефон.

– Я тебя не разбудил? – раздался в трубке голос мужа.

– Сколько времени? – охрипшим со сна голосом спросила Юлия

– Ох, прости! Я совсем запутался с этими часовыми поясами! Я хотел сказать, что долетел нормально. Пока, позвоню!

Вызов завершился. Юлия поднесла к глазам мобильник – семь утра. За окном непроглядная темень. Она попыталась снова завернуться в плед, но кто-то настойчиво дергал за его край. Пришлось включить свет и сесть на диване.

Пес сидел рядом и выжидающе смотрел преданными глазами.

– Ну, что с тобой делать! Пойдем!

Навертев на себя все, что имелось из теплой одежды, обувшись в тяжелые резиновые сапоги на фетровой подкладке, купленные в прошлом году в Финляндии, Юлия продела под ошейник крепкий шнур, обнаруженный на кухне, и вышла вместе с собакой в темноту. Снаружи оказалось предсказуемо мерзко – дул пронизывающий ветер, сеял нескончаемый дождь пополам со снегом. За воротами пес взял низкий старт и понесся вперед, таща за собой Юлию на импровизированном поводке.

– Кто кого выгуливает, а? – задыхаясь на бегу, пыталась взывать к собачьей совести Юлия.

Но пес молча и азартно работал крепкими лапами, время от времени останавливаясь, чтобы принюхаться к чему-то, интересному только ему. Юлия смирилась со своей участью, не забывая оглядываться по сторонам, боясь заблудиться в незнакомом месте. Минут через десять улица маленького городка закончилась, и начался кросс по пересеченной местности. Юлия безуспешно пыталась повернуть своего поводыря обратно, туда, где слабо светились редкие фонари, но силы были неравны.

Под ногами зачавкало как в болоте. Юлия с отчаянием вцепилась в поводок, готовая пойти на крайние меры, только бы остановить этот бег в темноте, и едва не полетела в едва подмерзшую грязь. Собака замерла как вкопанная, приняв странную стойку. Юлия подергала за ошейник, но с тем же успехом она могла попытаться сдвинуть трактор. Вытащив из кармана куртки мобильник, она посветила им туда, куда, напрягшись всем телом, указывал пес.

Вначале она увидела глубокую колею, вырытую в болотистом месте колесами автомобиля. Пожав плечами, провела лучом света вокруг. Похоже, сюда въехала какая-то машина и забуксовала. Обыкновенное дело, только время года не слишком подходящее для пикников на природе. Вот и снег уже слегка припорошил следы. А это откуда? Юлия наклонилась ближе, пытаясь рассмотреть что-то цветное.

Чуть в стороне от колеи валялась женская туфля на высоком тонком каблуке. Присев над ней, Юлия вплотную поднесла экран телефона. Действительно, туфля. И не какая-нибудь, а марки «Джимми Чу». Причем практически новая, краска на подошве едва начала стираться, в ней если и ходили, то больше в помещении, чем на улице.

Да разве в ноябре можно ходить по улице в таких изящных туфельках? И где вторая туфля? Юлия старательно вглядывалась в темноту, пытаясь отыскать пару этой непонятно откуда взявшейся обуви. Но сколько ни смотрела, ничего, кроме коряг и пучков жесткой болотной травы, не увидела. Как она сюда могла попасть?

Устав от риторических вопросов, от стояния на холоде, Юлия попыталась увести собаку с этого странного места. Ей это удалось только ценой невероятных усилий и долгих уговоров.

Вернувшись в цивилизацию, обозначенную асфальтом и тусклыми фонарями, Юлия пошла на светящуюся вывеску «Продукты», справедливо полагая, что, несмотря на ранний час, это может быть единственное место, где здесь можно что-либо узнать. Ей повезло – магазинчик уже открылся, внутри располагались прилавки, из-за которых на нее заинтересованно уставились сразу несколько пар внимательных женских глаз. Заметив в углу прилавок с товарами для животных, Юлия направилась туда.

– Ну что, красавчик, опять встретились? – приветствовала пса продавщица, а может быть, и владелица отдела.

– Вы его знаете? – обрадовалась Юлия. – Он вчера вечером приблудился, скулил под дверью.

– Ну, не то чтобы знаю, а видались, – охотно отозвалась тетенька в синем нейлоновом не то фартучке, не то халатике поверх толстого вязаного свитера. – Как они его называли, из головы вылетело?

– Хрюша! – подсказала продавщица из овощного отдела.

– Нет, не так… вспомнила, они его Хьюша называли, я еще у них спросила, почему у собаки поросячья кличка, а они сказали, что его вообще-то Хьюго зовут.

Пес, услышав кличку, завилял обрубком хвоста.

– А кто называл? – уточнила Юлия.

– Были тут одни, муж с женой, наверное, из Питера, номера на машине питерские. Спрашивали, не нужна ли кому собака. Значит, просто так бросили тебя, рыженький?

– Как это? – поразилась Юлия. – Просто так взяли и бросили?

Продавщица философски спокойно пожала плечами:

– Что ж поделаешь! Такое случается, и не так уж редко. Заведут собаку, поиграют со щеночком, а потом надоест. Собака, особенно в квартире, много хлопот доставляет. Выгуливай ее, корми, каждый раз после прогулки помыть надо, да шерсть с нее сыплется, да лает по всякому поводу… И уборки много, и расходов, вот и не выдерживают люди.

– Но есть же собачьи приюты. Зачем же на улице бросать?

– Да кто ж знает, что у людей на уме. Может, пытались, а мест не оказалось, помыкались-помыкались, да и оставили. Хорошо, что не в чистом поле, а в городе. Все больше шансов, что подберет кто-нибудь сердобольный, вроде вас.

– Тут один мужик недавно подобрал охотничью собаку, повыше этой, в крапинку, видно, тоже выгнали – подала голос девушка из кондитерского отдела, раскладывая на витрине выпечку.

– Охотничьи породы труднее всего в квартире содержать. Они собаки сильные, выносливые, им двигаться надо. И нравом серьезные, даже самые безобидные на вид таксы или вот этот симпатяга.

Юлии стало не по себе.

– Как же быть? Я здесь ненадолго, можно сказать, в гостях…

– А, так это вы в доме Полтавцевых живете? То-то я смотрю, свет у них вечером горел, а они в Москву переехали. Не удивляйтесь, у нас город маленький, все на виду. Вы кто им будете?

– Знакомая – не нашлась, что ответить, Юлия. – Что же мне делать? Может, объявление дать?

– Дать-то можно… Ладно, и мы поспрашиваем.

– Постойте, мы сейчас с собакой проходили недалеко отсюда, вон в ту сторону, и Хьюго нашел следы от автомобиля, и туфля там тоже лежит, женская, довольно дорогая, на высоком каблуке… Может, машина его хозяев там забуксовала?

– Да нет, они в другую сторону уехали, точно. А женщина в сапогах была, высоких, черных. Не сезон сейчас для туфелек!

– Да вы, девушка, не расстраивайтесь, это хорошая примета, если собака приблудилась, это к новому другу! – включилась продавщица из овощного отдела, должно быть, заметив, как расстроилась Юлия.

Она купила пару банок собачьих консервов, пакет сухого корма, и вышла из магазина, озадаченная свалившимися на нее заботами. Положительного в этой странной истории было только то, что Юлия совсем забыла о своих руках, еще со вчерашнего вечера.

Санкт— Петербург. Сентябрь 1736 года

Высокая дверь, густо покрытая позолоченной лепниной, тяжело подалась, отворяясь. Из нее выскользнул высокий парень в широковатой для него ливрее, испуганно взглянул на насупленного старика в такой же одежде.

– Отослал, ничего не желает…

– Тебе, дурья башка, и не приказано ни о чем спрашивать. Твое дело нагар со свечей снимать!

Старик с трудом поднялся, упираясь узловатыми руками в колени, подошел к двери, прислушался. Из покоев не доносилось ни звука, только в самой лакейской негромко читал вслух «Четьи – минеи»1 Прокопыч, грамотный и набожный лакей, служивший прежде в доме Меншиковых, что на набережной. У Густава Бирона много было людей из прежней дворни бывшего светлейшего князя, и тому имелось немало причин.

В приданое за Александрой Александровной Меншиковой получил Густав не только деньги и ценные вещи, конфискованные при покойном Петре II, но и немалую часть имений вместе с тысячами крепостных. Несметно был богат светлейший князь Александр Данилович до самой опалы. А что помер он в ссылке «яко наг, яко благ» – на то воля Божья.

– Что барин делает? – свистящим шепотом спросил старик Федотыч у парня, когда вернулся на свое место на лавку, что покоем опоясывали лакейскую вдоль стен.

– Ничего не делает… Сидит, как неживой, за столом, – заторопился парень, испуганно косясь на строгое лицо старого лакея.

– Понимал бы ты!.. – недовольно буркнул Федотыч.

Парень поерзал на сиденье. Ему скучно было сидеть, сложа руки, и монотонный голос, читающий жития святых, не привлекал его внимания. Но Федотыча, старшего лакея, он опасался – того и гляди, получишь трепки за излишнее любопытство. К удовольствию парня, еще двое лакеев помоложе зашептались между собой. Он вытянул шею, прислушиваясь.

– А чего это барыню хоронили в царской короне?

– Дура, не в царской! Сказывают, принцесса она была, как это… Священной империи, нет, Римской священной империи, во как!

– Неужто не православная? – испугался один из собеседников.

– Эхх… Какой не православная, сам митрополит заупокойную служил, в Лавре схоронили! – Говоривший значительно пожевал губами, но про себя подумал, что и сам не сильно разбирается в этих хитросплетениях титулов и церемоний. На его счастье подал голос Федотыч. Говорил он негромко, веско, все затихли, даже Прокопыч замолк, положив потрепанную книжицу на колени.

– Александр Данилович, Меншиков-то, еще при первом Петре такой титул получили, за заслуги его великие. «Светлейший князь», ни у кого из государевых подданных такого звания допрежь не бывало. Сам император Священной Римской империи ему такую бумагу прислал. Оттого корону он сам и потомки его право носить имеют. Вот только не осталось никого, кроме Александра Александровича…

Воцарилось молчание. Сидящие снова вспомнили сегодняшнюю церемонию. Всю прислугу с утра собрали в большой зале, где на постаменте стоял пышный глазетовый гроб с кистями. По одному подходили к нему, поднимаясь по ступеням. Среди цветов лежала молодая хозяйка в причудливой короне и просторном платье из серебряной парчи. На левой руке у нее навеки покоилось новорожденное дитя, тоже словно облитое серебром.

Мужики степенно прикладывались к бледной восковой руке усопшей, а бабы пронзительно голосили, утираясь концами праздничных платков. Когда вой стал невыносимым, один из священников строго приказал разойтись и пропустить к гробу родных.

Родных оказалось немного. Первым подошел младший брат усопшей, совсем еще юноша. Поднялся, поцеловал покойницу в лоб, заплакал, всхлипывая и вытирая слезы. В толпе зашептались:

– Ишь, последний-то… Из всех Меншиковых один остался, оттого и горюет…

Следом показался тот, на кого все присутствующие переключили свое внимание.

Через залу неуверенными шагами шел Густав Бирон, супруг усопшей. В воцарившейся тишине поскрипывал дорогой наборный паркет под его ботфортами, потом звук шагов стал еле слышным – вдовец ступил на ковер, покрывающий постамент с гробом. Остановился, не дойдя до ступеней. Стал, пошатываясь, и через пару мгновений неловко завалился набок. Толпа ахнула, загудела. Послышались голоса:

– Лекаря! Лекаря!

Лекарь, пожилой немец в старомодном белом воротнике и белых же чулках, засеменил к упавшему без чувств, на ходу капая в стакан с водой настойку оленьего рога. Подсунул его младшему Бирону, что-то озабоченно бормоча.

В толпе дворовых зашептались:

– Не иначе совесть замучила… Сказывают, уж не первый раз без памяти падает… А ну, как молодую барыню со свету сжил, немчура?

– Ври больше! Он на нее ветру венути не давал, даром что нехристь.

– Какой-никакой, а во Христа верует, пусть и по-своему. И в церкви Божией венчался, все, как положено.

Ледащий2 мужичонка с прямыми волосами и бородкой, примоченными квасом, не унимался:

– А все же чужой веры… Поди, за великим приданым убивается?

К нему негодующе повернулось сразу несколько голов:

– Сидел бы на своей кухне, да помои выносил! Уж года четыре, как повенчаны, небось, из казны все возвернули, что при опале забрано!

На них грозно шикнули, вновь воцарилось молчание. Густав Бирон поднялся по ступеням к гробу, медленно наклонился, прикоснулся губами к бледному лику покойной, провел рукой по парчовым пеленкам младенца. Повесив голову, спустился в зал и пошел к группе людей, стоящих поодаль. Навстречу ему послышалась немецкая речь, потянулись руки в шитых золотом обшлагах. Густава первым обнял красивый, богаче всех разодетый вельможа, похлопал успокаивающе по спине, что-то сказал, не утишая голоса.

– Вон, братец-то ихний, сами пожаловали, – снова не утерпели шептуны в толпе дворни.

– Разодет-то как, словно и не на похороны…

– Да еще и не похороны, сказывали, в Лавру сама императрица пожаловать обещалась.

Дворню вскоре выпустили из залы, бабы снова подняли прощальный вой, от которого иностранцы болезненно морщились. За гробом от Миллионной, где проживал Густав Бирон с семьей, до Лавры пошли только доверенные старшие слуги.

Прошка, парень лет 17, только по весне взятый из возвращенной из казны деревни Меншиковых за расторопность и сообразительность, на похороны не попал, и теперь маялся любопытством. Федотыч покосился на него: на юном лице, с первым пухом на румяных щеках, была написана такая безнадежность, что старик не утерпел, смягчился. Ему и раньше нравился Прошка, безотказный, веселый и хваткий к любой работе. К тому же он напоминал Федотычу его самого в молодости – был Прошка не по годам плечистым и рослым. Старик только ждал, когда сам парень не выдержит и первым заговорит. Ждать пришлось недолго.

– А… Неужто сама императрица хоронить нашу барыню приезжали?

Для порядка нахмурившись, Федотыч принялся рассказывать, что видел на правах старого, преданного слуги дома. Вскоре сам не заметил, как увлекся.

– Как не быть! Сама она, матушка императрица Анна Иоанновна, сосватала нашу Александру Александровну за теперешнего хозяина. Сама и посаженной матерью на свадьбе была, сама вот и в последний путь проводила…

Похороны знатные были. Как за ворота гроб вынесли, на открытую коляску поставили, богатым покрывалом накрыли. Следом кареты с провожающими поехали, целая вереница, конца-краю не видно. И гвардейцы весь поезд сопровождали… Чай, жена генерала, так положено ей по чину.

– А она, барыня наша, со мной разговаривала, весной еще – не удержался Прошка. Он испуганно отшатнулся, ожидая оплеухи за вольность, но старик не склонен был выходить из воспоминаний.

– Милостивая она была, голубушка… А уж хороша-то как, глаз не отвести! Сестра ее родная, старшая, с самим императором Петром II, или как его еще прозывали, Петром Малым, обручена была. Слыхал? Должно, мальцом ты еще был… А наша барыня, Александра Александровна, ничем не хуже ее, а, может, и красивее… В матушку обе красотой пошли, и личиком, и нравом. А чего тебе барыня говорила?

– Откуда, спрашивала, из какой деревни взят. Сказал, а она вроде как закручинилась. Помню, говорит, проезжали…

– Ах ты, бедная, где ж не закручиниться!.. В ссылку всей семьей ехали, и это после всех монарших милостей!

– А верно, что всех Меншиковых увезли, в чем были, и все-все в казну отобрали? – расхрабрился Прошка.

– Не сразу… Поначалу выехали мы огромадным обозом, одной дворни было нас почти полтораста душ. И пажи, и гайдуки, и лакеи, повара, портные, певчие. Даже два карлы, чуть боле локтя ростом, для увеселения ехали. Солдат, что наш обоз сопровождали, вполовину меньше… Тогда, помню, в Тосно мы стояли, начальствующий над охраной, Пырский его звали, не тем будь помянут, приказал нам оружию сдать.

– Зачем, дяденька Федотыч?

– Должно, боялся, что мы своего барина отобьем. Али приказание такое имел… Как сейчас помню, 18 фузей, 35 пар пистолетов, да палаши, да кортики, числом до полусотни… И на кажной станции людей убавляли, по деревням отправляли. Поначалу-то нам сказано было, что путь наш в крепость Ранненбург лежит. Сам Александр Данилович, барин наш, эту крепостцу и приказал выстроить. С дороги послал он меня вперед, чтобы строения и службы к приезду ихнему обустроить. В последний раз сам он в Ранненбурге лет за семь до того наезжал, тогда доволен остался. А теперь все предстояло наново в порядок привесть. Дом там большой стоял, красной с черным черепицей крытый, на голландский манер. На верхнем этаже 46 покоев, да 14 на нижнем. Одних стекол вставить чуть не двести кусков надо было, а в службах слюда в окошках обветшала. Кровлю поправить надобно на поварне и на конюшне, а хуже всего, что мебелей вовсе не в достатке имелось. Три стула, кожей обитых, да столов семь штук, липовых и дубовых, вот и вся обстановка.

Совсем я за голову схватился, как же это всю ораву-то разместить, насилу раздобыл, чем жилые покои обставить. Столовых запасов приказал наготовить, меда и пива, да на Покровской ярмарке рыбы закупить. Приказчики из вотчин, что ближе к Волге, расстарались прислать яицкой и волжской икры разных засолов.

За то время, что я в отлучке пребывал, много чего случилось. Варвару Михайловну, свояченицу хозяина, приказали в монастырь отправить. Всю жизнь свою она с семьей сестры провела, всем хозяйством заправляла, сам хозяин с ней совет держал. Хозяйка-то, Дарья Михайловна, понежнее складом, больше мужем и детками занималась, семеро их у них народилось, до взрослости трое дожили. А Варвара Михайловна, хоть и горбунья, весь дом и управление именьями на себе тянула.

В Клину уже это случилось. Варварушку в Александровский монастырь увезли, а тут кульер подоспел. Привез приказание ордена отдать, что государями пожалованы прежде. А вместе с приказанием кольцо привез… То самое кольцо, что своему жениху нареченному, Петру II, Мария Александровна, сестрица старшая хозяйки нашей, при обручении на ручку надела. Залилась слезами, но делать нечего. Сняла она со своего пальчика царский перстень, и кульеру отдала. Ежели и оставалась надежда, что жених гнев на милость сменит, тут этой надежде и конец пришел.

– За что же их так, дяденька?

– Может, злые люди что наклеветали государю. Врагов-то Александр Данилыч Меншиков за свою жизнь немало нажил. Вместе с первым Петром стародавние устои через колено ломали, так может и цепляли кого, без этого никак… Да и Петр Алексеич второй, по правде сказать, мальчонка ишшо совсем был, что ему говорили, то он и делал.

Так и ехали. От остановки до остановки обоз наш все таял. А тут еще распутица осенняя, грязь непролазная. Александр Данилыч занемог вконец, слег, едва уговорили лекаря прислать и за нами следовать направить. Даже отлежаться болезному не давали, приспособили носилки меж двух лошадей, и так везли. Дарьюшка Михайловна, матушка наша, слезами весь путь исходила, так и померла потом где-то под Казанью. Такое горе настигло, что о протчих тяготах и обидах и думать забыли. А обид и притеснений чинилось немало.

Из Санкт-Питербурха отправлялись в великой спешке. Прислуга по дому роем носилась, что ни попадя укладывала, да что, валом валила, что на вывоз годилось. Мебеля, картины да ковры, конечно, оставить пришлось. Одного хрусталя 15 ящиков уложили, а взять не довелось – больно тяжела кладь…

Тридцать три кареты, коляски и колымаги спервоначалу считалось в обозе нашем. Потом все таял и таял он, и к Ранненбургу и половины в нем не осталося. Самую зиму провели там, в крепости. Капитан Пырский с солдатами за нами тогда приглядывал. Строг был – слыхивали, что обещали ему маиора дать за службу, вот и лез он из кожи вон, чтобы выслужиться. Но ничего, нашел Александр Данилыч путь, как его улестить. На подарки светлейший не скупился, то часы золотые принять уговорит, то табакерки драгоценные, то перстни с камнями, а то и отрез золотой парчи или вовсе шубу со своего плеча. Брал служивый – то на свой день рожденья, то на супругины именины, то на новый год… И то сказано: «Не мазано колесо не вертится».

Из-за высокой двери послышался голос.

– Батюшки – святы, заболтался, старый, никак хозяин кличет!

Федотыч, не разгибаясь, вскочил и затрусил на зов. В полутемной комнате, где горел только один подсвечник, тьма сгустилась по углам и под высоким потолком. В круге света сидел, уронив руки на стол, человек в военном расшитом позументом кафтане. На столе перед ним, прислоненная к другому, незажженному подсвечнику, стояла высокая, в три пяди,3 узкая икона, светящаяся нежными золотистыми красками.

Петербург, май 201… года

Лика Кузовлева смотрела в окно, крепко обхватив себя за плечи. Кусая губы, она глотала злые слезы, глядя на корявые тополя, покрытые зеленой дымкой молодых листьев. Кроме тополей и детской площадки внизу под окном в поле ее зрения попадала стайка припаркованных автомобилей, все как один, потрепанных и тусклых. Только на горизонте тонкой линией обрисовывались контуры Смольного и Исаакиевского соборов, да поблескивал золотом узкий шпиль Петропавловской крепости, словно в насмешку над откровенно убогим видом двора. Лика круто развернулась и прошла вглубь длинной комнаты. Села на скрипучий диван, покрытый допотопным покрывалом, покосилась на ковер на стене. Ничем другим, кроме издевательства, она не могла объяснить то, что муж выбрал ей такую квартиру. Точнее, бывший муж.

Вызов в суд на бракоразводный процесс грянул для Лики сродни грому небесному. Ну, ссорились они иногда, но кто из супружеских пар не ссорится? Ну, упрекал Андрей, муж Лики, жену в беспорядочных тратах, а разве бывает иначе? Все Ликины знакомые жаловались на мужей, которые пытаются перекрывать кислород. Выглядеть сногсшибательно требуют, а денег на этот непростой процесс жалеют! Сама Лика привычно отмахивалась от претензий Андрея, когда ему приходили сообщения о расходах с карты жены. Но, поворчав, он, как правило, пополнял ее счет и замолкал до следующего раза.