Она полетела, она все-таки полетела… Женские истории

Глава 19 Медвежьи следы

Солнце стояло высоко. Было жарко и тихо. В траве стрекотали кузнечики. Изредка пролетала пчела, но осмотрев несколько поникших от жары цветов, уносилась прочь. И только комары никак не могли угомониться и всё лезли в глаза, в уши и при этом противно пищали.

— Ах, эти вредные комары!

Я хлопнула себя по щеке и неприятно поёжилась.

— И что я вам сделала? Гудят, гудят… Даже в нос лезут. Тьфу, противные!

А всё-таки хорошо здесь, тихо. Не зря говорят — медвежий угол.

Ну, вот, опять ягоду раздавила. В рот её…

— У-у… Вкус — специфический.

Опять начинается. И что это со мной? Ну ничего своего, даже мысли чужие. Привыкли мы к стереотипному мышлению — дети города. Пыль, асфальт, бетон… Без выхлопных газов и жить уже не можем — задыхаемся. Глупые… И чего мы всё лезем в эти квартиры, в эти муравейники с их идеальной акустикой. Пришёл с работы и — к телевизору, в мягкое кресло. И всё, предел мечтаний. Я всё раньше думала, почему это люди с годами так полнеют? А они «дубеют», корни пускают (сидят на одном месте). И с каждым годом обрастают кольцами, как деревья.

И что станет с нами лет этак через триста? Превратимся в маленьких уродиков. Вот такусенькие глазки, вот такусенькие ручки и — во такусящий живот. Фу, какое безобразие!

Но я, кажется, перегрелась. Всякая чушь в голову лезет.

— Так, ну здесь, кажется, ягод больше нет. Пойдём дальше… Ах, вот. Ну и крупные! А запах!

Всё-таки земляника всем ягодам — ягода. Как там в песне поётся:

— Сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду — я одна.

Сказка ещё есть про кувшинчик и дудочку:

— …Первую ягоду — кладу, на вторую — смотрю, третью — примечаю, четвёртая — мерещится…

Что-то мне мерещится в тенёчке отдохнуть где-нибудь под кустиком. А то на солнышке перегрелась — «шифер поехал».

Хрустнула ветка. Я вздрогнула.

— Юра! О, Господи, как же ты меня напугал. Я уж думала, медведь ломится. У меня, после этих рассказов, кругом медведи мерещатся. (Юра — мой племянник, сын Лиды).

Ну? Как производительность? Э, да ты, брат, видно больше в рот кладёшь. Витамины, говоришь? Ну, что ж, варенье — оно, пожалуй, не то, что свежие ягоды, но зимой оно тоже ничего. Ну, что? Дальше пойдём? А то здесь не иначе, табун лошадей прошёл, примяли больше. А ты в каком классе учишься? А шестом? Ну и как? Тройки? Плохо, брат. Что? И двойки бывают? Ну, уж это ты совсем напрасно. Бабка, говоришь, ругает? Ну, она тебя любит, добра хочет, вот и ругает. Нервы у них, у взрослых. Слышал про такую штуку? Нервы эти самые, они как струна натянутая, им слабина нужна. Вот человек и расслабляется. Но при этом… Как бы тебе это объяснить попроще. Ну, у тебя рогатка есть? Была? Тогда представь, что ты резинку натянул, а теперь отпустил. Ну, что? А? Камень полетел? А тебя резинкой по пальцам щёлкнуло. Вот-вот, уловил. Самое оно. Человек расслабился, значит кому-то или шлёпнет, или полетит что-нибудь. Так что тут замкнутый круг получается. И расслабляться нельзя и не расслабляться нельзя. А если очень долго не расслабляться? Тогда ещё хуже будет. Эти нервы лопнуть могут и тогда, что куда полетит — не известно. Но всё равно пострадают и «нервный» и тот, в кого он расслабляться всё не хотел.

Нет, пожалуй я точно перегрелась. Что-то заговариваться стала и тебя совсем запутала. Оставим эти нервы в покое. Хотя мало приятного, если в тебя расслабляются. Я сама этого не люблю, понимаешь ли.

А где наши? Не слышно? А-у-у-у! Вот носятся. Гонки какие-то устроили. Им не ягоды собирать, а эстафету бежать с препятствиями. А уж препятствий-то здесь более, чем достаточно.

А это что за техника по краю дороги проехала? Я такой отродясь не видывала. Волокуща? Сани такие тракторные? Первый раз вижу, чтобы летом на санях ездили.

Юра, иди-ка сюда. Тут след какой-то интересный. Свежий совсем ещё. Кто-то босиком ходил. Ну и ножка, скажу я вам! А пальчики — один, два, три, четыре, пять. Пять пальчиков! Смотри, вот и здесь ещё… и ещё. Что-что? Медвежьи? Нет, не может быть. Ты шутишь. След совсем свежий ещё, только-только прошёл. Да и откуда ему тут взяться. Здесь же дорога. Или ты хочешь сказать, что он всё время вокруг нас ходил, смотрел, как мы ягоды собираем? А ты знаешь, я слышала какой-то треск, когда наших кричала, но значения не придала.

Что-то мне не по себе. И в животе как-то холодно стало. Куда же Лида с Наташей запропастились? Тут понимаешь ли медведи стадами ходят, а они унеслись. На нас тут нападение готовится, а им и дела нет. Эгоистки несчастные. А-у-у-у!

Я прислушалась… Тихо. Юра с улыбкой наблюдал за мною, потом по-мужски успокоил:

— Да нет. Медведь сейчас сытый. Не балует. Разве что на пасеку заберется, медком полакомиться. А так чтобы что… Нет. Да и пугливый он, шума не любит. Был у нас тут один случай. Ещё бабка Авдотья рассказывала. Так это когда ещё было. Да и зимою.

— Знаешь что, Юра, ты мне эту историю про медведя потом расскажешь. А сейчас — давай вернёмся в деревню. Так что — пойдём. И не спорь со мною. У меня руки-ноги дрожжат.

Мимо нас по дороге пронесся «Пазик», подняв столбы пыли и надолго скрыл из виду не только саму дорогу, но и противоположный лес. Мы шли босиком по обочине, спорили — велик ли был медведь, следы которого мы видели. Юра подтрунивал надо мной. Потом вспомнили о чернижном пироге, который грозилась испечь нам тётка Дарья.

Ноги приятно погружались в тёплую пыль. Легкий ветерок играл волосами. Я поднесла корзинку с ягодами к лицу, вдыхая удивительный аромат.

А всё-таки здорово идти вот так, никуда не спеша, наслаждаясь запахом ягод, трав, когда можно ни о чем не думать. И ни в кого-то тебе не нужно разряжаться.

Глава 20 Мои учителя

Много разных людей встречала я по жизни. Плохими они были или хорошими, не мне судить. Они были разными, и я училась у них. И я часто спрашивала себя: «Хочу ли я быть такой, как они и повторить их судьбу, или меня привлекает что-то другое?»

С детства у меня было странное ощущение, что взрослые «говорят неправду».

Я училась тогда классе в пятом. Дома у нас была газовая плита. Газовые баллоны развозили по улицам на машинах. Мать наказала мне следить, не приедет ли газовая машина. И оставила мне 50 копеек, чтобы я отдала их грузчику. И тогда он «подтащит баллон к дому поближе и в следующий раз выберет баллон потяжелее». Я пообещала всё исполнить, как надо, но не смогла. Когда приехала машина, я отдала грузчику квитанцию. А вот этот проклятый полтинник, который лежал у меня в кармане и чуть не прожёг в нём дырку, я отдать не смогла. И не потому, что решила схитрить. Я готова была швырнуть этот полтинник в след уехавшей машине. Я не смогла его отдать потому, что это была «взятка», что это было стыдно. А ещё потому, что «в нашей советской стране чаевыми нельзя унижать рабочего человека». И, честно сказать, ещё и потому, что у меня дрожали руки, и я краснела и бледнела одновременно.

Вечером я отдала матери эти несчастные 50 копеек, и мы ещё больше отдалились друг от друга.

Попросил меня как-то отец привести к заводской проходной слепого деда, чтобы они пошли потом вместе с ним в баню. И вы знаете, мне было тогда стыдно. Я шла по улице, опустив голову. Ведь дед был такой чудной, старый, он даже летом ходил в валенках с калошами. Мне казалось, что все смотрят в мою сторону. Да ещё вредные мальчишки кричали мне вслед обидную дразнилку:

— Ленка, пенка, дай поленко! Нечем печку растопить! А поленко говорит: «У меня башка болит!»

Как я тогда была наивна. Да, я старалась жить по правилам. Но и из правил всегда находились исключения. Нужно было думать и думать, и ещё ставить себя на место другого человека, чтобы понять причину его поведения, чтобы «побыть в его шкуре». Не всегда это у меня получалось. Болезни роста давали о себе знать. Хотелось быть на виду, «соответствовать» и «служить примером». Да и тогдашняя система воспитания это поощряла. Но я благодарна школе, благодарна своим учителям за то, что они научили меня цельности, дали действительно сильные базовые знания по всем предметам.

Училась я в шестой Кинешемской школе. Моей первой учительницей была Элла Михайловна Эривман (блокадница). Помню её уроки пения, домоводства, когда она учила нас штопать носки. В то время к нам в класс ходили вожатые — старшеклассники. С ними мы ставили спектакли. Я даже сыграла роль сестры «суворовца». Школа научила меня чувству локтя, работе в команде, умению чувствовать общее настроение и способности подбирать единомышленников. А ещё я научилась не увязать в мелочах и видеть главное.

Инсценировки, концерты, ситцевые и осенние балы, выпуски стенных газет и игры в КВН — всё это было замечательной репетицией будущей взрослой жизни.

Преподаватель русского языка и литературы — Татьяна Сергеевна Белякова была ещё и нашей «классной». Благодаря ей, я полюбила русскую классику, научилась читать и слышать стихи, получать удовольствие от работы над сочинениями. Я ходила на её факультативы, где почерпнула много «непрограммных» знаний. Но самым замечательным в нашей классной было то, что она везде с нами «таскалась», не боясь ответственности. Мы побывали с нею на даче-усадьбе А. Н. Островского в усадьбе Щелыково, ездили в усадьбу Н. А. Некрасова в Карабиху, ходили в походы, ездили в Ивановский цирк и краеведческий музей. Я могу забыть, где была и что делала вчера, но вот «цыган на цыпочках сказал цыпленку цыц!» или «уж замуж невтерпёж» — никогда. Почему-то выплыла из памяти ещё одна считалка для запоминания падежей — «Иван родил девчонку, велел тащить пелёнку» и для запоминания спектра солнечных лучей — «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан».

Единственное, от чего я страдала в школе, — это мое «р», которое я не выговаривала. Я ужасно комплексовала ещё и от того, что меня передразнивали сверстники на улице. Исцелилась я удивительным и неожиданным образом, но это — уже другая история.

В школе, классе в седьмом, у меня была попытка писать стихи. Но, то ли стихи были плохи, то ли попытка пришлась не ко времени. А стихи были на тему борьбы с алкоголем. Я прочла эти стихи матери, но она почему-то посоветовала мне их уничтожить и больше никому не показывать. Я была удивлена, но последовала её совету. У меня тогда ещё была способность принимать чужие доводы на веру. Сейчас гласность и, я думаю, эти стихи можно» огласить»:

Тринадцатилетней девочкой я видела, что идет процесс деградации, спаивания народа, происходит что-то страшное в умах, в сердцах. Я видела это на примере своих соседей, знакомых и своих родителей. О, как я хотела за них бороться! Но я не знала, как. И ещё я чувствовала, что «это» меня может тоже проглотить. Как я благодарна своим учителям, своей школе за то, что они меня научили «этому» противостоять.

Глава 21 Пожар

Мать умерла — 22 марта. Диагноз — отравление. Серёже исполнилось тогда 14 лет (он родился 28 марта). Я думаю, в тот год мы его даже с днём рождения не поздравили.

Я ждала чего-то подобного, давно ждала. Ждала трагедии. Но всё произошло как-то неожиданно. Всё в тот год как-то сразу навалилось.

…Тело лежало на полу в нелепой позе. Это было тело моей матери. Но я словно окаменела. Я ничего не испытывала. Ни слезинки я не проронила ни в тот день, ни на похоронах. Тело завернули в гобеленовое покрывало и погрузили на машину. Отец был спокоен. Он всё делал сам. Он, как всегда, всё делал сам. Но я видела, что он надломился. Он любил мать, он слишком любил мать:

На похоронах было очень много народу. Я была поражена, что столько людей пришли проводить мою мать. Улица была просто запружена людьми.

Серёжа стоял около гроба. Маленький, худенький подросток. Папин «последышек». Отец часто говорил, что вот будет ему кормилец на старости лет. Его слова удивительно точно исполнились. Именно Сергей кормил его с ложки во время болезни и принял его предсмертный выдох.

Гроб несли только женщины — подруги матери. Я мало что помню о том дне.

Потом отец раздал все вещи матери. И этим же летом… — женился. Мы были удивлены, но отца не осуждали.

Не прошло и месяца с тех пор, как в дом пришла другая женщина, как случилась новая беда. Сгорел наш дом. Сгорел дотла. Когда я увидела голые печные трубы, то заскулила, как собака.

Загорелось в половине брата отца. Отец помогал брату вытаскивать цветной телевизор, у себя же успел спасти только документы. Даже иконы не вынес. Сгорела большая старинная икона Николая — Угодника в серебряном окладе и море книг. Очень жаль книги. Было много старинных книг (в бархатных переплетах и с металлическими запорами на церковно-славянском языке).

«Кумушки» поговаривали, что это мать унесла всё с собой.

По пепелищу носились кошки и вопили на всю улицу. Я зажала уши руками, чтобы не слышать, как они верещат. Возле дома бегал Стёпка и заглядывал нам в глаза, словно спрашивая:

— А как же теперь я? А что будет со мной?

Отцу временно дали комнату у заводской проходной. Стёпку отдали «в хорошие руки». Но он пожил там не долго — попал под машину. Ведь он совсем не боялся машин и так любил ездить на первом сиденье.

Отцу с новой женой не повезло. Он говорил, что «попал в вагон некурящих». Мы и сами это видели. Мне было жаль отца, жаль Сергея. Но отец сам меня учил:

— Выбрал «моклок» — гложи, на чужой не зарься.

Стояла осень. С неба свисали тяжёлые, наводопевшие тучи, дул холодный ветер. Я давно не была на могиле матери. Но, наконец-то вырвалась. С трудом отыскала знакомую ограду. Могила заросла лебедой. Лебеда стояла ровной стеной, выше ограды. Мне стало стыдно. Стыдно перед людьми, перед Богом, перед матерью. И ещё я поняла, что мои детские обиды ушли. Осталась жалость и боль. Я рвала лебеду и плакала, и просила прощенья у матери, и дарила ей свое позднее прощение. Дома я выплеснула свои чувства на бумагу:

Жизнь продолжалась. Встречи, события, мелочи, из которых слагался новый духовный опыт, новое видение мира, новое её понимание. Я училась видеть важное, слышать голос совести, находить крупицы золота в горах пустой породы и ещё — нести свой крест.

Я узнала, что первый крест — самый легкий, дан Богом, и нести его помогает сам Господь. Уйдя от креста, обретёшь другой — более тяжёлый. А ещё — необходимо пройти все коридоры, чтобы попасть в нужную комнату. Иначе придётся несколько раз возвращаться к одной и той же двери. Так важно при этом благодарить за всё Бога — за людей, которых Он нам дал, за радости, за скорби, за болезни, за мудрость и простоту, за взлёты и падения. За всё спасибо Тебе, Господь! За то, что Ты научил нас творить добрые дела! За то, что Ты вытащил нас из глубокой ямы и никогда не вспоминаешь об этом! Спасибо Тебе, Господь!

Книга жизни написана про нас с вами. И мы должны дорожить ею и прочитать её своим детям. А наши дети прочтут её своим детям и внукам. И пусть каждый из нас напишет свою книгу жизни так, чтобы было ощущение радости и завершенности, чтобы не было стыдно за чёрные страницы жизни вне Бога, вне Света, вне Любви (хотя это и одно и то же). И тогда не будет причины бояться за судьбу наших детей, и нам не придется жаловаться на них чужим людям.

Удивительная штука — жизнь. Мы торопим события, ждём чего-то «такого»… А потом оказывается, что пропустили самое главное, «профукали».

Мы хотим быть на кого-то похожими, соответствовать неким стандартам и только вредим себе. А мы тем и ценны, что не похожи друг на друга. Господь создал нас такими, зачем же спорить с самим Творцом? Иногда мне кажется, что вот она, это вершина, к которой я так долго шла. Но, проходит время и оказывается, что это была всего лишь ступенька.

Главное не стоять на месте, а идти и идти вперёд. Останавливаться нельзя, иначе скатишься вниз, назад и придётся всё начинать сначала.

Я верю, что когда-нибудь я научусь летать. Я приду на самый красивый берег Волги, оттолкнусь от края обрыва и полечу над водой высоко-высоко, как птица. И белые чайки полетят со мною рядом. И будут кричать, кричать… Только бы сердце не выскочило из груди от восторга.

И как было бы здорово, если бы это увидел мой отец.

Вот он стоит на берегу, улыбается, машет мне рукой и шепчет: «Она полетела, она всё-таки полетела…»

И плачет. Улыбается и плачет…

Часть 2 Прощёное воскресенье