Цикл Игры #3

НЕ ПРАВО СИЛЬНОГО

Когда тяжелые двери из переплетенных костей захлопнулись за спиной Скомора, тишина в Тронном Зале стала почти осязаемой. Она давила на уши, как толща воды.

Сиреневый туман, клубившийся вокруг Трона, начал оседать.

Ургва больше не держала образ. Маска «Матери-Жены», которая так безупречно сломала волю пришельца, стекла с её лица, как воск.

Теперь на Троне сидела просто Владычица. Древняя, уставшая, с глазами, в которых плескалась холодная вечность Варкара.

– Ты все еще здесь, дочь? – произнесла она, не поворачивая головы. Её пальцы с черными когтями выбивали дробь на стеклянной сфере подлокотника. Тук. Тук. Тук.

Из тени одной из колонн, где свет факелов не доставал до пола, выступила Горква.

Она была прекрасна в своей ярости.

Её аура полыхала багровыми, рваными сполохами. Золотые чешуйки на бедрах вздыбились, а по венам, просвечивающим сквозь алебастровую кожу, тек не Эйр, а жидкий огонь.

– Зачем? – прошипела она. Голос её дрожал от сдерживаемого бешенства. – Зачем ты решила оставить его себе?

Он мой. Я нашла его. Я влила в него первые капли. Я видела, как он отрастил себе плоть! Он – моя заготовка, Мать!

Ургва медленно повернулась.

– Это брак, Горква. Разве ты не видела его ауру?

– Я видела Силу! – Горква сделала шаг к Трону. – Я видела Волю, которая помогла ему выжить на Арене!

– Ты смотришь на фасад, – устало ответила Ургва. – А я смотрю в фундамент.

В нем есть трещина. Любовь.

Ты видела, как он смотрел на меня, когда я надела Лицо?

Он не испугался боли. Он испугался того, что предает их память.

В нем слишком много Света, дочь. Грязного, земного, сентиментального Света.

Такие, как он, не становятся Бесами. Они становятся бомбами.

Он взорвется. И забрызгает нас всех своей моралью.

Я хочу утилизировать его сейчас. Клоака переварит его окончательно.

– Нет! – Горква встала между Троном и выходом, словно пытаясь физически перекрыть путь приказам Матери. – Ты ошибаешься.

Наши старые Бесы выродились. Посмотри на Совет! Они жирные, ленивые коты, которые только и делают, что лижут Эйр и интригуют.

Им плевать на Ангониум. Они забыли, что такое Охота.

А этот… Этот – голоден.

Он ненавидит нас. И это прекрасно!

Ненависть – это лучшее топливо. Я переплавлю его любовь в ярость. Я заменю его тоску на азарт Игрока.

Мама, он – самородок! Дай мне его. Я сделаю из него Оператора, равного которому не было со времен Основания.

Ургва молчала.

Она смотрела на дочь своими бездонными, черными глазами.

Она видела не только расчет. Она видела страсть. Горква скучала. Ей нужна была игрушка, которая может укусить.

– Ты всегда любила играть с огнем, Первородица, – наконец произнесла Ургва. – Помнишь того поэта из Серебряного века? Ты тоже говорила, что он гений. А он сжег себе мозг и разнес половину Третьего Уровня ментальным криком.

– Этот крепче, – упрямо мотнула головой Горква. – Он прошел Пустыню. Он выжил в желудке Волгры. Он – выживальщик.

Ургва встала.

Она возвышалась над дочерью, огромная, подавляющая, словно сама архитектура Варкара обрела плоть.

– Хорошо, – голос Королевы упал, как гильотина. – Ты получишь его.

Горква выдохнула, её плечи расслабились, на губах появилась торжествующая улыбка.

– Но, – Ургва подняла когтистый палец, – есть цена.

Это слишком высокий риск, дочь моя. Я не могу рисковать стабильностью Системы ради твоей забавы.

Мне нужен Страховой Полис.

– Какой? – насторожилась Горква.

– Твоя Сущность.

В зале повисла мертвая тишина.

Горква побледнела. Её кожа, и так светлая, стала цвета мела.

– Ты шутишь…

– У Варкара нет чувства юмора, – отрезала Ургва. – Ты знаешь Закон Равновесия.

Если твой ученик создаст дефицит Энергии… Если он предаст… Если он использует Силу не для сбора Ангониума, а против нас…

Кто-то должен покрыть убытки.

Это будешь ты.

Мы отправим тебя в Пресс, Горква.

Не в Клоаку – это слишком милосердно.

В Растворитель.

Мы разберем твою бессмертную душу на атомы. Медленно. Слой за слоем.

Мы выжмем из тебя весь Концентрат Нектара Судьбы., который ты накопила за столетия.

Ты станешь моим Королевским Нектаром.

Ты будешь чувствовать, как тебя пьют. Вечность.

Горква отступила на шаг. Её руки дрожали.

Растворение. Самая страшная кара для Высших. Это не смерть, это превращение в безликую энергию, в батарейку, осознающую свою участь.

– Мама… Ты не сделаешь этого. Я твоя плоть.

– Ты – моя подчиненная, – холодно бросила Ургва. – И ты хочешь привести в мой дом волка.

Ставь на кон свою шкуру, или уходи с дороги.

Я даю приказ Волграм сожрать его прямо сейчас.

Горква замерла.

В её желтых глазах метались страх и гордыня.

Она была игроком. И она видела в Игоре джокера. Она верила, что сможет его сломать.

Или она просто настолько ненавидела скуку, что была готова умереть ради шанса сыграть по-крупному?

Она подняла подбородок.

Её глаза вспыхнули хищным огнем.

– Я принимаю условия.

– Ты уверена? – Ургва склонила голову набок. – Обратного пути нет. Контракт пишется на крови.

– Я уверена. Он не предаст. Я свяжу его такими узлами, что он дышать не сможет без моего разрешения.

Я сделаю его своим цепным псом.

– Да будет так, – Ургва села обратно на Трон. – Забирай его.

Но помни, дочь: я буду следить за каждым его шагом. И если он оступится – я приду за тобой.

Горква развернулась.

Она шла к выходу прямой, гордой походкой, стуча каблуками по зеркальному полу.

Но Ургва видела, как мелко дрожат её сжатые в кулаки руки.

Ставки сделаны.

Смерть или Триумф.

Зуб втолкнул меня в лифт. Платформа не рухнула вниз, в привычную вонь нижних уровней. Она плавно, почти бесшумно скользнула вверх, прорезая толщу Дворца, устремляясь в золотое сияние живых шпилей.

Я прислонился лбом к холодному, идеально прозрачному стеклу капсулы. Меня все еще трясло после встречи с Матерью-Настей. Этот образ выжег меня изнутри, оставив только пепел и глухую, ноющую пустоту.

– Тебе повезло, скомор, – прокаркал Зуб за моей спиной. В его голосе больше не было привычного торжества надзирателя. Там была злость. И… липкий, животный страх. – Повезло? – хрипло рассмеялся я, глядя, как внизу уменьшается зал Ургвы. – Меня только что вывернули наизнанку. – Тебя хотели пустить на фарш, дурак. Ургва уже дала отмашку. Но Первородица… Горква… – Зуб сплюнул на полированный пол лифта, словно само имя жгло ему язык. – Она выкупила тебя.

– Выкупила? Чем? Эйром? – Жизнью, – буркнул Зурр, глядя в сторону. – Своей бессмертной шкурой. Я медленно обернулся. – О чем ты? Зуб поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд. – Она заключила Пари. Если ты облажаешься… Если ты окажешься слабаком, тупицей или предателем… Её отправят в Пресс. На Растворение. Знаешь, что это такое, скомор? Это когда твою душу выжимают, как лимон, в кубок Владычицы. Капля за каплей. Вечность. Так что теперь ты – не просто раб. Ты – её ходячая смерть. И поверь мне, она сделает всё, чтобы ты стал идеальным. Она будет драть с тебя три шкуры, ломать кости и перекраивать мозги. Потому что она очень, сука, хочет жить.

Лифт остановился. Двери беззвучно разъехались. Вместо тюремного коридора передо мной простиралась анфилада комнат, залитых мягким, янтарным светом. Стены дышали, пульсируя теплом. Пол был устлан чем-то мягким, похожим на мох. Пахло не потом и кровью, а дорогими благовониями и озоном. Это было страшнее любой тюрьмы. Здесь я был чужим. Грязным пятном на идеальном полотне.

На пороге стояла Горква. Она сменила боевую броню на легкую тунику, которая почти ничего не скрывала, но в этом не было ни капли эротики. Только холодная функциональность хищника, сбросившего лишний вес перед охотой. Она была бледной. Её губы были сжаты в тонкую линию. Она смотрела на меня не как на мужчину. И даже не как на ученика. Она смотрела на меня как на последнюю пулю в обойме.

– Заходи, Игорь, – сказала она тихо. Голос был стальным, звенящим от напряжения. – Игры кончились. Псарни не будет. Ты перерос грязь. Ты жив только потому, что я поставила на тебя всё. Не смей меня подвести. Иначе я убью тебя так медленно, что Клоака покажется тебе курортом. Я лично разберу твой разум на шестеренки.

Я шагнул к ней, ступая по живому ковру. Во мне боролись два чувства. Ненависть к этой Высшей, которая использовала меня как ставку. И странное, холодное понимание. Мы теперь связаны. Одной цепью. Одной кровью. «Я не подведу, – подумал я зло. – Я стану лучшим. Я стану тем, кто перепишет ваши правила. Не по праву сильного. А по праву того, кто выжил».

Она стояла у панорамного окна, спиной ко мне. За стеклом пульсировал золотыми венами верхний уровень Варкара, но она затмевала этот вид. На ней было то же полупрозрачное одеяние, что и внизу, но теперь на плечи была небрежно наброшена накидка из меха неизвестного зверя – белоснежного, с длинным, шевелящимся ворсом.

Она медленно обернулась. Красивая. Хищная. Безупречная. Её глаза цвета расплавленного янтаря скользнули по моей новой фигуре, оценивая работу. – А, выживший, – улыбнулась она, и в этой улыбке было больше обещания боли, чем ласки. – Эйр пришёлся по вкусу? – Яйца отросли, – буркнул я, не отводя взгляд. – Спасибо за угощение.

Она рассмеялась. Звонко, искренне. – Ты забавный. Ургва права, в тебе есть огонь. Грязный, коптящий, упрямый огонь Нижнего Мира. Она подошла ко мне вплотную. Я почувствовал её запах – озон и сладкий яд. Она положила руки мне на плечи. Её пальцы были неестественно горячими, прожигая кожу даже сквозь бронзу. – Зови меня Горква, скомрик. – Скомрик? – переспросил я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. – Это что, уменьшительно-ласкательное? – Это твой статус, милый. Ты – мой маленький скомор. Моя игрушка. Моя инвестиция.

Она встала на цыпочки, приблизив губы к моему уху. Её дыхание опалило кожу. – Повтори моё имя. Я сжал челюсти так, что желваки хрустнули.

– Горква, – выдавил я.

– Умница. Запомни его. Навечно. Потому что теперь это единственная молитва, которая может тебя спасти.

Она отстранилась, довольная эффектом. И тут я увидел. За её спиной, в густой тени тяжелой портьеры, кто-то стоял. Это был не Зурр и не страж-киборг. Это была Тень. Сгусток антрацитового мрака, принявший гротескную, ломаную форму Шута в двурогом колпаке. Существо не шевелилось, словно было нарисовано на стене. Но самое жуткое было не в его фигуре. Вместо лица у него было идеально гладкое, овальное Зеркало. И в этом зеркале я увидел не своё отражение. Я увидел череп.

РОЖДЕНИЕ БЕСА

– Ты видишь его? – прошептала Горква.

Я не мог оторвать глаз. Тень за её спиной, этот Зеркальный Шут, больше не отражал череп. В овальной, полированной глади его лица теперь отражался я. Но не нынешний я – бронзовый урод, гладиатор, кусок мяса. Там был прежний Игорь. Игорь в дорогом кашемировом пальто. С бокалом односолодового виски в ухоженной руке. Циничный, сильный, уверенный хозяин жизни. Тот, кем я был до того, как меня спустили в унитаз.

– Кто это? – спросил я, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Голос сорвался на хрип. Горква обошла меня по кругу, её пальцы скользнули по моей напряженной спине. – Это твой Куратор, – промурлыкала она. – Твой личный канал связи с Землей. Твой интерфейс.

Она остановилась передо мной, заглядывая в глаза. – Ты ведь хочешь вернуться, Игорь? Не физически – это невозможно. Но ментально. Ты хочешь достать тех, кто тебя предал? Тех, кто живет в твоей квартире, тратит твои деньги, спит с твоими женщинами? Брата Николая?

Мир качнулся. Она знала. Откуда, черт возьми, она знала про Колю? Я почувствовал, как ненависть – горячая, живая, похожая на кипящую смолу – поднимается из желудка к горлу. Коля. Святоша. Вор. Иуда. Он сейчас там. Жрет, пьет, молится своему Богу, живет, дышит. А я здесь, в этом аду. – Хочу, – выдохнул я. Слово было похоже на рык.

– Тогда прими его, – Горква указала на Зеркального Шута. Жест был повелительным, как у хозяйки, спускающей пса. – Впусти его в себя. Стань с ним одним целым. Это и значит стать Бесом. Оператором. Ты сможешь проникать в их сны. Шептать им мысли, которые они примут за свои. Ломать их судьбы, как сухие ветки.

– А цена? – я смотрел на свое отражение в зеркале Шута. Мой двойник подмигнул мне и поднял бокал в немом тосте. «Давай, братан. Покажем им, кто здесь папа». – Твоя свобода, – просто ответила Горква. – Ты будешь служить мне. Ты будешь приносить Гаввах – энергию их страданий. Это наша валюта. Чем больше они страдают там, тем сильнее мы здесь.

Я вспомнил всё. Ледяную воду канала. Крыс. Боль на Арене. Глаза Ургвы. Терять мне было нечего. Души у меня больше не было. Была только пустота, требующая заполнения. – Я согласен.

Горква щелкнула пальцами. Теневой Шут шагнул ко мне. Он не стал меня обнимать. Он просто влился в меня, как ведро ледяной воды. Холод пронзил вены, добравшись до сердца. Меня выгнуло дугой. Казалось, что под кожу запустили тысячи ледяных игл. В голове взорвалась сверхновая.

Мир вспыхнул. Я больше не был в комнате Горквы. Я был везде. Я услышал Гул. Низкий, постоянный, сводящий с ума фоновый шум – миллионы голосов с Земли. Молитвы, проклятия, стоны, плач. Океан боли. – Найди его, – приказал голос Горквы, звучащий теперь прямо в моем мозгу. – Попробуй свою новую силу.

Я закрыл глаза. И сосредоточился на ненависти. Щелчок. Пространство свернулось. Я увидел… кухню. Старую кухню в родительском доме в Косицах. За окном хлестал осенний дождь. Пахло жареной картошкой и перегаром. Николай сидел за столом, обхватив голову руками. Перед ним стояла початая бутылка дешевой водки и пустой стакан. Он был жалок. Обросший, с трясущимися руками. – Господи, помоги… за что мне это… – шептал он, глядя на водку с ужасом и вожделением.

Я улыбнулся. Я чувствовал себя огромным, всемогущим. Я висел над ним, невидимый и страшный. Я протянул свою новую, ментальную руку через миры. Это было похоже на золотое щупальце. Я коснулся его затылка. Легко, как перышком. И вложил мысль. Не свою – его собственную, самую темную мысль. «Пей, Коля. Бога нет. Есть только водка. Она одна тебя понимает».

Брат вздрогнул, словно от удара током. Он дико огляделся по сторонам. Его рука сама потянулась к бутылке. Дрожащие пальцы схватили горлышко. Он налил полный стакан, расплескивая по клеенке, и залпом выпил. Его лицо исказилось гримасой отвращения и облегчения.

И тут меня накрыло. Это было круче любого наркотика. Сладкая, густая, пьянящая волна энергии ударила мне в голову. Я почувствовал его отчаяние, его стыд, его падение – и это было вкусно. Я пил его боль. Я становился сильнее от того, что он слабел. Это работало. Господи Иисусе (или кто тут вместо него), это работало!

Я открыл глаза. Я снова стоял в золотой комнате Горквы. Но теперь всё казалось ярче, четче. Я чувствовал пульсацию жизни в стенах. Горква смотрела на меня с довольной, хищной улыбкой. – Я готов, – сказал я. Мой голос изменился. Он стал глубже, в нем появился металлический резонанс. Я чувствовал силу, ради которой стоило умереть. И ради которой я был готов убивать.

Я открыл глаза.

Мир вокруг все еще дрожал, как нагретый воздух над асфальтом.

В ушах стоял гул – эхо миллионов голосов, которые я услышал, когда Шут внутри меня подключился к эфиру.

Это было похоже на то, как если бы я сунул голову в трансформаторную будку, но вместо электричества по проводам текла чужая боль, страх и отчаяние.

И среди этого хаоса я нашел его. Николая.

Я коснулся его. Я заставил его выпить.

Ощущение власти было пьянящим, острее любого алкоголя, слаще любого секса. Я почувствовал себя богом, который одним движением мизинца меняет судьбы.

– Ну как? – голос Горквы прозвучал словно сквозь вату.

Я моргнул, возвращаясь в реальность её покоев.

Сиреневый сумрак, запах ландышей и крови, зеркальное лицо Шута, маячащего в тени.

– Это было… – я попытался подобрать слово, но язык ворочался с трудом, словно я жевал песок. – …Мощно.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали.

По венам вместо крови тек жидкий лед. Меня знобило.

Эйфория стремительно улетучивалась, уступая место дикой, опустошающей слабости. Ноги подогнулись, и я бы рухнул на пол, если бы Горква не подхватила меня.

Её прикосновение было обжигающим.

– Мощно? – она рассмеялась. Смех рассыпался серебряными колокольчиками, в которых звенела сталь. – Это было грубо, скомрик. Грязно. Как удар дубиной в посудной лавке.

Она толкнула меня в кресло.

– Ты потратил столько энергии, сколько хватило бы на то, чтобы свести с ума небольшой город. А потратил её на что? На один глоток водки?

Она прошла к окну, за которым пылало Черное Солнце Варкара. Её силуэт на фоне этого инфернального светила казался вырезанным из черной бумаги.

– Но он выпил, – прохрипел я, пытаясь унять дрожь. – Я заставил его.

– Ты не заставил. Ты просто подтолкнул падающего, – она обернулась. Её глаза, желтые и хищные, буравили меня. – Твой брат был слаб. Он хотел выпить. Ты просто снял предохранитель. Это уровень личинки, Игорь. Уровень паразита.

Она подошла ко мне вплотную, наклонилась, уперевшись руками в подлокотники кресла. Её лицо оказалось так близко, что я видел поры на её идеальной, алебастровой коже.

– Оператор работает иначе. Оператор не бьет кувалдой. Оператор играет на струнах.

– Научи меня, – выдохнул я.

Во мне проснулась жадность. Та самая, ненасытная жажда, которая погнала меня на балкон. Я хотел большего. Я хотел не просто толкать под руку пьяниц. Я хотел быть Кукловодом.

Горква улыбнулась.

– Наконец-то правильный вопрос. Вставай.

Она хлопнула в ладоши.

Стена комнаты, обитая бархатом, дрогнула и поехала в сторону.

За ней открылся проход в другое помещение.

Темное, холодное, заполненное странным мерцанием.

– Добро пожаловать в Операторскую, – сказала она. – Твой новый кабинет.

Мы вошли.

Это был зал, формой напоминающий внутренность гигантского черепа. Сферический потолок, гладкие стены из полированного черного камня.

Но главное было в центре.

Там, в воздухе, висело Зеркало.

Не плоское стекло в раме. Это была сфера, сотканная из тумана и света. Она вращалась, меняя цвета, показывая смутные образы.

Вокруг сферы парили десятки меньших зеркал-экранов.

– Что это? – спросил я, завороженно глядя на конструкцию.

– Это Нексус, – пояснила Горква. – Узел связи. Твои глаза и уши.

Она подошла к сфере и провела по ней рукой. Туман рассеялся.

Я увидел город.

Вид сверху, с высоты птичьего полета. Серые крыши, мокрый асфальт, муравьи-машины.

Питер.

Мой Питер.

Изображение было настолько четким, что я мог разглядеть номера автомобилей.

– Мы видим всё? – спросил я.

– Мы видим тех, кто отмечен, – поправила Горква. – Тех, в ком есть трещина.

Она щелкнула пальцами.

Изображение сменилось.

Теперь я видел комнату. Обычную кухню в хрущевке. За столом сидела женщина, уронив голову на руки. Перед ней лежала пачка счетов.

Я чувствовал её отчаяние. Оно пахло кислым молоком и валерьянкой.

– Кто это? – спросил я.

– Неважно. Очередная овца, потерявшая пастуха.

Горква встала у меня за спиной. Её руки легли мне на плечи, массируя напряженные мышцы.

– Твой Шут, – прошептала она мне в ухо, – это антенна. Он принимает сигнал. Но обрабатывать его должен ты.

Закрой глаза.

Я подчинился.

– Почувствуй его внутри. Зеркального Шута. Он холоден, верно?

– Да.

Он сидел у меня в груди, как ледяной осколок.

– Теперь представь, что ты протягиваешь через него нить. Тонкую, серебряную нить. К этой женщине. Не бей её. Не приказывай. Просто коснись.

Я сосредоточился.

Это было странное ощущение. Словно у меня выросла третья рука, невидимая и бесконечно длинная.

Я потянулся ментально. Сквозь пространство, сквозь миры.

Я коснулся женщины.

Ее сознание было мягким и рыхлым, как сырое тесто.

Меня накрыло волной её мыслей: «Денег нет… За квартиру платить нечем… Сын опять двойку принес… Муж козел… Устала… Как же я устала…»

Это было похоже на чтение чужого дневника, написанного слезами.

– Я чувствую её, – сказал я.

– Хорошо. А теперь, – голос Горквы стал жестким, – найди её страх. Самый глубокий. И дерни за него.

Я начал рыться в её голове. Это было мерзко и увлекательно одновременно. Как копаться в чужом грязном белье, выискивая самое запятнанное.

Страх старости? Нет, банально. Страх бедности? Уже есть.

Ага. Вот оно.

Глубоко, на дне подсознания, пульсировал черный комок.

Страх, что она никому не нужна. Что если она исчезнет прямо сейчас, никто даже не заметит.

– Нашел, – ухмыльнулся я.

– Действуй. Усиль его. Преврати искру в пожар.

Я представил, как вливаю в этот черный комок свою силу. Свою злость. Свою тьму.

Женщина на экране вздрогнула.

Она подняла голову. Её глаза расширились.

Она начала озираться, словно увидела призрака.

– Они меня не слышат… – прошептала она одними губами. Я слышал её, хотя звука не было. – Я пустое место… Я невидимка…

Она встала. Подошла к окну. Открыла форточку.

Ветер с дождем ударил ей в лицо.

Она смотрела вниз, на мокрый асфальт.

– Отлично, – промурлыкала Горква. – Ты подвел её к краю.

Я почувствовал прилив энергии.

Ангониум.

Тоненький ручеек энергии страдания потек от женщины ко мне по невидимой нити. Он был горьким, но питательным.

Моя слабость прошла.

Я захотел большего. Я захотел подтолкнуть её.

– Прыгай, – шепнул я.

Женщина поставила колено на подоконник.

– Хватит! – Горква резко ударила меня по плечу.

Связь оборвалась.

Изображение в сфере погасло.

Я открыл глаза, тяжело дыша. Меня трясло от возбуждения.

– Зачем? – рыкнул я. – Она была готова!

– Она – мусор, – холодно отрезала Горква. – Нам не нужны трупы ради трупов. Нам нужна энергия.

Мертвая овца не дает шерсти.

Ты должен доить их, Игорь. Доить долго и мучительно. Смерть – это избавление. А мы не дарим избавление. Мы дарим Ад при жизни.

Она обошла кресло и встала передо мной.

– Ты понял разницу между убийцей и Оператором?

Я вытер пот со лба.

Я вспомнил лицо той женщины. Её ужас. И то наслаждение, которое я испытал, управляя ею.

Я действительно чуть не убил её просто так. Ради спортивного интереса.

– Понял, – сказал я. – Мы – фермеры.

– Именно, – Горква кивнула. – Жестокие, рачительные фермеры.

Твой брат Николай – это твое поле. Ты будешь возделывать его.

Ты посеешь в нем сомнения. Ты взрастишь в нем отчаяние. И когда он созреет, мы соберем урожай.

Она протянула руку и коснулась моей щеки. Её ноготь был острым, как бритва.

– Но для этого тебе нужно учиться. Твой Шут силен, но он дикий. Тебе нужно подчинить его.

Она щелкнула пальцами.

Зеркальная сфера снова ожила.

Но теперь там был не город.

Там была сложная схема. Паутина светящихся линий, узлов и пересечений.

– Это Плетение, – сказала Горква. – Карта связей.

У каждого человека есть струны, которые привязывают его к жизни. Любовь, долг, страх, жадность, вера.

Твоя задача – находить эти струны и играть на них свою музыку.

– А если у человека нет струн? – спросил я, вспоминая себя прошлого.

– У всех есть. Даже у тебя были. Настя. Брат. Дед.

Ты оборвал их, чтобы стать свободным. Но большинство людей – марионетки.

Она посмотрела на меня с вызовом.

– Сегодня ты будешь тренироваться. Не на брате. На кошках.

Я дам тебе список целей. Мелкие грешники, слабые духом.

Ты будешь проникать в их сны. Внушать им кошмары.

Ты научишься быть шепотом в их голове, который они примут за свои мысли.

– А что мне за это будет? – спросил я.

Я уже понял законы этого мира. Ничего не делается бесплатно.

– Эйр, – улыбнулась Горква. – И власть. И, возможно, если ты будешь хорошим мальчиком… я пущу тебя к себе в постель.

Это был не намек. Это было обещание.