За далью незапамятных времён

© Влад Потёмкин, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава I

Конунгу Хальву Ирвингу послышался вздох.

– Показалось, должно быть, – подумал конунг и всей пятерней крутанул птичью ножку так, что она целиком уместилась в его кулаке, выглядывая сквозь пальцы торчащими кусками мяса.

Звук повторился, и Ирвинг понял: « Слух его не обманывает».

– Кто здесь? – вопрошали глаза правителя полные удивления.

– Это я, – донеслось до него из глубины, но вполне, отчетливо, при этом бражная взвесь в бутылке пришла в движение.

– Ух?!! Ты!.. – от изумления Хальв раскрыл рот. – Я, ведь, ещё ни чего не сказал?.. Я, только – подумал?

Он стал тереть глаза, не веря увиденному зрелищу – по ту сторону бутылки стояло непонятное существо, сморщенное, с вытянутым лицом и узкой, клинообразной бородкой. На голове огненно рыжий чуб, торчал из-под шапки колпачка с бубенчиком. Одежда вся в дырах. Весь он, от ног и доверху, был наполнен, какой-то неряшливой несуразностью.

– Чего уставился? – изрёк «Несуразный». – Давай, выпускай меня!!

– Ты, как туда забрался? – остолбенело, спросил правитель.

– Как? Как? – осадок в бутылке пришёл в бурное движение. – Мария загнала!!

– Во?!! Даёт?!! – пьяная физиономия Хальва вытянулась. – И, как это у неё получилось?

– Как? Как?.. Крестом!!!

– Каким ещё крестом? – нижняя губа Ирвинга совсем отвисла.

– Ты, чего – совсем того… я смотрю??

– Ты, сам должно быть – того…. Ку-ку… Полный!

– Отвори пробку, дятел!! – негодовал «Несуразный», видя, как уходит дорогое ему время.

– Сам, ты, дятел!.. Я конунг!!

– Какой, ты, конунг?! Что и делаешь… – пьёшь, да пьёшь…

– Пить будешь??

– Буду!! – обрадовался замурованный, думая, что – он ищет себе компанию.

– Не открою-ю-ю… Самому мало-о-о…

– Не буду я пить!! – умоляя, взревел «Несуразный».

– То-то!! Шишок… – промямлил конунг.

– Я, лишь – компанию тебе составлю, – пошел на хитрость закрытый внутри бутылки Шишига и бубенчик на желтом колпачке, закачался, в такт его увещеваниям.

– О!.. Это другое дело!! – пьяно изрёк Ирвинг. – Я не таких как ты… я ярлов, от дармовщинки отваживал.

Хальв приподнялся на локтях, так как, встать у него уже не было сил и, не спеша, потянул пробку. В конце своего пути, по лабиринту горловины, закупорка издала: « Чпок» – не то, здороваясь, не то непонятный, так поздоровался – издав вздох свободы, но «Несуразный», тут как тут, вместе с хлопком, уже сидел на столе. Как будто ничего и не было, лишь шипение в горловине ёмкости говорило само за себя: «Что—то произошло?!!»

– Кхе!.. Кхе!.. – изрек он, прочищая горло, после долгого заточения.

Шишига-Барабаш потёр глаза, после столь ядрёного настоя. Он, всё ещё, не верил в своё освобождение и, озираясь по сторонам, крутил головой. Головой барабашка больше крутил из боязни – как бы не зашла Мария и не загнала его обратно в бутылку.

– Куда же мне сховаться то?.. Куда?? – домовёнок принялся подыскивать себе укромное местечко, буря своими угольными глазёнками голое обиталище конунга.

– Хованец! Ты, чо…., – только и смог вымолвить конунг, на слово «мельтешишь» у него уже не было сил.

– Живёшь, как церковная мышь!.. А если сейчас Мария зайдёт?.. – шнырик по-детски развел руками. На его лицо отразилась растерянная озабоченность от создавшейся ситуации.

– Куда мне ныриться?.. Куда?? – он, в полной безысходности, встал во весь рост на столе. Но от этого в пустынном жилище Ирвинга потаённых мест не прибавилось.

Окосевший конунг, ничего не понимая, отрешённо уткнулся в одну точку.

Семейная жизнь Хальва и Изольдой, после рождения сына, лучше не стала. Характер жены стал ещё более скверный, а неприязнь к супругу, лишь только усилилась. По плану Изольды, конунг не должен был, общался с ребёнком. Благо исполнить задуманное оказалось не сложно – она отправить Сигурта вместе с няньками подольше от всеобщих глаз.

Конунг Хальв Ирвиг Младший, когда то, разъезжающий по резиденциям и охотничьим местам в окружении вереницы дружков-ярлов и их дружинников, вдруг остался один. И не понятно, при каких обстоятельствах, оказался на заброшенной заимке в горах под названием «Пристанище Бурого Медведя».

Бочонки с пивом и лагуны с брагой, с завидной скоростью, продолжали вершить своё пагубное дело.

На хуторе «Пристанище Бурого Медведя» жила одна из его тир, по имени Мария. Была у неё сестра Анна, которая трудилась на соседнем хуторе.

Сёстры были захвачены в землях франков, в монастыре. Франки в делах многожёнства далеко не ушли от скандинавов, хотя и приняли христианство более трёхсот лет назад. Языческие пороки трудно искореняются из человеческой мужской натуры. Многожёнство у франков было, не то чтобы в чести – но имело место быть, а про наличие рабынь-наложниц, говорить не приходиться, их количество зависело от достатка. Поэтому, новая роль Марию не слишком то и обескуражила, её больше удручало положение сестры Анны, работающей на кузнеце тяжеленым молотом.

Находясь в неволе, она поняла одно – в скандинавском мире не принято выслушивать мытьё рабов, выканючивающих для себя привилегии, поэтому Мария решила действовать другим способом.

– У меня есть сестра, – начала она издалека. – Она работает у Вашего Величества на хуторе у «Скалы Соколов» не могли бы, Вы, найти ей мужа достойного.

– Найти мужа для рабыни?.. – Хальв даже поперхнулся.

Беспробудное пьянство превратило его в скупого, заунывного прожигателя жизни, но данная просьба его – в первую очередь рассмешила.

– Найти мужа для рабыни!!! – хохотал конунг.

Просьба, сама по себе, ни каких расходов от него не требовала и, Ирвинг с удовольствием согласился. Это, в первую очередь, заинтриговало его похоть.

«Штаны Нараспашку», тот час, собрался и ускакал…

Не было титулованной особы две недели. А, когда вернулся, то с великодушной улыбкой сообщил:

«Ты, знаешь?! Искал я твоей сестренке жениха достойного, из всех достойнейших, но – ни кого достойнее себя в своём королевстве, так и не нашёл! Ты, не будешь возражать, если она будет моей наложницей у «Скалы Соколов».

– Как я могу, мой король!! – ещё не веря в исполнение своего плана, покорно ответила Мария.

Она намеревалась родить конунгу сына – будущего правителя и с его помощью вернуться на родину вместе с сестрой и детьми, которые у них за это время появятся. Если же этот план не удастся, она рассчитывала тогда, вместе со всеми домочадцами, бежать в Швецию – к своей тёте по отцу, вышедшей замуж за шведского конунга. Поэтому Анна должна была остаться здоровой и выжить в этой адской муке кузнечно-ковальных работ.

– Главное, чтобы моему Величеству было хорошо! – добавила она соглашаясь.

Однако такие любезности редко выпадали на долю рабов. Любвеобильность «Штанов» оборачивалась боком его же хозяйству, выбирая при разделе добычи свою долю наложницами, конунг лишал свои усадьбы обычной тягловой мужской силы.

– Конунг! Как твои бабы справляются с мужицкой работой? – хохотали ярлы на пирушках.

– Они у меня мастерицы!!! – орал любвеобильный сладострастник. – И раздвигают!! И вкалывают!! Всё успевают!

На самом деле, всё было не так радужно. Работа была тяжелая, да и земля не могла похвастаться чрезмерным плодородием. Постоянные недороды были бичом хозяйств правителя. У него была самая высокая смертность.

За скандинавами водится одно нечеловеческое правило: «Обречённость на могилу». Даже христианские миссионеры не смогли искоренить его из жизни, долгие годы и после крещения. Каждый муж, в годы не урожая, велел женам принести всех новорождённых, а порой даже годовалых детей на выбраковку, в первую очередь это касалось девочек. Оставался один самый крепкий мальчик, остальные относились в лес. Такие дети назывались – «обречённые на могилу». Дети от рабынь даже не рассматривались… и значились не иначе, как « выродками» и «ублюдками» в сознании этих суровых людей.

– Сусед ко!!! Привет! – гость из бутылки попытался привлечь внимание своего избавителя, помахав ему рукой.

– Ты, кто? – спросил правитель, когда плавающий силуэт приблизился к нему совсем близко.

– А тебе не всё равно, – барабашка не успел договорить, «с кем пить», как хозяин заорал:

– Здесь вопросы задаю я-я-я!!!

– Ох!.. Простите!.. Ох!! Простите!.. – зубоскалил гость.

Он уже освоился и улыбался, широко раскрывая рот, обнажая дёсны, утыканные гнилыми зубами половинками.

– Фу-у-у, – изрёк конунг. – И откуда, ты, взялся?

– Из бутылки!.. Или успел забыть?..

– Я не именно… Я вообще…

– Именно!.. Вообще!.. Что – это за манера такая, у пьяни, говорить – так высокопарно, и в тоже время не о чем!

– Ты, что себе позволяешь?!!

– Тихо! Тихо! – остудил его не прошеный гость.

«Несуразный» продолжал изучать жилище Ирвинга.

– Да-а-а! Ничего нового и интересного, – заключил он после беглого осмотра и решил побесить, клюющего носом, конунга. Заодно гость хотел убедиться в вопросе: «Подлинности Марии».

– Может, развлечёмся с Марией? – сказал он, глядя в туманные глаза Хальва. – Дашь Марию, на чуть-чуть?.. На раз другой?! Мне на ночь не надо. Я ведь не ты?.. Это, ты, у нас неугомонный!!

– Я, да!.. Неугомонный!!! Но, Марию не дам!

– Это отчего же? Всей гридне готов отдать?! А мне, так – нет?

– Дружине, да!! А тебе нет!

– И, что за причина – в отказе?.. Позвольте спросить??? – ехидно улыбаясь, спросил визитёр.

– Гусь свинье не товарищ!! – отрезал «Штаны Нараспашку».

– Ах, вот оно, что??! – ничуть не смущаясь, просиял посетитель.

– Вот так… – он хотел что-то добавить о Марии, но промолвить смог, лишь только: «Мария».

На звук отворилась дверь и в створ просунулась голова, красивой девушки, лет восемнадцати.

– Мой, король, звал меня? – спросила она милым голосом.

– Вели, ей зайди, – чуть слышно, прошепелявил зуба половинчатый. Он спрятался за огромную бутыль и стал изучать её оттуда.

– Мария… – промямлил конунг и замахал руками. Он хотел ей сказать, чтобы она шла к себе, только язык его не слушаясь и пьяно завис.

– Ваше Величество – чего-то хотело? – молвила она глазами полными любви.

Это чувство затеплилось в ней, когда она почувствовала себя в положении. И чем больше увеличивался срок, тем больше и больше росло – это чувство, не зависимо оттого, как бы плохо себя Хальв не вел в отношении неё.

Глава II

Изначально у Марии были другие планы на конунга. Но, всё изменилось, как-то само по себе. Она влюбилась в него – своего первого и последнего мужчину.

Когда он уходил на охоту – управительница ждала его, прислушиваясь к шороху шагов, наблюдая в проём двери, его возвращение и не засыпала, пока Хальв не вернётся. Перед родами, она ждала его с очередной охоты. Только, как не молила, смотрительница дома послать ей обнадёживающий скрип снега под ногами – зловещая, угрожающая, страшная тишина стояла в ушах.

– Что-то, не так?! – подумала она. Эта мысль, теперь не покидала её весь вечер и, лишь нарастала и нарастала. Тревога эхом пульсировала в её голове:

«Что-то не так?!!»

«Что-то не так???»

Первые порывы ветра закачали кроны деревьев, царапая ветвями по скату крыш. По снегу поползла первая позёмка.

Где-то прокричал филин – как скорбный сигнал беды.

– Надо идти! – решила Мария. – Пока не замело следы.

Быстро собравшись, беременная направилась по следам, утопая в сугробах по пояс. Ступая, след в след, она не ощущала дна своими ступнями, благодаря большому животу.

Смотреть по сторонам не имело ни какого смысла – снежная пелена кружила так, что ничего не было видно. От ветра и снега у неё потекли из глаз слёзы. Замёрзло лицо. Руки и ноги ломило. Вдобавок ко всему прочему – на неё напала дрожь. Зубы принялись издавать такую дробь, что ей стало страшно. Что её могут услышать волки, и она не доползёт, и не поможет любимому.

Порывы леденящего ветра усиливались, пытаясь склонить стволы деревьев к земле, а то и, вырвать их с корнем. Холодный ветер гулял в полах её заштопанной одежды, пронизывая до самых костей. Снег колко бил по лицу и таял, стекая. Управительница вытирала лицо, полами рукавов, стараясь не давать потёкам обледенеть. От холода руки и ноги продолжали коченеть, она ёжилась, но не останавливалась. Непогода продолжала свирепствовать, но Марию пугало лишь одно – как бы совсем не замело следы. Она даже принялась паниковать, по этому поводу. Не обращая внимания, на немеющие от холода конечности и интенсивно-стучащие зубы, она ускоряла и ускоряла шаг.

И тут, смотрительница увидела, два тёмных пятна. Прямо на взгорке, через ложбину, почти у самого основания возвышенности.

Изо всех сил, работая руками и ногами, преодолевая снежную насыпь, она вползла на вершину сугроба. Перед ней лежал человек и чуть поодаль – медведь. Метель утихла. Небо посветлело. Луна, выглянувшая между туч, отчётливо освещала место поединка двух существ – рода человеческого и шатуна, покинувшего берлогу.

От усиленного движения у неё закружилась голова, но состояние радости безраздельно поселилось и завладело ею.

– Слава Богу! – вымолвила Мария, и счастливая скатилась вниз, прямо в открытые объятия замерзающего Хальва. Она перевернула его на спину. Ирвинг застонал.

– Живой! – просияло внутри неё.

Глубокая рваная рана напугала её, но благодаря толстенному зипуну конунг остался в живых.

Уловив шум и запах крови, хозяин леса зарычал и, встав на дыбы из последних сил, нескладно двинулся на людей. Из пасти его торчала рукоять меча, а в шее рогатина и сломанный древко.

В пылу схватки Ирвинг вонзил рогулю в лохматую шею, но берложник переломил древко. Пользуясь длинною сломанного шеста, конунг повторно уколол шатуна рядом с первой раной. Меч в пасть он воткнул уже, когда хищник подмял его под себя и с ревом стал рвать на нем одежду, застревая когтями в плотной сермяге.

Колющий удар мечом, лишил ушкуйника прежнего ретивого порыва, и он стал оседать. Охотник прекрасно понимал – «огромный медведище задавит его заживо». Что, есть силы, он утёрся в рукоять меча двумя руками. Косолапый космач взревел от боли и привстал. В этот самый момент конунг вынырнул из под него. Тяжелая туша грузно заняла его место.

Шатун смотрел блестящими глазами на свои жертвы, но сил на большее у него уже не было. Он упал, в полуметре от людей, уткнувшись окровавленной мордой в порошу. Затих, время от времени, фыркая алыми каплями крови, на белый пушистый снег.

Мария взвалила тяжеленного Хальва на своё плечо и потащила. Она выбрасывала ногу вперёд, упираясь ступнёю в снег, и отталкиваясь, проползала вперёд с любимым на спине. При каждом её выпаде, она ощущала бедрами свой округлый выпирающий живот.

Ветер стих. Тучи исчезли. Стало подмерзать. Луна полновластно светила, осыпая округу мягким лимонным светом. Воздух стал морозен и тих.

Пробираясь по зарослям шиповника, она поцарапала себе руки и лицо, но не обращая внимания на боль продолжала тащить дорогого ей человека. Чтобы отдышаться, Мария остановилась – перевернулась на спину. Перед ней висело темное бесконечное небо, усыпанное звёздами.

Она и Хальв лежали на тропе заметённой снегом, а наверху, над ними цепью, убегала гряда голых огромных валунов. Сильный северный ветер не давал им возможности обрастать снежными шапками и сейчас, они, подмороженные набирающим силу холодом, были белые от арктической стужи. Среди камней росли, стелющиеся по склонам можжевельники. Ярусом ниже, голые кусты орешника и боярышника, такие же безмолвные, как белые истёрто-голые камни. На самой макушке сосны, в свете луны, зияло черным пятном брошенное гнездо. Воцарившееся беззвучие нарушал лишь шум ручья, доносившийся из ущелья. На встречу к нему нёсся ручей поменьше и вместе они рождали бурный поток. Через лог, после слияния начиналась усадьбы «Бурого Медведя». Это радовало, не пугал даже усиливающийся мороз. Лишь деревья, огрызаясь, потрескивали, призывая Марию в путь. Она от усталости и нервного напряжения, беспрестанно хлопнула ресницами, покрытыми узорчатым инеем, смотрела на неподвижно-лежащего любимого и была уверена, что всё будет хорошо. Осторожно, натащив на себя конунга, она возобновила движение к дому.

Попав, после жгучего мороза, в тепло, тысячи иголок набросились на тело управительницы, словно касание свежего можжевелового веника в парилке, но лишь более колко и нестерпимо больно.

Рана Хальва, оказалась гораздо глубже, чем ей показалось на первый взгляд. Положив на неё распаренный подорожник, смотрительница вышла за дом. Она откопала под снегом крапивы и, наложив полезный сорняк, поверх подорожника, перебинтовала тело – останавливая кровь. Растирая обледеневшие конечности конунга, она радовалась, видя, как краснеют его пальцы. Мария укутала ноги шкурой рыси, верх тела накрыла шерстяным овечьим одеялом, связанный ею длинными, зимними ночами. Сев рядом, она почувствовала тяжесть в низу живота.

– Что-то рано, – подумала тира. Задув сальный огарок, управительница вышла с остатками теплой воды.

– Рано, – повторила она, больше сама для себя, Хальв вряд ли мог ее слышать, да и ему до всего этого – было все равно.

– Должно быть, так Богу угодно………………….. …………..……………………………………………………………………..…………………….……роженице не терпелось знать: «Кто?..» Она подняла крохотное существо.

– Сын!.. – радостно вскрикнула она и застонала от боли, но материнское ликование продолжало бежать по телу неописуемым восторгом, (радостно) оседая в глубинах человеческого мозга.

Молодая мама перетянула пуповину. Обмыла ребенка водою из таза и завернула в лоскут. Малыш шевелил губами. Он хотел есть. Ничего не находя, он хотел вскрикнуть, но слыша: « Ш-ш-ш», – успокаивался до очередного «Ш-ш-ш».

– Кричать нельзя, – наставляла мама и серьёзным тоном и добавляла, – вдруг накричишь грыжу?.. Какой же, ты, тогда будешь конунг? Грыжа нам не нужна!..

– Какой, ты, красивый, – родительница восторженно расплылась в улыбке, – быть тебе, Хлодвигом!.. В честь первого франкского короля!

Она улыбалось, глядя в такое милое, премилое создание, которое ждала с таким нетерпением.

Поговорив, ещё какое-то время, она дала ему грудь. Покормив, не много, как учили в монастыре, она подержала его столбиком – пока не отошёл воздух, и положила на свою лежанку.

Глава III

Конунг в бреду раскрылся и беспомощно перекатывался головой по подушке. Он принялся, что-то невнятно, кричать, махать руками, призывая на приступ…

Вдруг, он вытянулся. Замер. Стал длиннее и, погаснувшим, отрешённым взглядом, уставился ввысь – сквозь потолок и все остальное…

Лицо его гневно исказилось, превратившись в звериный оскал. Губы утончились и злобно сжались. Остекленевшие глаза вырывались из орбит и пугали Марию своим отсутствующим взглядом…

Управительница, не зная, что делать, закричала. Но, он ни как не реагировал на её истерические вопли. Она принялась бить его по щекам. Окоченевшая голова безнадежно летала из стороны в сторону…

…И, он издал грудной, глубинный рык. Откуда-то издалека, как будто из другого мира. Этот «Рык», так напугал её, что она даже не могла осознать радость его возвращения, а замерев, так и оставалась, сидела на нём, всматриваясь, как его глаза наполняются рассудком, как к нему возвращается жизнь. Щеки его начали розоветь.

– Где, я?.. – спросил Хальв. Голос его звучал глухо, как и предыдущий рык, но он уже не пугал её. Она наложила ему на лоб материю, смоченную в рассоле. Это дополнительно взбодрило его, и он вновь повторил:

– Где, я??

Голос его был отчётливый и ясный, а глаза требовали ответа на вопрос.

– Ты, возвращаешься с охоты, – ответила она. – А теперь, тебе, надо поспать.

Ирвинг послушно закрыл глаза и заснул. Он, время от времени, впадал в бред, но Мария была рядом.

– Чи-и-и, – успокоила она.

Конунг шел на поправку. Время от времени приступы бреда нарушали его забытье.

– Бредишь?! Это хорошо!.. – заключала смотрительница дома. – Значит, жить будешь!

– Со вторым рождением тебя, Хальв Ирвинг, – и добавила, более радостно, – и с рождением сына!!

Надавив брусники и клюквы, Мария сделала морс. Давая питьё и, попеременно меняя на голове повязку, она возвращала его к жизни.

Жар спадал, но ненадолго. Сухой кашель рвался наружу.

– Застудил, ты, себя, – рассудила управительница. – Сколько на снегу пролежал?.. Одному Богу известно!

Как-то, Хальв с охоты принёс барсука. Шкуру велел ободрать, а внутренности выбросить воронам. Мария, ослушалась его указа, вытопила внутренний жир и теперь натирала ему грудь барсучьим салом, не касаясь ран, начавших понемногу схватываться.

Лицо Марии, при виде выздоравливающего конунга – светилось небесным светом.

Забота за больным и рождение сына переросли в любовь и преданность. И окончательно!.. На веки, связали её с Ирвингом, крепче гранитного монолита. Теперь каждый вечер, она не могла уснуть – всё, думала о Хальве. Придумывала разные планы их совместного проживания и засыпала, далеко за полночь, под оберегающим её ликом.

Ангел смотрял на неё, любовался её обворожительным, красивым лицом и не мог поверить, что это она. Сомнения, тлеившие внутри него не давали ему покоя, чтобы принять это окончательное решение и поставить точку в своём затянувшемся вопросе поиска.

Каждую ночь, смотрительница дома думала о конунге, мысленно разговаривала с ним, представляя, что он говорит ей: «Да». И была уверена, что это «ДА» свершиться. А когда, она увидела жену Хальва, её вид – несуразное подобие женщины, ещё больше вдохновил смотрительницу-хозяйку в обязательном свершении этого «ДА».

Ирвинги объезжали свои владения. Конунг должен был выделить своей жене набежавшую ей долю от приданого. У княгини к смотрительнице образовалось множество вопросов, рабы бросились на поиски Марии и когда, они все вместе предстали перед ней, она ошарашила их вопросом:

– Что это?.. – обратилась она не понятно к кому и непонятно что, имея в виду, не дожидаясь ответа, она вышла, оставив всех в полном недоумении.

Хутор «Пристанище Бурого Медведя» Изольде не понравился, и управительница этому была неслыханно рада. Худющая, долговязая особа не могла быть добрым человеком и наверняка бы съела её заживо, своими придирками и неуместными замечаниями. Лицо её вытянутое и нервное, с вечно бегающими глазами и острым подбородком не могло обещать ничего хорошего. Они с сестрой, будучи в монастыре, такие лица рисовали чёртикам. Тело её – под стать лицу состояло из одних только острых выступов и углов. Чета конунгов оставалась на заимке не долго, но злобный прищур не покидал её лица, всё это время. Всё, куда бы «Верста Из» не бросала свой взгляд, не вызывало в ней чувства радости или восторга, а наоборот насыщало злобой. Голова её при этом недовольно покачивалась, а начес редких тонюсеньких волос наиболее ярко дорисовывал весь этот ходящий скелет. Переполненная злобой княгиня покидала очередную, не понравившуюся ей усадьбу. Уже с коня, она, что-то фыркнула и ускакала из жизни смотрительницы раз и навсегда.

Для скорейшего засыпания Мария баюкала сына старинной песенкой, и он – тут же засыпал. Каждое утро она радостно просыпалась и спешила к кроватке. Аукая и разговаривая, она целовала его, от чего Хлодвиг хохотал неудержимым смехом.

– Скажи мама, – просила она.

– М-м-м…, – Хлод пытался, повторить за ней.

– Скажи, люблю.

– Блю-ю-ю, – вторил малыш. И так, лепеча и повторяя, они беседовали, пока она не давала ему грудь.

Хлодвиг любил вставать и ходить по периметру кроватки, топал пухлыми ножками, вызывая у матери неописуемый восторг.

Глава IV

– Что хотело, Ваше Высочество?! – переспросила Мария. Она всё также оставалась в проёме двери, не желая тревожить конунга, но он позвал её, и она не могла его не ослушаться.

– Вели бастарда отнести в лес, – чуть слышно, прошептал длиннобородый из-за бутылки, прячась от смущения под жёлтым колпачком.

– Отнеси, нагулёнка, в лес… – опьянело, изрёк конунг.

– Во!! В тебе заговорил, мужик!! Хвалю и преклоняюсь! Мне такие приказы, уже давно не даются, – странный посетитель попытался выдавить слезу, но она по-настоящему выступила из глаз. Чтобы скрыть это, он решил предать своим действиям развязности:

– Слушай, приятель! Нагни-ка её, чтобы она меня не видела. Уж больно не хочется опять лезть в бутылку. Я по-быстрому. Ну, не так как, ты, конечно, недонос.

– Кто недонос?.. – завопил смертельно упившийся конунг. – Я недонос?.. Да я тебе сейчас покажу, какой я… не недонос, – и Хальв повалил тиру на лавку. Но ничего нового он не преподнес и оттого вознегодовал, ещё больше.