- -
- 100%
- +
Следовало вернуться, всыпать, явно непоротой в детстве девице, и всё же загнать её в дом, да дверь подпереть. И план хороший, и действенный, особенно по части “всыпать”, но… время!
– Вернитесь домой!
– А вы? Вы, явно, следите за тем человеком. Зачем?
Он задержался лишь чуть, давая ей настигнуть его, поровняться. Господи, что же он делает?…
– Возвращайтесь домой…
– Нет.
Вот уж такой решительности он от неё не ожидал. Посмотрел внимательнее на посерьёзневшую красавицу.
– Вернитесь домой, я позже…
– Одна? – её глаза открылись широко-широко, ресницы затрепетали. – Далеко ведь… как же я одна…
Чёрт побери! Ведь правда!
– В таком случае, – он взял её руку и просунул под свой локоть, – поможете мне с маскировкой, парочку будем изображать, – и вновь она удивила: вместо того, чтобы запротестовать, оскорбиться, да или просто, наконец, удивиться! Она прильнула к нему ещё ближе, да так естественно, будто сотни раз так делала.
Нехорошие мысли, что гуляла она вот так, и не раз, штабс-капитан погнал прочь. Не бывает таких глаз у распущенных девиц.
– Кто этот человек?
– Я не знаю.
– Почему мы его преследуем?
– Наблюдаем, – поправил он её.
– Почему мы за ним наблюдаем?
Он подавил вздох:
– Я не знаю. Моя очередь спрашивать: как вы очутились в доме американцев?
– В книж… в Зингере?
– В нём, в нём…
Она немного помолчала, Василий очень надеялся, что не подыскивала ложь.
– Я не могу вам рассказать, – точно. По-другому и быть не могло. Не могла такая барышня оказаться по одну с ним сторону. – Не сейчас, я обязательно расскажу, но потом.
Ну уж спасибо! Не нужно мне никаких “потом”! Только как бы лучше о ней доложить… жалко дурочку. В кабинетах Гороховой 2 церемониться с ней не будут, ни за красоту, ни за обаяние…
– Если вы пообещаете мне, что отречётесь от ваших идей, от того, что привело вас туда, что отныне вы забудете о всех ваших идеалах и станете верноподданной Русского Государя, – Василий опустил, что в таком случае он просто не доложит о ней, но проследит, чтобы девица больше не якшалась с подпольщиками и говорунами.
– Сдурел? – он сам то же и подумал, когда услышал. Уж подобных слов от такого ангела он никак не ожидал. Опешил. – Простите! – смутилась она и снова схватила его за локоть, который было бросила. Продолжила шёпотом: – я не имею никакого отношения к политике! Чем угодно могу покляться! Я была там исключительно из личной… глупости. Это случайность.
– Журналистка? – даже если и так, даже если она и не из компании студентов, говорунов, террористов. Не обязательно напрямую играть в политику, чтобы оказывать участие.
– Никогда! – он поглядел на неё, не в силах боле игнорировать её пекущий взгляд. – Поверьте мне. Я обещаю, вы обязательно всё узнаете, – ладошка её, в белоснежной варежке, принялась гладить рукав его шинели, – я не интересуюсь политикой, только историей, немножко, – улыбнулась чуть грустно. Странная, непонятная Василию мольба была в её голосе. Словно от веры его зависит её судьба.
Он кивнул. Борясь с желанием вновь коснуться губами губ. И вовремя!
Объект слежки чуть замедлил шаг и вытянул голову, видно, вглядываясь в дом напротив. Пятидесятый номер по Невскому, Василий силился вспомнить, что за жильцы здесь, какие конторы…
– Стойте, – он остановился, притянув к себе несопротивляющуюся барышню. – Делаем вид, что милуемся, а мне нужно подумать.
Издательства… проверенные и более чем надёжные, газета и журнал, проверенные по сто раз… не то… музыкальный магазин какого-то немца, книжная лавка юридической литературы – тоже нет… люди… вспоминай!
И вспомнил, когда человек медленно пошёл по проспекту, наперерез, к этому самому дому.
– Павлов…
– А?
Он проигнорировал, страшась упустить мысль: года три назад в этом доме поселился Владимир Петрович Павлов, в прошлом году занявший пост главного военного прокурора Империи. Но не то главное, а другое: на Павлова открыта откровенная травля газетчиками и чиновниками, которых главный прокурор не мешкая снимал пачками, стоило им только хоть единожды себя скомпрометировать. А по его, Василия, сведениям, Павлов всё чаще и чаще получает письма с угрозами смерти, но ничего не делает – в доме как не было, так и нет охраны, а живёт семья главного военного прокурор Империи жизнью мещан, имея только горничную и кухарку.
И вот всяких сомнительных объектов, кружащих у его дома…
– Вы сказали Павлов?
Василий кивнул.
– Он живёт здесь, – она кивнула на дом, – и сейчас внутри должен быть маленький дворик для семьи, там он выгуливает трёх своих пуделей.
– Что ещё вы знаете? – внезапно сильно он потряс её за плечи.
Девушка замялась на миг.
– На днях его убьют.
– Сведения точные? Кто ваш источник? Организатор?
Барышня чуть пискнула, Василий сразу одёрнул руки.
Ещё один теракт. И каким-то образом она оказалась в это втянута. Сей же час под замок! Неважно куда, на Гороховую, или сразу на Мойку… или к себе, на Большую Конюшенную… пусть посидит. Чуть припугнуть, а там она всё расскажет, как миленькая…
Хлопья снега летят медленно, издеваясь будто – тянут, дают время найтись ей с ответом.
Какая же мерзость и дрянь творится вокруг, если даже вот такое чистое, невинное создание, и то не верит в его страну, в его царя.
Если даже она, рождённая в далёкой Австро-Венгрии, взращённая, чтобы давать жизнь, даже она задействована в отбирании этой самой жизни. И что хуже – и она туда же, мир менять, порядки новые заводить…
– Я не участвую ни в каких кружках, – она сняла рукавичку и голой рукой обхватила его руку в кожаной перчатке. Ладошка утопла в коже и засияла. Два противоборствующих желания: обхватить эту тонкую ладошку, зацеловать каждый пальчик и укутать, спрятать вновь в тепло рукавицы… и второе: сжать до хруста, до боли, чтобы бросила игры и созналась во всём! – Я знаю будущее, – она сама сильно сжала его пальцы, как в капкане, словно страшась, что сейчас он вырвет руку, перебьёт, рассмеётся, не поверит, – знаю, что это нелепо и звучит как чушь, но поверьте мне: его убьют до нового года, это я точно знаю, – штабс-капитан не шевелился, и она продолжила быстро, сбивчиво: – утром, он выйдет выгуливать собак и его застрелят. Матрос, он беглый, не помню, как зовут, потом его схватят, но прокурор умрёт. Ему нужна охрана…
– Что ещё вы знаете?
– Конкретно, немного. В целом – страна падёт. Будет война с Германией, следом за ней гражданская, царя, многих приближённых убьют, вся власть перейдёт к народу…
– Это чушь! – он вырвал руку, – мужик и дня страну не удержит!
– Верно, поначалу. Царя сместит интеллигенция: профессора, адвокаты, богачи, многие дворяне поддержат их… что-то вроде парламента, но потом приедут другие, они сейчас, по-моему, по заграницам: Троцкий, Ленин, они сместят правительство и сделают власть народа, сами останутся де-факто теми же царями.
– Чушь! Невозможно! Пусть сейчас кто-то из дворян и не верит в царя, но чтобы какие-то мещане…
– Будет гражданская война. Красные – народ и белые – дворяне. Вы будете воевать за белых, белые хотели восстановить монархию с Романовым ли, с Колчаком…
– Колчак – географ!
– Это сейчас! – она тоже прикрикнула, словно копируя его тон: – Всех убьют, ты понимаешь? Всех наследников! Брата царя, сына… Колчак, Врангель – они будут управлять белыми. Колчак ненадолго станет правителем, но красные и его арестуют. Ты умрёшь где-то в эмиграции, за границей. Ничего не будет! Не будет твоей России! Все ваши, – она взмахнула руками, показывая, словно, всё вокруг: – дома, дворцы, роскошь, ваша эта честь, и остальная лабуда! Ничего не станет! Сожгут и усадьбы, разграбят, а вы – дворяне, будете бежать в чём мать родила и работать таксистами и швеями…
– А вы?
– И я… – она опустила руки, будто выдохлась. – Если ничего не изменим, мы все умрём. Моего батюшку скоро первого растерзают, потому что немец – так они будут нас называть… Война начнётся.
Такое нельзя выдумать!
Так невозможно врать!
Голубые огромные глаза сияют ярче звёзд.
Василий пялился на жирного, золотистого поросёнка в витрине лавки гостинного, у которого они стояли, из пасти животины торчал пучок зелени, а по кругу от него яблоки. Свет в лавке давно выключен, но ночью в граде Петра он и не нужен.
– Не будет ни балов, ни приёмов, ни гвардий. Сейчас уже всё идёт, они… пока их давят, пока не удаётся, но они научатся хорошо планировать свои акции, будут готовиться, и когда вся армия будет на фронтах, а люди устанут от войны, они взорвут страну изнутри. Мы подпишем позорный мир, поезд императора остановят, он будет ехать из ставки к себе, царевны заболеют корью, ему сообщат о беспорядках, город станет Петроградом, а английская династия возьмёт фамилию Виндзоры, весь мир будет против немцев и всего немецкого, поезд царя остановят, кто-то из генералов, как же его… Русский? Есть такой? Он, кажется, или нет… Алексеев? Блиииин! Не помню, кто, они убедят Николая, что для всей страны лучше будет, если он отречётся, и он подпишет отречение. За себя и сына. А потом и Михаил тоже…
– Хватит!
– Карандашом.
– Что карандашом?
– Почему он мог подписать отречение карандашом? – она так быстро говорила, что Василий не знал уже за какое слово цепляться слуху, – историки спорят: то ли хотел потом вернуться, и чтобы бумагу признали недействительной, или наоборот, грифель на бумаге остаётся навечно…
– Пожалуйста! Хватит! – голова разболелась нещадно. Василий стянул перчатки, сунул в карман шинели.
– Поросят этих тоже не будет, вот я к чему. Вы – знать, будете голодать на чужбине, а крестьяне ваши здесь. Мало чем лучше, но свобода нам, то есть им, важнее… сильно болит? – она обхватила его голову руками, поверх его ладоней, заглянула в глаза. – Я хочу помочь. Вам не всё равно, мне не всё равно. В конечном итоге, мы умрём и скоро. Давай просто попробуем? Попробуй мне поверить…
Он попробовал. Не из-за запальчивых речей, или красивых глаз, хоть и стоит признать: в таких красивых глазах подобного запала он ещё не видал. Матрос… беглый матрос, как и призрак, увязавшийся за тем человеком. Может статься, товарищ по партии.
Рождество, два дня после, и ныне, двадцать седьмое декабря, третий день, как Василий боялся отлучиться от дома пятьдесят на Невском. Хоть Алиса и сказала, что убийство произойдёт утром, он не мог отлучаться… Хотелось разорваться, но за первым домом на Гороховой пришлось приставить слежку. А ну как беспокойная девица Кос, вторая по старшинству дочь подданного Австро-Венгрии, Иоганна Коса, основателя фирмы “Кос и Дюр”, занимающихся отделочными работами по всему Петербургу. Даже дом Фаберже, на Большой Морской, они отделывали. А ну как девица эта ещё чего удумала?
Протестанты, как и думал Василий.
Пригляд нужен за такой барышней. Потому как барышня, а особливо, потому как такая барышня – приманка для неприятностей. А ежели окажется, что наврала она – как есть выпорет. Задерёт юбки и как…
Отчего-то процесс воспитания великовозрастной смутьянки в виде порки, воображение никак не рисовало, а вот то, что рисовало… Такого лучше бы не представлять, особенно, когда сидишь в засаде.
Чувство такое, что он уже примёрз к этой лавке, подле гостинного двора, напротив дома прокурора. Василий перевернул очередную страницу “Освобождения”, номер, хоть и прошлогодний, но вдруг, удастся поймать ещё одного либерала на живца… Ох не зря закрыли такую паршивую газетёнку! Какие речи, какая бравада!
Павлов вышел как всегда, в девять часов. Василий огляделся – четверо из тайной охраны поблизости, по периметру ещё девять, отсюда не видать. Всё как всегда: за кованой оградой видно, как прокурор, уже немолодой мужчина с зачёсанной кверху пышной шевелюрой, густыми усами и бакенбардами, присел, чтобы спустить с поводка своих пуделей.
Писарь, по форме своего ведомства, вывернул с Садовой и приближается к воротам, цель держит мимо, в руках разносная книга… матрос! Есть! Плывёт, голубчик, следом!
Дальше мешкать нельзя, Василий скинул шапку, подавая знак охране и те сорвались с мест. Вынул наган. Плевать на обывателей, плевать, на прохожих! Злодей не увидел, или наоборот, решился на последний шаг и бросился прямо на Павлова, что прохаживался, заложив руки за спину. Выстрел, следом за ним стреляет и Василий, видя, как раненый в руку Павлов выхватывает свой револьвер. Штабс-капитан попадает в ряженого, выбивая оружие из его руки.
Люди вокруг бегут, кричат, но Василий их не слышит. Живой! Прокурор стреляет, но оружие даёт осечку, а люди охранки уже скрутили злодея. Павлов в недоумении смотрит на собственный револьвер, не понимая, или наоборот понимая, что только что произошло.
Револьвер дал осечку!
Кабы не Алиса! Если б не её рассказ, было б кончено сегодня!
Прокурор бросает оружие в сугроб, резко скидывает шинель и бросается на неподвижного преступника. Рычит в исступении.
– Ваше высокоблагородие! Он не опасен! – Василий заслоняет собой дорогу Павлову. – Нельзя, ваше благородие, его нужно взять живым…
Из дома к барину бегут швейцар и дворник. Через миг – жена прокурора, с воплем в одном капоре. Не пойми кому она кричит:
– Коля! Папу убивают! Коля! Папу убивают! Коля!…
Женщина не видит, что она, почитай, раздета, челядь, прохожие, лающие собаки…
– Коля! Папу убивают!
Не замолкает ни на миг, кричит, все слова её, беспрерывно повторяясь, слились в один животный крик.
– Успокойтесь! Ради Бога! Опасность миновала, – попытался капитан, но она, словно, и не слышала.
– Елена! Уймись немедленно! Всё обошлось! – гаркнул Владимир Петрович и её как обрубило вопить, она бросилась к нему на грудь и громко зарыдала.
– Тьфу ты… – ругательство от призрака матроса прозвучало очень нецензурно.
Василий не подал виду, что услышал. Он не сомневался, призрак проследует на допрос за товарищем, а когда тот расскажет всё, то можно будет и с неживым поговорить.
Террористы, хоть живые, хоть мёртвые, всё одно – идейные. И этот оказался идейным, уже потом, после приговора и казни Николая Егорова, одного из организаторов Кронштадтского восстания и неудавшегося убийства Павлова, товарищ этот так и не заговорил.
– Нам нужно серьёзно поговорить! – провозгласила Алиса, глядя вниз, на базар на льду Фонтанки, стоя у Аничкового моста.
Кто бы объяснил Василию, отчего при этих словах ему сделалось так нехорошо? Сразу как-то неприятно сжалось в животе, в дурном предчувствии.
– Чинят-чинят, никак не починят, – пробухтел Василий, понимая, что просто оттягивает неизбежное. Сейчас она скажет, что знать его не хочет, что дела у него опасные…
– Мы должны сотрудничать, – бревно, которое рабочие передавали из рук в руки на переправу по льду выскользнуло у строителя с рябым лицом и скатилось через призрак молодой девушки, бродящей туда-сюда по льду. Не иначе, как под его, Василия, взглядом. – Мы совершили невозможное! Вместе! – тут же принялась пояснять она, – вы только представьте, сколько всего мы сможем сделать! Как много изменить! Мы спасём вас, в смысле, всех…
Она снова болтала. Болтала свои глупости, то срываясь на крик, то едва шепча, а он, штабс-капитан гвардии Василий Александрович Слепцов, ничего не мог разобрать, кроме того, что теперь вместе они дела какие-то делать будут… и такое редкое для Петербурга солнце сегодня светит так, как светило, когда он бывал зимой в Брянской губернии, и так… живо становилось на душе, и он улыбался, улыбался…
Дело второе. Лишённого гражданских прав, ссыльного без сроку в Сибирь Л. Д. Бронштейна.
6 января, 2027 года, Санкт-Петербург.
Алина Петровна Слепцова.
– Ты точно дойдёшь? Уверена? – я рассмеялась на один и тот же, третий раз звучавший вопрос мужа.
– Уверена, – чмокнула Васю в щёку. – Тут идти-то, пройдёмся, пиши водителю.
Вася набрал сообщение Сергею, под моё мурлыканье ему на ухо: Вася-Вася-Василёк… собственного сочинения песня, между прочим!
– Алин, на каблуках, – поцокал он языком, резко останавливаясь у книжного, – постой, детка, что-то мне нехорошо…
Муж принялся яростно тереть под грудью, там, где сердце. Я ничего не успела! Совершенно ничего! Уже через несколько секунд, он побледнел, бухнулся на колени, смотря на меня с ужасом и немым вопросом – отражением моего взгляда.
– Вася, Вась… Боже мой! – заорала я, вынимая из кармана телефон. – Господи, как позвонить в скорую? Вася? Вася!
Телефон выпал из рук.
Ничего не вижу из-за слёз, а реальность ходит ходуном.
– Позвоните в скорую! – проревела, хватая Васю за плечи, падая на колени возле него. – Вася? Что? Милый, родной, что болит…
– …
Ничего не сказал! Пытался, но не смог.
Упал! Закрыл глаза и упал! Прямо на тротуар. Мимо шли люди, кто-то подходил, что-то говорил, как сквозь тяжёлый вакуум до меня долетали звуки…
– Отпусти его, – мужской, очень звонкий голос раздался рядом и я увидела молодого парня, блондина, присевшего рядом со мной на корточки. – Ты не даёшь ему уйти, отпусти, я помогу, – он попытался взять меня за руку, но я резко дёрнула ладонь на себя.
– Мне не нужна помощь! Мне нужен мой муж!
Я вопила, но как ни странно, на нас никто не реагировал, скорая давно уехала, оставила после себя бумажку в моих руках.
– Его время кончилось, – такой же брюнет, с идеально-красивым, добрым лицом, присел по другую сторону от меня, – ты должна отпустить, пожелай ему покоя, захоти этого всем сердцем и мы проводим душу…
– Нет! – я покачнулась, резко вскочив на каблуках, – где мой телефон? Водитель. Я сейчас поеду туда, я никогда его не отпущу, слышите?
– Мы можем помочь тебе, облегчить тяжесть потери…
– Пошёл ты на хрен со своей помощью! Не смей меня трогать! – он опять тянет свои руки, улыбаясь, как блаженный. Почему-то самым важным сейчас мне видится не дать ему меня коснуться, словно он может забрать не только боль, но и память, желание бороться.
– Алина, – блондин тоже встал, показывая мне голые ладони, жестом: “не трогаю”, – Василий умер, пришло его время, ты не можешь его вернуть, никак, твоя эгоистичность держит его душу здесь, не даёт ему уйти.
– Нет.
– Вот же шь! – без огонька ругнулся брюнет. – Просто смирись. Всё, теперь ты вдова, жизнь не заканчивается…
– Пошёл на хрен!
Они просто не понимают, что говорят.
Они, другие, никто… никто не знал такой любви, какую знала я. Ни одну женщину так не любили и не боготворили, как меня мой муж. Без него…
– Мне нечего здесь делать без него, заберите и меня, – я глянула на Невский, по которому даже ночью неслись машины и уже знала решение: если они сейчас отказываются…
– Есть… один… вариант… – очень несмело начал блондин, боязно глядя на брюнета.
– Валяй! – он махнул рукой и скрестил руки на груди. – Ну и упрямая же ты баба, Алинка.
– Если ты его так любишь, мы можем отправить тебя к нему в другое время, ровно в это же время… интервал сто двадцать лет. Так: сто двадцать лет назад, двести сорок… Он будет другим, немного, но душа его. Это будет он.
– Стоп! Сто двадцать лет? У него… есть жена? Как это вообще…
– Алина! Человек умирает, потом душа перерождается, что непонятного… О! Кстати, – блондин листает телефон и не смотрит на меня, ищет там что-то, – а они родственники с твоим мужем, и зовут его там Василий… твой Александрович? – я кивнула, – и он, Слепцов. Дед его, хотя нет, прадед, или…
– Отправляйте!
– И да, он там не женат, – да мне без разницы уже! Будь у него там хоть семь жён, полюбит он меня! – Тридцать лет, служит в гвардии, монархист, работает на охранку.
– Отправляйте!
– Ты понимаешь, в какое время попадёшь? Даже если вы там и будете вместе, скоро революция, война, вы и там недолго проживёте.
Плевать!
– Условия? – не может их не быть.
– Куда ж без них, – усмехнулся брюнет, разблокировав свой телефон, принялся читать: – вы меняетесь жизнями с Алисой Кос – лютеранка, подданная Австро-Венгерской Империи, девятнадцати лет от роду, лютеранка, – он повторил, поигрывая бровями, – обратишь её в православие, – погрозил указательным пальцем. – Если появятся дети: воспитывать их в православной вере. У тебя останутся воспоминания Алисы, а эта девица прекрасно устроится в твоей жизни, в этом времени, – он обратился к брюнету: – Мих, кажись, это идеальный вариант: Алиска там точно скоро дел наворотит, что её в Сибири сгноят, а это время для неё. Алина, вместо того, чтобы под машину броситься, направит свою энергию в… другое русло. Да и Слепцов – глядишь, и по-другому жизнь повернётся…
– Оукей! Я-то не спорю, – брюнет сунул телефон в карман и хлопнул в ладоши: – готов? Имей ввиду, что будет, если начнёшь там рассказывать, что пришла из будущего…
– Нельзя? – то-то я подумала: маловато правил.
– Да говори, что хочешь, – открестился Миха, – тогда тебя быстренько закроют в больничке, а там точно уж, благодарная публика. – Он чуть нервно провёл рукой по волосам: – вроде ничего не забыл. Алина, запомнила? Вера, помалкивай про скачок из будущего, – я кивнула, – давай, Гавр.
– Готова? – Гавр, в смысле, брюнет. – Меняем! – кивнул сам себе и начал пальцами хватать воздух, развёл широко руки, промеж которых водоворотом закружился сизый туман. – В этом же месте, не забудь, – круговорот всё ширится, – время: двадцать ноль девять, дата: двадцать четвёртое декабря, тысяча девятьсот шестой год, – воздух клубится всё быстрее и быстрее, – Миха, я готов, Алина, теперь ты Алиса, на счёт три: один… два… три! Пошла!
И я пошла!
Сделала маленький шаг и меня просто затянуло в этот круг. Только и успела, что увидеть, как Гавр мне беззлобно подмигнул, Миха улыбнулся.
– Задай-ка левее на шесть метров! – услышала крик блондина. – Про детей не забудь! За тобой должок! И кольцо обручальное сними, попаданка…
Меня выплюнуло в здании, не на улице.
Несколько мгновений потребовалось, чтобы зрение привыкло к полутьме, а дальше… я хотела отдышаться. Просто собраться силами, прежде чем идти в дом Алисы. Осознать, принять.
Господи, что же я наделала!
Что бы ни было, что бы не случилось здесь – это шанс. Тысяча девятьсот шестой год… вот сейчас мне очень сильно не хватает Васи, хотя бы его назидательно-поучительной историко-политической сводки с жутко умным и слегка заносчивым видом.
Мамочки… вот, кто грезил о том, чтобы попасть в это время. Не я.
Нужно собраться. Даже пара лет здесь, с ним, стоит целой жизни без него там.
Нужно найти его… узнать, где он живёт. Алиса Кос никогда не слышала о Василии Слепцове.
Гулкий звук неспешных, осторожных шагов, и, когда я увидела его, чуть не бросилась ему на шею. В следующий миг хотелось разреветься от ужаса, от той картины, ставшей перед глазами, где он умирает, а я ничего не могу сделать.
После, когда шли по Невскому, страх – это ведь не он. Похож и очень, но другой. Этот робеет и отводит глаза, смущается, отмалчивается. Мой муж не стеснялся никогда, с самого знакомства он знал, что я стану его и не скрывал этого… устоять перед его напором, харизмой, у меня не было никаких шансов. Этот же Василий… он смотрит на меня, как на… китайскую вазу.
Он и не он одновременно.
Кольцо, которое я чудом ухитрилась снять, поцелуй…
Потом посетитель этот в отцовском кабинете…
Я просто хотела пойти на Большую Конюшенную, посмотреть на наш дом.
Дом, ставший нашим семь месяцев назад. Вася, любивший историю со всем пылом своей огромной души, грезил о том, чтобы выкупить дом, который до революции принадлежал его предку. Младший брат его прадеда, герой всех войн, в которые успел пожить, эмигрировал, когда белые проиграли. Он умер заграницей, не оставив наследников. Васю и назвали в честь него, полный тёзка…
Василий Александрович Слепцов.
Он не просто тёзка. Он – человек, который жил для меня, любил меня, показал простой девчонке из обычной неблагополучной семьи, как это, когда тебя любят так, словно ты лучшая из женщин. Где тебе не нужно выстрадать своё счастье, бояться ошибиться, сделать что-то не так, чтобы тебя не заменили другой.
Он просто любил меня, а я любила его.
Это не было удобством, приспособленчеством, выгодой. Единение душ – вот что это было. Он не смог бы без меня, а я не хочу жить в мире, где нет его.
Мы шли в полной тишине, слыша только хруст снега под ногами. Если мой Вася здесь, если это он, я готова на что угодно, чтобы прожить с ним хотя бы день, даже если это будет только один, последний день.
Особенно сейчас. Пусть он меня не знает, пусть и не подозревает, как может меня любить, я смогу показать – моя рука на его локте, широкий шаг, что стал сейчас чуть уже для моего удобства, кроткие взгляды, полные ничем неприкрытого любования.