Моя навеки, сквозь века

– Вы… поедете со мной?

– Я подозреваю, что сама вы не бываете там, где сейчас капитан.

 “Неужели женщина?” – единственная мысль, что билась в голове, пока он ловил извозчика, помогал мне устроиться. – “Господи, пусть только не женщина! Это тогда, в своём мире я была уверена, что мне не ровня ни одна соперница, теперь же… Я просто не выдержу, если увижу мужа с другой. Пусть ежедневная война с полухолодной ванной, допотопным туалетом, кучей непонятных одежд, людей, но только не с ним…”.

– Куда мы едем?

– В Бризак, – мой непонимающий взгляд и он продолжил: – вы, барышня Кос, очень странная барышня. Возможно, единственная барышня не только в столице, но и во всей Империи, которая не знает, что это за место,  – прикольно, а объяснять он будет, или только подкалывать? – Это дом моды, – кажется, мой рот сам сложился в букву “о”. Что там делает Вася? – Не просто дом моды, но один из лучших в стране, ваш… приятель сейчас там, как и весь столичный свет, мадам Бризак даёт представление новой коллекции.

 Показ мод? Серьёзно? Этот безэмоциональный сухарь, от которого я не могла вытянуть ни слова, кроме подозрений и вопросов… Мода?

– Мужчины интересуются модой? Или они шьют мужскую одежду?

 Павлов хохотнул.

– Мужскую одежду они не шьют, впрочем, женскую тоже. Бризак – поставщик Императорского двора, только особам, приближенным к высочайшим телесам они могут шить одежду.

– Но… мужчины?

– Бризаки, как и некоторые другие, устраивают представления, показывают свои наряды не на куклах, а на живых лю… женщинах. Бывают такие зрелища – почище чем в Императорских театрах. Впрочем, их артисток они частенько и приглашают для демонстрации.

– Можете не продолжать, – как говорил Вася: балет – это стриптиз девятнадцатого века.

 И раньше я потешалась и умилялась над бедными мужиками, которым на женщин негде поглазеть, кроме как в театре.

 То раньше, пока среди них не было моего мужа.

 Николай хотел что-то сказать, но в последний момент передумал. Нечего и сомневаться – он знает, что там делает Вася, только говорить мне не хочет. Сто процентов – не поверил, что мы с ним посторонние, но и успокоить меня ему нечем.

 Доехали быстро, я даже не успела скатиться в уныние и безнадёгу. Казалось, только проезжали по Невскому, как уже оказались на Малой Конюшенной.

 Младший Павлов помог мне выйти из кареты, как нельзя кстати – внезапно у меня так сильно разболелась голова, что хотелось сжать её двумя руками и просто размозжить, лишь бы боль утихла. Из затылка, волнами тупой боли, она вилась к вискам, никак не удавалось прогнать витающих перед глазами мушек.

– Возможно, это, – Николай уже переговаривался с привратником, сунул ему, к бабке не ходи, деньги. Распахнул одежду, указывая на знак судебника. – Уверяю вас, мы не причиним гостям беспокойства… моя невеста, милая… – он потянул меня за руку, демонстрируя эту самую невесту, – Шурочка приняла моё предложение, после целых восьми месяцев ухаживаний. Теперь вот – торжество готовим. А где же нам увидеть самые красивые платья, если не в этом доме. Понятно, – он не дал мужчине с седыми бакенбардами в форменной одежде и рта раскрыть, – конечно, бризак нам не по карману, но, если моя душа увидит здесь, а где, ежели не здесь, что-то поистине волшебное, то, возможно, её модистке удастся хоть как-то отразить красоту… ну разве не это ли самая красивая барышня столицы?

 Он, адвокат этот, страшный человек. Он врёт так самозабвенно, что я забыла о боли, да и сама поверила, что поверенный влюблён в меня по уши и окрылён от счастья.

– Да внимательней, барин, следи за своей красавицей, там такие господа собрались, что неровен час, уведут, – и привратник, голубчик, поверил. Пропустил, объяснил, куда идти, наказал быть тише воды, ниже травы.

 На интерьеры, богатое убранство я и не смотрела.

 Оставив одежду мы попали в бальный зал, сейчас полукругом заставленный стульями, а на импровизированной арене появлялись девушки в таких нарядах… я просто не представляю, как деньжищи должны валиться из жопы, чтобы обшивать бриллиантами платье. А чтобы все сразу поняли шик, блеск, красоту – в зале полностью завесили шторы, оставили только электрические лампы и люстру.

 Вспомнились мои ученики, для которых малороссийская колбаса – огромное счастье и праздник, а о новом тулупе, без заплаток и дыр, можно только мечтать, когда у них в деревнях сидят дети, в жизни не видавшие ни шоколада, ни зефира.

 Омерзительный праздник. Напыщенные индюки, которые упиваются собственными деньгами, заработанные простыми людьми. Пересыщенные, не знающие, какую блажь ещё придумать, чтобы потешить своё эго.

 И не замечающие агонии вокруг.

 Вот он – пир во время чумы. Здесь, в особняке, прямо в сердце столицы. Эти женщины готовы потратить сумму, на которую можно построить школу, за одно только платье. Подозреваю, если поскрести закромах этих модельеров, то мехов и камней хватит, чтобы построить маленький заводик, оснастить его по последнему слову техники, прекратить использовать почти рабский, копеечный труд крестьян, но дать им достойную работу, хорошую оплату.

 А может… ну их? Им, прогнившим насквозь, туда и дорога? Они же по-другому не поймут. Может только и осталось – истребить их, выкорчевать вместе с корнем, со всеми их дворцами, мехами, бриллиантами, да частными поездами?

 И я, блуждая взглядом по идеальным причёскам женщин, выстриженным головам мужчин, уже почти решилась уйти, пока не увидела его.

 Как будто, вчера я узнала бы его из тысячи. Не по лицу, по широким плечам, которые отделяли меня скалой от всего мира, по затылку, широкой шее, на которой можно было висеть хоть всю жизнь. И все были счастливы, как я, так и шея.

 Сейчас же, он сидел такой же как и все – блестящий господин, герой-офицер, дворянин. Он – часть этого общества, такой же, как и все они. Я бы не узнала его сейчас, если бы он, извинившись перед соседом, таким же франтом, не поднялся бы с места, к выходу.

– Он выходит, я же могу подойти к нему? – прошептала почти на ухо Павлову.

– Да, но… я сопровожу вас.

– Нет, не нужно. Я справлюсь.

– Я буду ждать вас в холле.

– Нет, это лишнее, – Вася уже скрылся за дверью, а я начала волноваться, что снова его упущу. – Я очень благодарна вам, вы не представляете, как сильно мне помогли сегодня. Не ждите меня.

 Он хотел сказать что-то ещё, но я быстро пошла к выходу.

 Скорей, скорей!

 И не побежишь ведь!

– Любезный! – обратилась к мужчине, обслуге. – Мужчина, только что вышел, куда он пошёл?

 Мне пришлось вытерпеть демонстративный взгляд с головы до ног в духе: что ты здесь забыла, нищебродка?

 Полезла в сумочку за купюрой, и только тогда мне указали направление:

– Дальние комнаты, там переодеваются манекенщицы.

 Он тоже, лакей этот, отвратительный. Маленькй, какой-то мерзко-миниатюрный, ниже меня ростом, уже меня фигурой, хоть и не молод. И лицо – не по мужски утончённое и тоже миниатюрное. Такой склад для девушки был бы просто кукольно-прекрасным, для мужчины же…

 Первая открытая дверь оказалась пустой гостиной, и следующая, и потом, лишь приблизившись к четвёртой двери я услышала звуки.

 Эти звуки… проклятые мушки снова заплясали в глазах, а воздух застрял в горле.

 Возня, женский полусмех, прерывается стонами, мужское бормотание. Что-то упало с грохотом, а я колебалась только миг. Пусть воздух стал тяжёлым и кровь гулко бьёт в висках, но если у него кто-то есть, если в этой жизни я ему не нужна, я хочу знать об этом сейчас.

 Первое, что увидела, когда бесшумно открыла дверь – женская нога. Отвратительная нога, на щиколотке которой скатался мерзкий чулок, как у моей бабушки.

 Женщина сидела на столе, запрокинув голову, тогда как мужчина помеж её ног…

 Он? Не он? Такой же стриженный затылок, такой же чёрный фрак… Он на миг повернулся в профиль и я чуть удержалась, чтобы не упасть – такое облегчение затопило меня!

– Мадмуазель Кос! – крик шёпотом прямо мне в ухо. – Чего ещё я о вас не знаю?

– Ты! – я зажмурилась от удовольствия, даже не глядя на него, – это не ты!

– Это как раз-таки я. Закройте дверь, ради всего святого!

 Послушалась незамедлительно. Парочка даже не заметила соглядатаев, я развернулась и уставилась на Слепцова.

– Как ты мог!  – что-то порвалось во мне. Он – довольный, не подозревающий ни о чём. Я – такая слабая, зависимая, бросившая всё даже не ради него, ради себя рядом с ним. Хотя бы с тенью его, моего. – Я чуть не умерла! Боже мой! Я чуть не умерла! – я заколотила кулаками по его груди, понимая: это он. Мой Вася никогда не выберет другую, когда в его жизни есть я. Страшная мысль, что он может и не просто может, но прекрасно, полноценно живёт без меня, потихоньку ослабляла хватку.

 Продолжаю шептать ругательства, удары всё слабее, всё реже, а Слепцов не шелохнулся. Стоит, как и стоял, пока я не затихла. Смотрю на него: губы сжаты, острый подбородок, скулы подёргиваются. Не контролируя себя потянулась к его губам. Просто коснуться, просто убедиться, что он не застыл здесь, а всё такой же, живой.

 Лёгкий поцелуй на который он ответил.

– Что стряслось? – не разжимая объятий.

– Я… мне… кое-что произошло. Мы можем где-то поговорить? Это очень секретно и очень срочно.

 Он ухватил меня за руку и повёл к выходу, в полной тишине помог одеться.

– Вы не против прогулки?

 Я замотала головой, выходя в распахнутую ошарашенным привратником дверь.

– Я на минуточку.

 Вот с Павловым, который не послушался и остался меня дожидаться, придётся объясниться.

– Мадемуазель… – он приосанился, стоило мне сделать шаг к нему. – Я вижу… у вас всё получилось? – глянул мне за спину.

– Только благодаря вам. Спасибо, Николай, – я улыбнулась.

– Счастлив служить вам, моя прекрасная революционерка. Позволите? – он улыбался немножко грустно, но без злости. А я вот так и не поняла: что позволить? Но кивнула, у меня нет ни малейшего повода ему не доверять после сегодняшнего утра.

 Он бережно взял мою руку в свою, большим пальцем случайно коснулся моего безымянного, где бывает обручалка – как огнём обжёг. Притянул ладонь к лицу, медленно коснулся воздуха, едва-едва не целуя руку.

– Не удивлюсь, если ваш спутник сегодня же пришлёт мне вызов.

– Не говорите глупостей! У нас просто…

 Он перебил, уже отпуская мою руку.

– Алиса, скажите честно: у меня есть хоть какой-то шанс? Я могу увидеть вас снова?

 Сейчас от дурашливости не осталось и следа, а я… он слишком по-рыцарски повёл себя сегодня, не заслужил ни обмана, ни корысти.

 Я помотала головой, ужа сама улыбаясь с оттенком грусти.

– Ни единого. Мне больно говорить вам это…

– Только не вздумайте меня жалеть! – он вернул себе браваду и снова белозубо улыбался: – поверьте, я не так безнадёжен, и… знаете, – он полез в нагрудный карман: – я всё же не стану вас слушать, пока не узнаю об официальном объявлении, буду считать, что у меня есть шанс, а пока возьмите мою карточку. На всякий случай, – тёмно-коричневая картонка просунулась между пальцев. – И… простите, но я не настолько джентльмен, чтобы уступить вашему приятелю ещё и извозчика, – я еле сдержала смех, пришлось прикусить губу.

 Павлов уехал. А я с невозмутимым Слепцовым пошла не торопясь в сторону Невского.

 Как-то всё у нас одни и те же маршруты. Тогда, в первый вечер, как я оказалась здесь, мы уже вот так проходили мимо этого дома – подумалось, когда мы вышли на проспект. Пятиэтажный, песочного цвета, с аляпистыми эклектичными фасадами, в моём времени здесь будет банк, сейчас – чего тут только нету, судя по вывескам. В том числе и банки. Я залюбовалась витриной магазина часов – для меня, они словно сошли со старых, имперских фотографий. Какие-то на пьедестале, чтобы лучше рассмотреть, какие-то, побольше просто лежат. И среди них ни одних наручных. Если Россия не вступит в первую мировую, как скоро наручные часы появятся вот в таких вот витринах?

 Василий откашлялся:

– Вот, возьмите, на всякий случай, – я не сразу поняла о чём он, перевела взгляд следом за его: мужские пальцы держат крохотный прямоугольник – карточку.

 Серая бумажка совсем не заметна в большой руке, что держит её неловко, нелепо даже.

 Забрала визитку, чтобы смущённый мужик не стушевался ещё больше, покрутила: штабс-капитан Василий…

– На всякий случай… это, мне… порекомендовали сделать…

– Спасибо, – сунула её к первой – начинается коллекция. – Василий Александрович, я искала вас…

– Я так и понял, когда увидел вас у Бризака. Что стряслось?

– Сегодня из заключения отправляют в ссылку одного человека, – Слепцов слушал молча, шёл, подстраиваясь под мой шаг, не перебивал. – Я точно знаю, что он сбежит, не знаю точно по пути ли, или уже из Сибири, но страшно не это. Тот человек сбежит за границу, будет там заниматься вербовкой, пропагандой, а сюда вернётся уже после той войны, когда свергнут царя. Он, с подвижниками, свергнет новое правительство, станет одним из лидеров нового государства и, если я не ошибаюсь, он будет главой красной армии, а вы, и остальные царские офицеры будете в белом движении, бороться с красными, чтобы вернуть свои порядки. Понимаете… это страшный человек, он прольёт реки крови, примет закон о красном терроре, в противовес военно-полевым судам. Тогда всех, на кого только ляжет подозрение в несогласии с революцией будут казнить на месте, без каких-то судов.

– И человек этот? – я только закрыла рот, чтобы вдохнуть для следующей тирады.

– Его фамилия Бронштейн, но потом он станет Львом Троцким. Я не знаю, используется ли им сейчас это, новое имя.

– Что ещё вы о нём знаете?

– Сейчас или в будущем?

– Сейчас. Только в Петропавловской крепости десятки политических, мне нужно чуть больше информации.

 Он ни одним словом, ни единым взглядом не выразил скепсиса или недоверия. Неужели верит?

– Надо подумать, – мы проходили мимо гостиного двора, и я не сдержалась: – если мы ничего не изменим, то через десять лет все магазины здесь опечатают, а товары экспроприируют, – сказала задумчиво, глядя на огромный рынок.

– Не нужно подсыпать перца, я и так более чем впечатлён. В том числе и словом этим, не знаю, что это значит, но явно какую-то пакость, – я прыснула, он улыбнулся в ответ. Едва-едва, но мне хватило.

– Я просто никак не могу поверить, что вы мне верите.

– Такую околесицу не выдумать, – тяжело выдохнул, – даже такой барышне, как вы.

– Какой это?

– Алиса Ивановна, – Слепцов сдвинул брови. – Извольте не отвлекаться. Не отходите от темы разговора.

– Просто понимаете… это через пятнадцать лет он станет всем известен, сейчас же, он один из сотен… – я задумалась, стараясь припомнить, – его арестовали осенью девятьсот шестого, за “финансовый манифест”, но я не уверена, что кому-то известно, что именно он с Парвусом стоял в гуще стачек в девятьсот пятом.

 Вася кивнул.

– Вы думали над этим? Что бы вы сделали с этим человеком?

 Вот это вопрос!

– Не знаю, правда не знаю… в будущем он прольёт реки крови. Но до того… он очень талантливый оратор, пропагандист. Как человек я не могу желать кому-то смерти, но таким жить нельзя… а если не станет его, вдруг, его место займёт ещё кто-то более кровожадный? Вдруг будет ещё хуже? В идеале: его бы поставить на свою сторону, но он идейный, он не пойдёт на это, пока такие вот, как Бризаки ваши, украшают платья камнями и эти платья носят, пока другая, большая часть страны горбатится на заводах чтобы просто поесть и не умереть с голода.

– Понял.

 Несколько минут мы шли в тишине.

– Скажите, Алиса Ивановна, вы тоже считаете, что нужно всё забрать у богатых и раздать бедным?

– Нет, конечно нет! Но… понимаете… всё нужно менять…

– Понял, – перебил меня. – Расскажете в следующий раз, что именно вы хотите менять в нашей прогнившей системе, – и такой яд в голосе! – Мне, к сожалению, пора искать вашего агитатора и талантливого оратора. К тому же идейного. Я поймаю вам извозчика?

– Нет, я прогуляюсь. Василий, что вы будете делать?

 Он пожал плечами.

– Пока ума не приложу, но точно задержу его этап. А там решим. До свидания, Алиса Ивановна.

 Он взял мою руку сам, замялся на миг, быстро глянул по сторонам и приник к ней горячими губами. Попал в то самое место, место обручалки.

 И сбежал!

 Что это вообще такое было?

 И хотелось бы не думать о Слепцове, но не получалось. Даже в череде дел Алисы с учёбой, дома, учениками, я всё равно то и дело возвращалась мыслями к Васе.

 Что удалось ему сделать? Удалось ли? А если удалось, что будет дальше?

 Мамочки!

 Всё же, какой он… и тот, прежний, и другой одновременно.

 Даже руку поцеловал… совсем неожиданно. Много бы отдала, чтобы узнать, о чём он думает, думает ли вообще обо мне.

 Как оказалось – думал да не только, потому что спустя два дня выскочил, как чёрт из табакерки на меня, только я вышла из невского ангела.

– Боже мой! Нельзя же так пугать! – схватилась за сердце, стараясь дышать, потом опомнилась: – что вы здесь делаете?

– Жду вас. Хотел вам кое-что показать. Уделите мне час своего времени?

 И опять абсолютно непроницаемое лицо.

 Что там? Какой-то сюрприз? Свидание?

 Сложно было не улыбаться, успокоиться, но я безропотно пошла за ним.

– Будь вы простой девушкой, я бы не попросил вас, но, я хотел бы, чтобы вы вошли со мной в одно место, кое-что увидели. Обещаю: вам ничего не угрожает. Ни вашей безопасности, ни вашей чести.

 Стоит признать, Слепцов умеет сбить романтический настрой. Это его “попросил” и про “безопасность”…

 Минут через двадцать мы подошли к угловому розовому дому на Грибоедова, точнее, пока на Екатерининской набережной. Тот самый, с барельефами писателей на фасаде.

– Пойдёте? – переспросил ещё раз, ухватившись за ручку двери.

 Я только задрала повыше подбородок. Не знаю, что он там себе надумал, но уж точно не стану отказывать ему в помощи из-за какой-то там репутации.

 Просторная парадная, мы пошли по лестнице:

– Четвёртый этаж, – прокомментировал мой спутник.

 Не очень-то престижно. Тот, кто здесь живёт, явно не богат. Последний этаж в доме без лифта – удел среднего класса.

 Ажурная лестница, плитка на полу – не помпезно, но и не бедно. Впрочем, на Екатерининском бедняки жить и не станут. Зато потолок лепной, даже в подъезде.

 Из широкого в пол окна на каждом пролёте, виден обыденный двор-колодец.

 Я попыталась приглядеться, гадая, в какой стороне выход-вход.

 Звякнули ключи, дворник вышел из своего флигелька, сходу уставился на меня, глазеющую в окно. Я отпрянула.

– Там… – с перепугу покачнулась, вцепилась в Васино плечо.

– Ясно, – сказал, переглянувшись с мужиком и открыл дверь.

 Маленькая передняя-прихожая – я заколебалась, раздеваться не хочется.

– Не снимайте шубу. Мы не на долго. И помните: вам ничего не угрожает.

 Странная эмоция… досада, сожаление? На миг скользнула по его лицу, пока он не вернуло себе невозмутимость.

 Кивнул и распахнул двустворчатую дверь, входя первым.

 Очередное допотопное, ненавистное мне питерское убожество, из которого скоро сделают коммуналку: высокие потолки, широкие окна. Полукруглая просторная комната, в центре её стол. Человек, сидящий на единственном стуле даже не вздрогнул при нашем вторжении, не повернул головы. Густые тёмные волосы длиннее обычного, очевидно несвежий пиджак.

– Пройдите к окну, посмотрите на этого человека и скажите, знакомы ли вы с ним?

 Нехорошее, ужасное чувство, будто недавно я сама рыла яму, в которую сейчас залажу.

 Я послушалась. Предвкушая ужас, который, точно знаю, сейчас испытаю, я прошла к окну.

 Короткий взгляд ледяных глаз за короткий миг прожевал и выплюнул меня.

 Человек этот не счёл меня стоящей ни своего разглядывания, ни внимания. Но я всё равно не могла задышать. Казалось, что я – мелкая, глупая букашка рядом с ним. И то ли это последующее величие его фигуры, которое ещё прогремит, то ли он и правда такой – будто выше и квартиры этой, и меня, и штабс-капитана, что держит его здесь.

– Знакомы ли вы с этим человеком? – голос Васи без единой эмоции.

 Знакомы ли… не знаю ли я, кто это, а знакомы ли мы.

– Нет.

– Вы знаете эту барышню?

 Арестант не взглянул на меня повторно, смотрит в стену.

– Не имел удовольствия, – чеканно, громко. В абсолютный разрез с произнесённым. Едва ли хоть какие-то удовольствия его интересуют.

 Команда на выход и я чуть ли не побежала.

 Скрип паркета под ногами, стук двери, скрежет ключа в замке.

– Что это? Зачем? Это ведь он! Он! – забылась, заговорила громким шёпотом.

– Я должен был убедиться, что вы не сводите свои счёты моими руками.

 Он закрыл дверь, убрал ключ и пропустил меня вниз.

 Пролёты пролетали как в тумане.

 Свожу счёты? Убедиться? Его руками?

 Он не поверил мне.

 Он, зная обо всех тех ужасах, что устроит этот человек, чьё имя мне страшно произносить даже про себя, привёл меня к нему.

– Что с ним будет дальше? – спросила, потому что не могла не спросить, как только мы вышли на улицу.

– Его уже нет. Считайте, что никогда и не было, и всего того, что вы рассказывали тоже не будет.

– Но вы… – понимаю, что глупо, но я не могу не спросить, не выдержу. – Вы не поверили мне? Раз решили проверить?

 Мы стояли у парадной, снова пошёл снег, а мне необходимо услышать ответ. С места не сдвинусь, пока не узнаю.

– Алиса Ивановна, – вздохнул устало. – Я не могу не проверить. Вы – бесспорно привлекательная барышня, но я не юнец, чтобы принимать на веру каждое ваше слово. Постойте, я переговорю с дворником и отведу вас домой.

 Он не стал ждать моего ответа. Пошёл во двор, в дворницкую, а я, услышав скрипнувшую дверь и громкий бас, приглашающий Слепцова внутрь, кинулась прочь.

 Назад, домой.

 Пусть в Алисино домой. Но туда, хотя бы где её используют в открытую. Отец – чтобы контролировать и держать лицо приличной семьи, благотворители – чтобы она смогла научить крестьян всему, что знает…

 Только не этот человек, который рвёт мне сердце в клочья. Меняясь каждую секунду: то он и лицом, и жестами и мимикой, один в один мой муж, что кажется, вот сейчас всё рассказать и он поймёт, вспомнит, узнает. А в следующую секунду его сменяет другой – чужой и холодный, клещами выцепляющий из меня каждое, нужное ему слово, живущий где-то не просто по-другому, а в каком-то другом мире, куда я уже никогда, никак не попаду.

 Я не оглядывалась, просто бежала, стараясь не поскользнуться. Боюсь только одного – что догонит, спросит, но что я смогу ему объяснить? Что настроила себе иллюзий, что он влюбится в меня, станет мне доверять и мы будем жить счастливо в этом, в его времени?

 Очевидно – он считает меня сумасшедшей или авантюристкой. Или всё сразу.

 А я понимаю только одно – что бесконечно устала. От борьбы за его внимания, которое он мне выдаёт строго дозированно и по делу. От выживания в этом, не моём, чужом мире.

 И что я сейчас всё бы отдала, чтобы оказаться дома.

 В своём большом, пустом доме на Большой Конюшенной. Запереться там и, наконец, оплакать мужа, который умер так несправедливо.

 Я сама себя лишила этой привилегии. А всё, что у меня теперь есть – никчёмная жизнь Алисы, которая даже не может пойти учиться.

 И ученики, из которых я могу попытаться не дать сделать убийц.

 И мир, пусть страшный и трещит по швам, но на одного монстра здесь станет меньше.

 Вот сейчас, добегу до дома, выплачу всё это из себя и завтра проснусь жить эту жизнь дальше. Что бы она мне не приготовила.

 А Слепцов…

 Мой муж умер ещё там, в 2027-м, этот мужчина мне ничего не должен. Как и я ему.