Причины невозможного

Не / мой мир

Полная луна низко нависла над городом. Серебристый свет проникал в окно, освещая молодую девушку в объятиях мягкой кровати и атласных простыней.

Она лежала в полубреду, мучаясь от боли. Казалось, нечто вырывается и жаждет обрести свободу. Тихие всхлипы, хруст суставов и прилипшее к потному телу шёлковое бельё стирали границу между явью и сном. Её ломало. Кошмар во сне и наяву.

Беззвучный крик Римы выгнул её тело, а яркая вспышка света пронзила небеса.

Разные цвета, среди них и оттенки, неведомые человеческому глазу, сомкнулись вокруг Римы, превращаясь в туннель-калейдоскоп. Свет вспыхнул ещё раз, и всё поглотила тьма.

Мысли просыпались с неохотой. Тягучие и вязкие, они не хотели складываться даже в простой вопрос — куда уж там до сложных. В глазах ещё стояли цветовые пятна, но они быстро сходили на нет. Холодный ветер задувал под тонкую ночнушку, рождая мурашки, растерянность и слабую дрожь по всему телу. И тишина — её вечный спутник: Рима родилась глухонемой, и её собственные мысли были единственным голосом, который она знала.

«Где я?» — а вот и первая мысль появилась на свет вместе с осознанием: это уже не её дом, не её кровать и не её мир.

Об этом чётко и ясно говорили две луны. Одна насыщенно синяя, подобно глубокому океану, поднявшемуся в космос. А другая бордово-красная, как густая кровь, отобранная у всей планеты и сконцентрированная в один громадный шар. И каждая луна пульсировала, почти незаметно, так тихо, как робкое дыхание. Вместе они кружились в вечном и неспешном танце вокруг друг друга.

Твёрдая, сухая и потрескавшаяся земля крошилась и больно впивалась в кожу, посылая быстрые импульсы в мозг: «Вставай». Но ноги не слушались, всё тело ослабло, и сил хватило только на то, чтобы немного приподняться на одной руке.

Перед ней раскинулась пустошь, по которой прямо к ней летел светящийся зелёный сгусток. Когда сгусток приблизился, Рима различила силуэт девочки лет десяти с раскрытым в крике ртом. Она приземлилась рядом и молча уставилась.

Вдруг в голове зазудело, чужая мысль, как червячок, пыталась пробраться внутрь.

—Тётенька, что вы делаете на родовой пустоши? Это запретное место.

Как странно. Рима впервые в жизни «слышала» чужой голос — не ушами, а прямо в голове.

—Меня зовут Кира, а вас?

«Меня?» — она попыталась открыть рот, но тут же зажала его рукой. Бесполезно. А что если?

—Рима,— подумала она. —Меня зовут Рима.

— Отличненько, а теперь давайте отсюда выбираться! А то меня папа заругает. — Кира не удивилась тому, что Рима молчит и отвечает мыслями, — словно та всю жизнь разговаривала именно так и ничем не отличалась от остальных.

Девчушка взмахнула рукой, и тело Римы обволокло зелёным туманом, который тут же перекинулся и на саму Киру.

— Понеслась! — Её мысленный крик эхом отразился в голове. Дальше была лишь бешеная скорость.

Красная луна проводила их немым взглядом. Лишь немного усилился её пульс, словно сердце забилось чаще при виде матери.

Рима зажмурилась: от мелькающей мимо пустоши слезились глаза. Туман никак не защищал от сильного ветра, пыли и, самое главное, восторженного мысленного визга Киры.

— А вот и… он! О нет!

Движение тумана замедлилось, и Рима наконец смогла открыть глаза. Они находились на рваной границе между лесом и пустошью. Прямо перед небольшим деревянным домиком. И мужчиной средних лет, что сурово смотрел на сжавшуюся в ужасе девчушку, сложив руки на груди и постукивая пальцем по плечу. Новый червячок пролез в мысли.

— Кира, кто дал тебе разре…

Слабость была всё ещё слишком велика, Рима не смогла устоять на ногах и начала падать. Реакция мужчины была мгновенна. Взмах рукой, и зелёный туман подхватил её, как подушка.

— Это Рима. — Робкий писк Киры вторгся в мысли отца.

— Так вот кто отобразился на экране… Что ты делала в пустоши, милая?

Зелёный туман мужчины был мягким, нежным, обволакивающим тело и мысли. Прямо как её кровать, когда она готовилась ко сну, а потом…

Что было потом? Она лишь помнила боль, разные цвета и яркий свет.

— Где я? — Разговаривать в мыслях было немного щекотно и непривычно. Но впервые ей не требовалось следить за чужими губами, подбирать жесты или писать ответ: её просто поняли. И она была безмерно благодарна уже за это.

— На границе с родовой пустошью. Я Хранитель севера. Можешь звать меня Львом. Это и моё имя, и мой статус. Очень удобно, согласись?

Слышать его смех внутри головы было ещё страннее. Вот только от ответов не стало проще и понятнее.

— Это другой мир?

— Другой? — удивился Лев. Его взгляд стал пристальным и изучающим. — Нет, милая, это Земля. Кто ты такая?

Но ему не суждено было услышать ответ. Красная луна начала пульсировать всё чаще и чаще, будто наконец почувствовала Риму, а затем закровоточила. Капли крови стремительно летели вниз, прямо на пустошь.

— Дочь, свяжись с Хранителями! И забери нашу новую подругу в дом!

Кира перехватила контроль над зелёным туманом отца и понесла Риму в дом. Внутри самой заметной деталью был большой экран, напоминающий тонкий слой воды, висящий в воздухе между изящными серебристыми рамками. На нём, как со спутника, была видна квадратная пустошь, разделённая, как пицца, на четыре куска. Пицца, на которую проливался кровавый дождь.

Экран покрылся рябью, и на нём отразились три лица: два мужчины и девушка. Высокий писк заполнил комнату, проникая в разум.

— Беда!— мысленно кричала Кира. — Новое излияние! Гораздо крупнее, чем раньше.

— Мы видим.

Глаза девушки на экране метались из стороны в сторону, она что-то очень внимательно рассматривала. Через мгновение ужас отразился на её лице, а взгляд сфокусировался на Риме.

— Поток стремится только к вам, а не распространяется по пустоши, как обычно. Такое я вижу впервые. Это как-то связано с ней?

— Я не знаю!— Кира была в отчаянье и оглянулась на ничего не понимающую Риму.

— Мы постараемся прибыть как можно быстрее,— отозвалась девушка с экрана, всё ещё не сводя глаз с возможной проблемы. — Следите за ней.

— Послушай южную Хранительницу,— мысленно заговорил один из мужчин. — Она направится прямо к вам, а мы с Заем ударим с тыла.

Второй мужчина кивнул, и связь прервалась. На экране вновь появилась пустошь, по которой прямо к домику двигалась густая красная масса из мяса и крови.

На экране Лев стоял и хмуро смотрел на приближающуюся боль и месть прошлого. Он сложил руки на груди в молитве и позволил себе на мгновение закрыть глаза.

— Да простят меня те, кто отдал свои тела. Пусть свет живой луны омоет боль. Пусть свет мёртвой луны подарит покой. Да будет танец их вечен.

Зелёный туман стал сгущаться вокруг него, образовав два меча в руках. И он побежал навстречу движущейся массе из плоти и крови, от которой стали отделяться обезображенные тела. Пустые. Бездушные оболочки с искривлёнными конечностями, мёртвые и бордово-красные, как луна, которая их породила.

Каждый удар зелёного меча разрезал тела, как масло. Они распадались, превращаясь в густую кровь, которая, извиваясь, летела обратно к луне. Но общая масса не уменьшалась, неумолимо приближаясь к домику. К лесу. К жизни.

— Кира, на помощь! — Взывающая мысль пронеслась сквозь расстояние и стены дома.

Девочка выскочила на улицу с испуганным, но решительным лицом. Зелёный туман вокруг неё был менее плотным, но и он вскоре сформировал маленький лук. Каждое натяжение тетивы создавало стрелу, которая летела точно в цель. Но и это не замедлило массу.

— Я тут! — В небе появилась южная Хранительница.

За её спиной были зелёные крылья, а в руках копьё из зелёного тумана. Огромная масса плоти под ней казалась почти бесконечной.

— Ори! Она не уменьшается!

— Я вижу!— Хранительница кидала копьё вниз, пронзая по несколько отделившихся от массы тел.

После каждого броска копьё распадалось на туман, чтобы собраться вновь в её руках. И каждый бросок сопровождался короткой молитвой: «Мы помним».

— Почему это происходит?— плакала Кира, ведь обычно папе даже одному удавалось справиться с этим.

— Кого ты привела в дом?— Ори, не переставая бросать копьё, обратилась к девочке.

— Я не знаю!— пуще прежнего расплакалась та, но продолжила стрелять сквозь слёзы.

Масса продолжала наступать. Хранители выдыхались, туманное оружие в их руках становилось всё тусклее. Даже Кира больше не стреляла, а тихо плакала, сидя на земле. А Рима, сжавшись у экрана, всё яснее чувствовала чужую боль и понимала: масса шла не к дому и не к лесу, она шла к ней.

Дверь тихо скрипнула, но никто этого не заметил. В этом мире давно никто не слышал и не говорил вслух. Только мысли, более не скрытые ни от кого.

Рима кое-как доползла до двери и сквозь щель посмотрела на битву.

— Пожалуйста, хватит. — Простая мысль Римы пронзила небеса. Она не знала, к кому обращается, но небеса будто ждали именно её мысли.

И они откликнулись. Синяя луна начала расти, пульсировать всё чаще, распространяя волны света вокруг себя, как импульсы. Красная же луна, наоборот, замедлила пульс и словно скукожилась.

Когда импульсы света достигли массы на земле, она вздрогнула и остановилась. А затем из синей луны ударили лучи, сжигающие боль, страх и пустоту. Масса корчилась в освобождающей агонии и кричала на весь мир.

Вот только больше никто не слышал.

А Рима упала без сил, потеряв сознание. Последняя мысль, которую она успела услышать, принадлежала Ори, Хранительнице юга:

— Нужно отнести её под купол.

Пробуждение было неожиданно приятным. Будто Рима хорошо выспалась и была полна сил. Пожалуй, не стоило открывать глаза — лучше было сохранить это блаженное неведение.

Рима плавала в густом зелёном тумане внутри водяной капсулы, скованной и удерживаемой в воздухе сотней серебристых нитей.

За ней наблюдал десяток учёных. Стоило Риме открыть глаза, как её мозг опутало множество мыслей-червячков, связывающих всех в единую сеть.

— Зафиксируйте: 18:54, объект «Рима» открыл глаза.

— Дыхание в порядке, мозговые волны активны, пульс выше нормы.

— Вы нас слышите?

Ужас сковал тело и мысли. Вопросы «что, где, когда, зачем, почему?» по кругу атаковали разум.

— Пульс учащается, мозговая активность нестабильна.

— Хватит, хватит, остановитесь, вас слишком много в моей голове! — мысленно закричала Рима, извиваясь в зелёном тумане.

Чужие голоса стихли. На связи с ней остался только мужчина с короткими светлыми волосами и глазами глубокого фиолетового цвета.

— Так лучше? — Его голос напоминал вкрадчивый шёпот с АСМР-эффектом.

— Тише. Привычнее. Спасибо.

— Ты не против вопросов? — Мужчина приблизил лицо к капсуле.

— Задавайте, — ответила Рима, глядя ему прямо в глаза.

— Что ты делала на пустоши?

— Не знаю, просто вдруг оказалась там.

— Как?

— Помню лишь цветной туннель и яркий свет.

Лицо мужчины напряглось.

— Свет?

— Да, яркий серебристый свет.

Связь на мгновение разорвалась, мужчина обернулся к другим учёным, а затем снова соединился с Римой.

— Какой сейчас год?

— Двадцать седьмой.

— Точнее.

— Две тысячи двадцать седьмой.

Мужчина ошарашенно отшатнулся, сделав пару неуклюжих шагов, и осел на стул. Другие подскочили к нему и после непродолжительной мысленной беседы разом уставились на Риму.

— Сейчас две тысячи триста сорок второй, — сообщил мужчина, вновь наладив связь.

Рима смотрела то на мужчину, то на свои руки и пыталась осознать. Временной скачок? Но как? И что, что же произошло с Землёй, раз она стала такой?

Эти мысли она и передала мужчине. Тот махнул рукой, и пара учёных выбежала из комнаты. Вскоре они появились вновь, с помощью зелёного тумана неся точно такой же экран, какой Рима видела в домике Хранителя севера. Они установили его перед капсулой.

Мужчина встал, ещё раз задумчиво посмотрел на девушку, а после коснулся водной глади экрана и пустил по ней рябь. Она расходилась, пока не сформировалось изображение полной луны. Обычной, привычно серебристой.

— Это не прямая запись, лишь воссозданная история. Мы показываем это детям. Чтобы помнили.

Это было что-то вроде короткого фильма. Прямо под луной появилось название «Prima», а затем камера опустилась на город. Ночь была ещё не глубокой: по улицам ездили машины, ходили и смеялись люди, во множестве окон горел свет. Вдруг из одного дома вырвался серебристый луч и ударил в луну, соединив землю и небо подобием пуповины. Внутри него мелькали невозможные цвета — знакомый Риме туннель-калейдоскоп. Луч расколол луну надвое. Гравитация сошла с ума, всё поднялось в небо. Неведомая сила разрывала людей на части, вырывая души и забирая жизнь. Души летели к одной половине луны, наливая её синим, а пустые оболочки и тела поглощала другая, становясь бордово-красной. С первым пульсом обеих лун всё обрушилось вниз с чудовищным давлением и сформировало пустошь. А когда луны закружились вокруг друг друга, из серебристого луча хлынул зелёный туман. Он осел на Землю и расползался, пока не окутал её всю.

— Что это? Цвета внутри луча… Они такие же, как в моём туннеле. — Её мысли путались, роились и накладывались друг на друга, заставляя мужчину морщиться.

— Первое пробуждение магии, — ответил мужчина. — Впервые в истории она проснулась в одном человеке и сразу выплеснулась наружу. Энергии оказалось столько, что выброс расколол луну и искривил пространство-время. Серебристый луч был не только лучом, но и пространственно-временным каналом. А затем сила осела на Землю зелёным туманом и изменила планету вместе со всеми, кто выжил: люди перестали слышать и говорить, зато научились передавать мысли. Это не новая Земля, Рима. Та же самая — после рождения магии.

Значит, серебристый луч перенёс её сквозь искривлённое время, а цветной туннель был тем же лучом, только увиденным изнутри. Но одна деталь зацепила Риму сильнее: город под луной казался до боли знакомым.

— Включите ещё раз начало,— попросила она.

Рябь вновь появилась на водной глади, и снова была лишь полная луна, затем город и яркий свет.

— Стоп. — Если бы Рима могла говорить, в этот момент её голос звучал бы хрипло и резко. — Чуть назад, на момент начала вспышки.

Мужчина заинтересованно посмотрел на девушку и перемотал запись.

Рима смотрела на город, на дом, на окно своей комнаты.

— Насколько это точно?

— Магия тумана хранит отпечатки прошлого, — ответил мужчина. — Общий доступ к мыслям и воспоминания выживших вблизи места происшествия позволили почти точно воссоздать событие.

Рима смотрела и не могла отвести взгляд. Город был её. Дом был её. Окно, из которого вырвался серебристый свет, — тоже. А в самом начале луча, прежде чем он ударил в луну, выгнулось на кровати её собственное тело.

Тот сон. Та боль. Нечто, жаждавшее свободы. Магия не пришла за ней извне — она впервые проснулась внутри Римы, и её оказалось слишком много. Сила вырвалась наружу, пробила пространство и время, расколола луну и протащила Риму сквозь цветной туннель в далёкое будущее. Она не создала новую Землю. Она изменила прежнюю.

И Земля сохранила отпечаток той, в ком родилась магия. Здесь никто не слышал и не говорил; все общались мыслями — единственным голосом, который Рима знала с рождения. Мир унаследовал немоту своей матери.

Мужчина и остальные учёные смотрели на неё со смесью ужаса и благоговения, не в силах пошевелиться. Рима закрыла глаза, но крупная дрожь не отпускала. Впервые в жизни она оказалась среди людей, которым не нужно было объяснять её молчание. Они понимали её сразу. И теперь она знала цену этого понимания.

Она ошиблась, когда подумала: «Не мой мир». Это был немой мир — и он был её.

Авторская заметка:

Мой первый рассказ, и сразу для конкурса. Сначала я хотел развить эту идею в отдельную книгу по миру, который создала Рима, но… Что-то не срослось. Так что немного доработал рассказ, чтобы смысл стал понятнее, и оставил его как ступеньку на пути писательского мастерства.

Моё подкроватное Я

РЕАЛЕН ли монстр?

Мама опять привела незнакомого мужчину домой. Снова новый, пахнет алкоголем и тухлыми сигаретами. Она называла это поисками папы. Но я давно не верю в это. Я уже взрослый, мне целых одиннадцать лет. Мальчишки в классе смеются надо мной и называют мою маму…

Нет! Я хороший и послушный мальчик, я не должен повторять таких гадких слов.

— Мотя, ты спишь? — Мама, тихонько хихикая, заглянула в комнату.

Я давно знаю правильный ответ — молчание.

— Ну спи, спи, дорогой. — Она прикрыла дверь поплотней, но это не заглушило её смех и возглас. — Коля, ну перестань!

А нет, этот не новый. В целом ничего не поменялось.

И вообще-то меня зовут Матвей, но мама продолжает называть меня Мотей. Самое ужасное — она как-то назвала меня так при всех ребятах в школе. Это стало началом моего личного ада на земле. Я ненавижу школу. Хоть мне и нравится учиться.

Светка, моя соседка по парте, — сумасшедшая отличница. Каждый раз, когда ей кажется, что я хочу у неё списать, она тыкает карандашом в тыльную сторону кисти. Вот сейчас вспомнил, и рука заболела. Карандаши у неё всегда очень остро заточены!

А Егор — друг ещё называется. Нет, мы действительно дружили с первого класса, но когда перешли в пятый — всё изменилось. Я не знаю почему. Просто вдруг остался совсем один. А лучший когда-то друг стал вместе с другими обзываться «Мотя-шмотя» и плеваться слюнявыми бумажками.

А вот и они… Новый мужчина или старый, без разницы, всегда были они.

Неприятные стоны стали доноситься до моей комнаты. Раньше казалось, что незнакомцы делают маме больно. Но теперь я взрослый мальчик.

Зажав уши подушкой, я стал считать про себя:

Раз, два, три, четыре…

Обычно хватало досчитать до восьмидесяти, редко до двухсот, и всё стихало. Сегодня досчитал до трёхсот сорока одного. Рекорд.

Теперь можно и спать. Мама всегда выгоняла мужчин после этого. Тяжело вздохнув, я перевернулся на другой бок. Завтра в школу. С этой горькой мыслью я постарался поскорее провалиться в спасительный сон.

Утро, как обычно, началось с суеты вечно опаздывающей мамы:

— Мотя, ты поел? А зубы почистил? Где портфель? А где мой телефон, ты не видел? Ой, я же документы не собрала!

А я сидел в коридоре у входной двери, давно одетый и собранный, в тоскливом ожидании, когда мама заметит и довезёт до школы.

Внутри всё неприятно сжалось. По телу пробежала мелкая дрожь, хотя холодно не было. Ноги вдруг стали тяжёлыми. Что-то внутри — интуиция, тело, всё моё существо — будто предупреждало: сегодня лучше бы туда не ходить.

А началось всё с урока ИЗО. Учительнице взбрела в голову «гениальная» идея — словно мы всё ещё были в начальной школе:

— Так, дети, слушайте внимательно. В эти выходные будет отмечаться День отца. Поэтому сегодняшним заданием будет нарисовать портрет папы, а на праздник вы сможете его поздравить и подарить свой рисунок.

— А если папы нет, можно нарисовать отчима? — Светка была принципиальна в точных обозначениях.

— Конечно, милая, — улыбнулась учительница, обожавшая отличницу.

И она слишком поздно спохватилась с вопросом:

— Надеюсь, у всех остальных есть папы?

— Ха! У нас только Мотя без отца. Его мама никак не может найти нового, — на весь класс выкрикнул Егор.

Предатель. Я невольно втянул голову в плечи и, насупившись, слушал, как класс противно хихикает.

— Ну хватит, дети. В жизни всякое бывает. А его мама… — учительница попыталась подобрать что-то утешительное, но её выражение лица кричало громче любых слов. — Так, приступайте к работе! Матвей, ты можешь нарисовать маму, если хочешь.

Я смотрел на пустой лист.

— Попробуешь срисовать, и я тебе карандаш в ногу воткну, — прошипела Светка, прикрываясь рукой.

Я тоже отвернулся. Пустой лист продолжал мозолить глаза.

Не хочу рисовать маму. Хочу…

Идея пришла неожиданно. Раз учительница хочет, чтобы мы нарисовали отца, почему бы не выполнить её задание?

Я нарисую своего идеального папу!

Он будет сильным, смелым и всем даст отпор! Он будет защищать меня… маму. Мы будем играть в футбол и…

Воображение разыгралось, становясь всё смелее. Каждый штрих карандаша воплощал желаемое на бумаге, наполняя лист деталями. Они накладывались друг на друга, сливались — места не хватало.

Урок подходил к концу. Прозвенел звонок. Проходя мимо, Егор заметил мой рисунок.

— Ха-ха-ха! — Он вырвал его и стал размахивать перед всем классом. — Вы только гляньте на эти чёрные каракули. Это что тут, ноги или колёса? Ха-ха-ха! А что с лицом у твоего папы? Чего оно такое страшное? Или это мама?

Мерзкий хохот заполнил класс. Каждый насмехался надо мной. Даже учительница криво улыбалась.

— Ясно, почему она никого найти не может, — эти слова он прошептал со злобой и издёвкой, наклонившись ближе.

— Отдай! — я мог лишь кричать, но не решался на большее.

— Егор! — соизволила вмешаться учительница. — Перестань и верни рисунок Матвею. Все свободны.

Это был последний урок.

Домой я не спешил. Мама, конечно, давала мне деньги на автобус, но я любил ходить пешком. Путь был неблизкий, но зато это время было только моим.

Сегодня наверняка будет новый мужчина. Если мама придёт с ним пораньше, то может разрешить поиграть в приставку. По большей части именно для этого она и покупалась. Поэтому я не спешил. Играть совсем не хотелось.

Ключ провернулся два раза — значит, дома никого. Это хорошо. Чем позже они приходили, тем быстрее всё заканчивалось. Немного побродив по пустой квартире, я разогрел вчерашний суп и поел. Большая часть пространства кухни была забита пустыми бутылками от вина. Мама и раньше любила выпить бокал за ужином, но с тех пор, как папа нас бросил… Всё как-то накопилось. Она убиралась и выкидывала мусор на выходных, а значит, завтра нас будет ждать генеральная уборка.

Помыв тарелку, я отправился делать уроки. Мне хотелось учиться, даже если не нравилось в школе. Я начал выкладывать учебники и тетради из портфеля на стол и наткнулся на сегодняшний рисунок. Помятый, но всё ещё мой.

«…такое страшное?»— слова Егора всплыли горьким воспоминанием, но я отмахнулся от них. Вгляделся в рисунок. Нет, лицо не страшное. Оно сильное. Таким должен быть папа.

Таким должен быть я.

Уроки были сделаны. Взгляд с тоской упал на часы. Скоро всё начнётся.

Из коридора послышался шум открывающейся двери, приглушённый смех и такая знакомая возня.

Вот и оно.

Мама зашла ко мне в комнату. В её глазах отражалось нетрезвое веселье.

— Мотя, любимый мой сыночек! Ты уроки сделал? О, вижу, что сделал. — Она подошла и поцеловала меня в щёку.

Я сразу уловил такую до боли знакомую вонь алкоголя и чужих тухлых сигарет. Мужчины каждый раз были разные, но пахли одинаково.

— Ложись сегодня спать пораньше, хорошо?

— Завтра же выходной, — попытался возразить я.

— Тем более! — Она, хихикая, щёлкнула меня по носу. — У нас будет много домашних дел.

Она развернулась, а я снова взглянул на рисунок.

— Мам, подожди. — Я схватил рисунок и подскочил к ней. — Смотри, что я нарисовал.

Она прищурилась, разглядывая:

— Какой симпатичный… эм… монстр. — Она улыбнулась, ещё раз чмокнула в другую щёку и неудачно бросила рисунок на стол.

Лист залетел под кровать.

Мама ушла, плотно закрыв дверь. А я не стал доставать рисунок обратно. Слова «Это папа» так и не вырвались наружу. Ну и ладно, раз это монстр — под кроватью ему самое место.

И вот смех и шум за стеной сменились привычными стонами. Руки сами прижали подушку к ушам.

Раз, два, три…

— Раз, два, три…

Что-то было не так. Почему я слышу свой голос?

Убрав подушку, тихо повторил вслух:

— Раз, два…

— Три, четыре, пять… — донеслось из-под кровати.

Моим голосом. Только искажённым: более грубым, холодным, отстранённым.