Лесные солдаты

Часть первая

В штаб отряда лейтенант Чердынцев прибыл вечером, в душных, сильно пахнущих молодой, недавно распустившейся сиренью сумерках.

Дежурный – низкорослый, с усталым лицом и, как показалось Чердынцеву, плохо выбритыми щеками капитан вызвал солдатика, такого же низкорослого и усталого, как и он сам, и сказал ему:

– Проводи лейтенанта в командирский дощаник, в комнату Терёшкина, там дверь открыта… Терёшкин из отпуска уже вряд ли вернётся, он принят в академию, – и, глядя, как солдат поправляет на круглой крупной голове пилотку, добавил, уже обращаясь к Чердынцеву: – Завтра утром на вашу заставу пойдёт полуторка с новыми пограничными столбами, с боеприпасами и провиантом, с ней вы и отправитесь на место своей постоянной службы…

Всё оказалось очень просто и обыденно, никаких оркестров и громких речей, которые ожидал Чердынцев, никакой помпы – нич-чего, словом.

– А доложиться старшему по отряду? – растерянно пробормотал Чердынцев.

– Если он вернётся ночью, то доложитесь, лейтенант… Завтра воскресенье, и он может не вернуться, поскольку отбыл на спортивные сборы. Это шестьдесят километров отсюда. Для быстроходной «эмки», правда, не расстояние, но кому захочется ехать сюда по июньской жаре? Тем более, к нему жена из города прибыла и он взял её с собой… Так что не занимайтесь буквоедством, лейтенант!

Это было не по правилам, но Чердынцев промолчал: в конце концов со своим уставом соваться в чужой монастырь негоже – это во-первых, а во-вторых, уж больно строгим был голос усталого капитана. Он хотел было спросить про обстановку на границе, но вместо этого козырнул капитану и шагнул вслед за маленьким солдатиком к выходу.

На улице в теплом застойном воздухе кружилась мошкара, в кустах и в кронах деревьев звенели цикады, звук их был острым, резким, больно колол слух; Чердынцев догнал солдатика, поинтересовался – хотелось узнать то, чего он не узнал от капитана:

– Ну как тут, на границе, тихо?

– Когда как, товарищ лейтенант, – ответил тот басом, совсем не соответствующим его маленькой фигуре – такой густой командирский голос должен был принадлежать рослому командиру полка, а не рядовому бойцу. – Раз на раз не приходится. В основном тихо, но иногда бывает… – солдатик замолчал и красноречиво развёл руки в стороны…

– Что, немцы шалят?

– Шалят – не то слово.

– Что же именно они делают?

– Об этом точно знают в оперативном отделе отряда, – уклончиво ответил солдатик. Обижаться на него не было резона – так солдатика выучили.

– Нарушения границы с сопредельной стороны часто бывают?

– Бывают, товарищ лейтенант.

Звон цикад усилился, небо почернело, покрылось яркими, весело подмигивающими друг другу звёздами, вдруг среди них вспыхнул яркий «керосиновый фонарь» и неторопливо, оставляя за собой длинный хвост, устремился к земле.

– Ого, целый болид! – сказал лейтенант.

– Очень похоже на немецкую осветительную ракету, – выдал свою версию маленький солдат.

Командирский дощаник оказался длинным старым бараком, кое-где подремонтированным, со свежими, видными даже в темноте заплатами, налепленными на стены этого видавшего виды жилья. Чердынцев подумал, что на заставе может быть и хуже – там люди вообще могут размещаться в палатках, – но в следующий миг откинул это предположение от себя, как негодную вещь – не по-комсомольски думать о чём-то плохом, задача перед ним стоит совсем другая: плохое, если оно есть, сделать хорошим.

Прежде чем войти в дощаник, маленький солдат ткнул пальцем в несколько столбов, прислонённых к стене около двери, вкусно, как-то по-домашнему пахнущих краской.

– Эти столбы завтра утром и должны отбыть на заставу.

Чердынцев хотел было похлопотать по столбам рукой, но солдатик остерёг его:

– Не надо, они ещё сырые. Краска не высохла!

Комната, которую занимал неведомый Терёшкин, была светлой, уютной оклеенной свежими обоями.

Солдатик неуклюже потоптался на полу и сказал:

– Вот! – потом, будто короткого, с выражением произнесённого словца «Вот» было недостаточно, обвёл рукою комнату и добавил, также с выражением: – Ага!

Разговорчивый был товарищ.

– Как ваша фамилия, боец? – поинтересовался Чердынцев, но тот, словно бы не услышав его, пощёлкал выключателем, проверяя, исправен он или нет, шмыгнул носом-пуговкой. – Как фамилия, боец? – повторил вопрос Чердынцев.

– Ломоносов.

Лейтенант нахмурился, озадаченно потёр пальцами лоб: это что же, солдатик издевается над ним? Причём здесь Ломоносов? Чердынцев хмыкнул недовольно и произнёс вслух:

– Причём здесь Ломоносов? Что-то я не понял…

– Фамилия моя Ломоносов, товарищ лейтенант. Я из тех же мест, где и Михайло Ломоносов родился. Но в школе меня звали просто Ломаным – Ломаный да Ломаный. Никакой я не ломоносов, в общем… Но фамилия – Ломоносов, – маленький солдат ещё раз стукнул каблуками по полу комнаты, пробормотал: – Я счас… – и исчез.

Чердынцев огляделся. К стенке над тумбочкой был прикноплен цветной портрет Сталина, вырезанный из «Огонька», к окну вместо шторки была прилажена газета, – чтобы с улицы не было видно, что Терёшкин делал в комнате, кровать застелена старым серым одеялом, из-под которого высовывались носы облупленных кожаных тапочек. Дверца тумбочки была плотно прикрыта, в проёме белели бока круглых картонных коробочек с зубным порошком. Зубной порошок – товар в военной среде популярный. Им можно не только зубы чистить, но и пуговицы, только зачем Терёшкин решил накопить его так много? К войне, что ли, готовился?

Чердынцев сел на кровать, расстегнул портупею. Кровать была жёсткая, словно бы вместо матраса владелец заправил её несколькими кусками кровельного железа, – скрипела ржаво, противно, рождала на зубах щекотный чес.

На старом, с толстыми, украшенными деревянными завитками ножками столе высился алюминиевый чайник с помятыми боками, рядом красовалась видавшая виды алюминиевая кружка, украшенная выдавленной острием ножа надписью «Валерий» и датой «12.04.41 г.» Вполне возможно, что Терёшкина звали Валерием. Чердынцев вздохнул – человеку, поступившему в академию, можно только позавидовать, – перевёл взгляд на окно.

Глубокая бархатная чернота, в которую были погружены яркие, дорого переливающиеся, весёлые звёзды, мелкое волнующее сеево, просматривающееся за ними, на втором плане, и ещё дальше – ну совсем как в театре, где декорации строятся в несколько рядов. Глядя на них, Чердынцев ощутил внутреннее беспокойство: сегодня эти небесные каменья такие вот, яркие, а какими они будут завтра? Он расстегнул воротник гимнастёрки – пора и поспать немного. Сегодняшняя ночь – самая короткая в году.

Неожиданно среди ярких блестящих звёзд снова возник красноватый шевелящийся шар, неторопливо прошёлся среди сверкающих сколов вдоль линии горизонта, потом, набрав силу и яркость, сделавшись опасным, страшным, отвесно нырнул вниз.

«Неужели врежется в землю? – возникло у Чердынцева в голове неверящее. – Не должен. Сгорит, до земли не долетит, – он попытался убедить себя в том, что болид до земли не сможет долететь, но ощущение беды, внезапно возникшее в нём, не проходило. По шее забегали холодные мурашки, Чердынцев попытался прихлопнуть их ладонью, но это были не те усатые мурашки, которых можно было прихлопнуть… – Это ведь такая силища – беда».

Он поморщился – слова, что возникли в мозгу, – какие-то затёртые, сплющенные, ржавые… Лезут в голову, будто мухи. Надо бы отогнать их, а они не отгоняются, липнут упрямо – и с языка их не соскрести, и из головы не выплеснуть. Он покрутил головой, словно хотел вытряхнуть противные слова из себя, подумал о Москве – любимом своём городе…

Москва в последние годы сделалась очень светлой и праздничной – изменилась за пару-тройку коротких лет. Нравилась Чердынцеву Москва. Тем более, там сейчас находилась его мама. И не только мама.

Отец… Отец же находился на Дальнем Востоке, командовал там пограничным отрядом. Чердынцев-младший пошёл по стопам Чердынцева-старшего, стал пограничником, хотя мать считала, что её сын Женька совершил неверный шаг, служба на границе – не для него.

Гораздо лучше было бы, если б Женька стал, например, инженером на каком-нибудь уважаемом заводе типа «Шарикоподшипника» или гиганта, выпускающего могучие автомобили ЗИС, но Женя Чердынцев так не считал, и отец его так не считал… Вообще разногласия между отцом и матерью случались часто, вполне возможно, что именно поэтому они и жили врозь, и от этой разницы мнений больше всего страдал сын. Жене Чердынцеву граница нравилась, и жизнь беспокойная нравилась, и вообще мужчина может считать себя настоящим мужчиной только на границе. Не в Москве, играя в «зоску» где-нибудь в проулке около Центрального телеграфа или опечатывая стены пятаком в Лялином переулке, а на границе, на берегу тревожно затихшей реки, в горах, сидя с винтовкой в засаде, перекрывая бандитскую тропу, на озере Хасан, где несколько лет назад гремели отчаянные бои и генерал Жуков водил в атаку танки, в северных фиордах, окаймлённых белоснежной пеной гулкого морского прибоя. Мать конечно же неправа.

Но это не удалило сына от неё, наоборот, приблизило, мать со своими несогласиями, неженской колючестью, стремлением отстоять собственное мнение была очень дорога сыну, иногда ему до слёз было жалко её… Кстати, отец в таких случаях почти всегда уступал матери.

Чердынцев отвернул обшлаг рукава, посмотрел на часы – было без четверти двенадцать ночи. Часы Чердынцев носил знатные, в серебряном корпусе, с циферблатом, украшенным надписью «ЗИМ», что означало – произведены они на заводе имени Молотова, – с боков к часам были приварены желтоватые латунные ушки: часы эти были карманными, но неведомый мастер, у которого мать купила этот выдающийся хронометр и подарила сыну, решил превратить их в наручные и произвёл это вполне успешно. Прилаженные к коричневому кожаному ремню, часы выглядели очень солидно.

По двору, недалеко от дощаника, торопливой трусцой пробежали двое пограничников. Чердынцев вновь посмотрел на часы.

Минуты через три во дворе появился пыхтящий, державший чемодан сразу двумя руками Ломоносов. Остановившись посреди двора, маленький боец дунул себе в нос, сбил со лба потную морось и вновь схватился обеими руками за чемодан. Чердынцев почувствовал, что у него наливается горячей краской лицо – тщедушный боец тащит его тяжёлый чемодан, а он, здоровенный мужик, прохлаждается… Тьфу! Да потом всему миру уже известно, что слуги в России отменены в семнадцатом году: как «Аврора» грохнула своими орудиями, как всколыхнула залпом холодный мутный воздух Петрограда, так слуг и не стало.

Лейтенант поспешно застегнул портупею и, громыхнув сапогами по деревянному полу, выскочил из дощаника наружу.

– Да что же вы, товарищ боец, – пробормотал он обескураженно, перехватывая чемодан и отодвигая в сторону Ломоносова, – что же вы… Я сам. Сам!

– Вы не глядите, товарищ лейтенант, что я маленький, – неожиданно обиженно произнёс Ломоносов, хлюпнул носом, – я сильный. Я ведь деревенский, а в деревнях народ калибром поменьше будет, чем в городах, зато очень сильный, – Ломоносов ухватил себя за рукав гимнастёрки, помял демонстративно бицепс, намекая, что мускулы у него ого-го какие, – о-очень сильный! Чемодан для меня – пфу!

Чердынцеву сделалось весело – очень уж забавным был этот боец. Он фыркнул, перекинул чемодан из руки в руку:

– Спасибо вам, товарищ боец!

– Не стоит, товарищ лейтенант. Я с вами не прощаюсь, я с вами завтра… – Ломоносов ткнул пальцем в сторону пограничных столбов, выстроенных в рядок у стенки, – с вами завтра на заставу поеду, меня в наряд включили.

– А столбы до утра успеют высохнуть?

– Успеют, – заверил лейтенанта боец.

– Тогда не прощаемся, – воскликнул лейтенант и потащил чемодан в комнату. Деревянные половицы звучно запели у него под ногами. Когда он был без чемодана, они не пели, сейчас запели голосисто, громко… На улице также голосисто и громко звенели цикады. Один звук сливался с другим.

Ломоносов не уходил, стоял под окном и пальцами трогал пограничные столбы, проверяя, высохла ли краска или нет? Краска почти высохла, осталось чуть. Лейтенант высунулся в окно, спросил:

– А что за суета на территории штаба была? Народ куда-то побежал…

– Да нарушение очередное. Каждую ночь немаки границу нарушают.

– Так часто?

– Иногда до сорока раз за ночь.

– Ого, – сказал лейтенант и сел на койку.

Только сейчас Чердынцев почувствовал, что он устал за день, сильно устал, голова сделалась тяжёлой, чужой, вместе с болезненной тяжестью в тело в очередной раз натекла тревога. О том, что представители сопредельной стороны, как в данном случае надо называть немцев, уже оккупировавших Польшу и выставивших на границе свои посты, могут до сорока раз за ночь нарушать демаркационную линию, Чердынцев даже не слышал. Он помял пальцами виски – надо было избавиться от боли и духоты. И ещё – от этой липкой, очень неприятной тревоги, от которой кожа на теле покрывается гусиными пупырышками.

– Спокойной ночи, товарищ лейтенант, – вежливо попрощался маленький аккуратный солдатик, поправил на ноге голенище сапога, сползшее вниз. С сапогами у него, похоже, всегда были проблемы.

– Спокойной ночи!

– Когда расцветёт, примерно в пять утра, я вас разбужу, – сказал солдатик, – в шесть на заставу уже пойдёт машина…

Ломоносов говорил что-то ещё, но лейтенант уже не слышал его, клевал носом – всё-таки он здорово устал за прошедший день, – но в следующее мгновение всё-таки очнулся, проговорил машинально, лишь для того, чтобы Ломоносов услышал его голос, а что скажет лейтенант, это было совсем неважно:

– Да-да, спасибо… К этой поре я уже сам проснусь.

Как ни странно, нарушений в ту ночь было зафиксировано не двадцать пять и не тридцать, и не сорок – лишь одно, то самое, которое засёк лейтенант – на его глазах на пограничную линию выдвигалась тревожная группа.

Трещали цикады, где-то неподалёку от дощаника, в густоте вековых деревьев хрипло гукал филин, одинокий страшноватый крик его увязал, тонул в других криках, но Чердынцев сквозь сон слышал только филина и спрашивал себя: «Кто это кричит? Неужели человек? Может быть, нарушитель?»

Из глубины сна на лейтенанта накатывала тёплая успокаивающая волна, Чердынцев, подмятый ею, нырял глубоко и уже не слышал филина, остальные же звуки, звон цикад и разные птичьи голоса не доходили до него и раньше, тонули в глухом мягком пространстве. И сам он сейчас лежал на чём-то мягком, удобном, отдыхал. Серый свет, который он видел, был несильным, успокаивающим, приятным…

Но прошло немного времени, и он снова ощутил тревогу – сосущую, холодную, прилипчивую, будто заразная болезнь. Чердынцев протестующе задвигал головой по подушке, засипел, потом стиснул зубы и сипенье прекратилось.

Тревога не проходила.

Лейтенант вздохнул тяжело – понимал, что он спит, а из сна надо было выплывать, иначе тревогу не заглушить, – провёл ладонью по лицу и от движения этого, от самого прикосновения к коже проснулся. Было тихо. И цикады уже не трещали, и филин не гукал. Говорят, когда кричит филин – это к беде.

Чердынцев хоть и был жителем городским, лесных и сельских премудростей не знающим, а о зловещих предупреждениях, которые делает людям филин, слышал не раз. Лейтенант открыл глаза и зашевелил губами: «Свят, свят, свят!» – в следующий миг обрезал себя: ещё не хватало на какие-то старушечьи приметы внимание обращать…

Почему так тихо? И цикады куда-то подевались, и филин… Если крик филина был неприятен, то с цикадами можно было бы мириться… Но нет.

Вспомнился отец. Как он там, на далёкой дальневосточной границе? Отца Чердынцев любил больше, чем мать, – так уж получилось, – отец был добрее, внимательнее, умел находить тёплые верные слова во всякой беседе, там, где мать отвешивала сыну подзатыльники, отец одарял мороженым либо сладким рыжим петухом, выплавленным из вкусного жжёного сахара и насаженным на плоскую деревянную лопаточку… Эти милые вкусные предметы делали детство особенно запоминающимся.

После боёв на Хасане отец приехал в Москву с орденом Красной Звезды на гимнастёрке, сообщил как бы между прочим, что орден ему вручал сам генерал Жуков.

О Жукове тогда много писали в газетах… Чердынцев приподнялся на кровати, покрутил головой, стараясь уловить хотя бы один звук, доносящийся с улицы, но было тихо, очень тихо, такая тишь способна либо совсем освободить человека от сна, либо быстро опрокинуть в дремотное состояние, явь тогда покрывается светлым туманом и уже не хочется ни вспоминать что-либо, ни думать о чём-то… Сон проглатывает человека целиком.

Так было и с Чердынцевым. Едва он опустил голову на подушку, как тут же уснул.

Он так и не понял, сколько времени спал – час, полтора или всего-навсего десять минут.

Вначале в сознание его проник далёкий непонятный вой, напоминающий звук ползущего по кривым железным рельсам трамвая, потом Чердынцев подумал о том, что это может быть тяжёлый артиллерийский снаряд, неторопливо отправившийся в далёкий путь, к своей, видимой только ему одному цели, но в следующий миг отмёл мысль о снаряде, это мог быть какой-нибудь сумасшедший танк, вырвавшийся из бокса на свободу, либо паровоз с лопнувшим котлом…

Прошло ещё несколько мгновений, и он услышал треск, словно пара крепких рук рвала на куски прочную ткань, и Чердынцев невольно поморщился: зачем? Зачем рвать новую прочную ткань? Она же может пойти в дело!

Лейтенант пробовал разлепить глаза и очнуться, но не мог, это было выше его сил, голова неожиданно потяжелела настолько, что её невозможно было оторвать от подушки. Чердынцев дёрнулся во сне раз, другой и вновь обессиленно вдавился головой в подушку – сон не отпускал его. Грохот тем временем раздался совсем рядом, и Чердынцев услышал крик, обращённый к нему:

– Товарищ лейтенант, а, товарищ лейтенант! Очнитесь!

Чердынцев с трудом разлепил веки. Над ним навис давешний солдатик, ожесточённо тряс его обеими руками. За спиной солдатика, в чистом, хорошо вымытом окне трепетало пламя – горела крыша штаба… Лейтенант неверяще застонал, перевернулся набок и сполз с кровати на пол.

– Вас ранило, товарищ лейтенант? – обеспокоенно прокричал Ломоносов ему на ухо.

– Нет… Что происходит? – прохрипел Чердынцев. – Ничего не пойму…

– Вас не ранило, товарищ лейтенант? – заведенно проговорил Ломоносов. – А?

– Нет. Что происходит, боец?

Ломоносов потряс головой.

– Не знаю! Стреляют снарядами.

Серый утренний воздух, который лизали языки пламени, дрогнул, развалился надвое – в обе стороны полетели тяжёлые ошмотья пепла, – освободившееся пространство опалил тусклый красный свет, в угол штабного здания всадился снаряд, вывернул несколько кирпичей, размолол их в пыль.

Двор накрыло душное кирпичное облако. В облако это врезался новый снаряд, пропорол его насквозь и выломал ещё полстены в штабном доме. В крышу дощаника с тяжёлым стуком всадилось здоровенное бревно.

Окно задребезжало тонко, жалобно, из него вывалилось стекло. Как ни странно, в страшном грохоте Чердынцев услышал этот слабый, мигом угасший звук, он отрезвил его окончательно.

Хорошо, что Чердынцев спать лёг, не снимая с себя брюк, стянул только гимнастёрку (он словно бы что-то чувствовал), облачиться для него было делом нескольких мгновений, лейтенант поспешно застегнул ремень, подтянул сапоги и кинулся к двери. Запоздало скомандовал Ломоносову:

– За мной!

Тот согласно тряхнул головой – деревенский человек, он умел подчиняться. Чердынцев выскочил наружу, но в то же мгновение круто развернулся: вспомнил о чемодане – там ведь и бумаги остались, и бритва с помазком, и нательное бельё, и полотенце, и фотокарточки, вклеенные в нарядный, с богатой кожаной обложкой альбом.

Альбом этот ему подарила Надя Шилова – любимый человек, оставшийся в Москве. Чердынцев почувствовал, как лицо у него сделалось горячим, будто по щекам и лбу провели огнём.

В это время над головой пробултыхало что-то тяжёлое, – снаряд перелетел через двор, завалил забор и взорвался посреди молодых пирамидальных тополей, росших разрозненно, то густо, то редко – в каком порядке попали семена в землю, в таком тополя и росли. Вверх полетели сучья с зелёными трясущимися листьями, обломки стволов, куски земли. Лейтенант машинально пригнулся – так учили на занятиях, на летних сборах, наука эта казалась вроде бы ненужной, лишней, а в памяти осталась, – схватил за рукав Ломоносова, также пригнул к земле.

Над головой тяжело прошелестели осколки, отправились дальше, неся за собою смерть.

Чердынцев выпрямился, машинально отряхнулся.

Это был последний снаряд, лёгший на штабную территорию, лейтенант вначале не понял, почему снаряды перестали падать, а потом догадался: сейчас появятся какие-нибудь диверсанты в рогатых касках, скорее всего – немцы. Нужно оружие, чтобы их отбить.

– Скорее к штабу! – скомандовал Чердынцев Ломоносову. О своём чемодане он уже забыл.

Маленький боец послушно вскочил, оторопело глянул в одну сторону, в другую – штаб горел, и он не узнавал его, пламя сильно изменило дома.

Лейтенант кинулся к штабу, подогнал Ломоносова:

– Не отставать!

Ломоносов послушно затопал каблуками следом.

Около крыльца Чердынцев споткнулся – на ступенях, свесив голову вниз, пытаясь дотянуться до земли руками, лежал убитый капитан – дежурный по штабу, который принимал Чердынцева – в голову ему угодил небольшой осколок, аккуратно рассёк синий околыш фуражки и расколол череп. Умер капитан мгновенно.

Маленький боец налетел на Чердынцева и остановился.

– Ох! – жалобно прохрипел он. – Что же это такое делается? – Ломоносов по-бабьи прижал ладони к щёкам. – Товарищ капитан! Что же это такое… – В следующий миг он с надеждой спросил у лейтенанта: – Может, он жив?

– Нет, он мёртв, – выкрикнул в ответ Чердынцев, пригнулся невольно – с крыши слетел дымящийся лист железа, шлепнулся на землю.

– Может, ему нужна помощь? – не слыша лейтенанта, взвыл маленький боец, в голосе его послышались слёзы. – А?

– Нет, капитану уже ничто не поможет, – Чердынцев расстегнул кобуру, висевшую у убитого на боку, достал оттуда пистолет ТТ, сунул себе за ремень, потом достал из небольшого кожаного кармашка запасную обойму, спрятал её в кармане.

– Разве так можно, товарищ лейтенант? – неожиданно произнёс Ломоносов и по-старчески сморщив лицо, всхлипнул.

– Пистолет капитану больше не нужен, – безжалостно произнёс Чердынцев, – всё, он уже отвоевался.

Ломоносов снова всхлипнул. Чердынцев, перепрыгнув через убитого капитана, поднялся на крыльцо, сунулся было в дверь, но тут же выскочил обратно, следом за ним вымахнул длинный язык пламени, попробовал дотянуться до человека, но сил не хватило, и язык угас. Чердынцев выругался.

– Где в штабе находится оружие?

– В каптёрке, за железной решёткой. Там для винтовок специальное место отведено.

– Не пробиться, – с сожалением произнёс лейтенант, – всюду огонь.

Он вытянул голову, прислушался – недалеко от штаба, совсем недалеко, за грядой деревьев, раздалась стрельба – несколько сухих, каких-то выхолощенных очередей, которым ответили пять звучных гулких ударов, – стреляли из винтовки, нашей, мосинской, – и всё… Очереди были чужими – у нашего оружия такого звука нет. И патроны у нас другие, и порох.

– Эх, винтовочку бы сейчас сюда, – неожиданно тоскливо проговорил лейтенант, – хотя бы одну на двоих…

С крыши снова свалился лист железа, раскалённый докрасна, дымящийся, он пролетел над самыми головами. Лейтенант пригнулся, Ломоносов шарахнулся в сторону, прикрылся столбом крыльца, лист улетел далеко, шлёпнулся на дорожку, ведущую к крыльцу, посыпанную рыжеватым речным песком, над листом взвилось густое облако ярких горящих искр.

За деревьями снова прострекотали несколько автоматных очередей. Им ответил гулкий винтовочный выстрел. Один.

– За мной! – скомандовал Чердынцев маленькому бойцу и, пригнувшись, побежал вдоль штабной стены.

Из окон штаба выхлёстывали дым и пламя, внутри что-то рвалось. Звук был задавленный, приходил словно бы из погреба. Лейтенант понял – это рвутся патроны в раскалившихся цинковых ящиках. Ломоносов следовал за лейтенантом, будто привязанный – не отставал от него ни на шаг.

Боковая стена была готова уже развалиться – её наполовину съело пламя, кирпичный низ осыпался, брёвна, уложенные поверх кирпича, составлявшие второй этаж, пузырились влажными маслянистыми волдырями – это вспухала и лопалась старая краска.

Чердынцев остановился, перевёл дыхание.

– Ломоносов, скажи поконкретнее, где находится оружейная комната и как к ней подобраться?

– Уже никак, товарищ лейтенант, вы правильно заметили – всюду огонь, – круглое детское лицо Ломоносова было испачкано сажей, под носом пролегла широкая чёрная полоса – совсем, как усы у маршала Будённого, глаза, обваренные дымом, слезились. – Нам туда не пробиться.