Лоскутки

– Юлька, гляди, что я нашла! – мамка выбралась из недр старого бабушкиного шкафа с каким-то бумажным свертком. Я тоже бросила разбирать пожитки, повернулась к ней. Уж больно счастливое лицо было у моей родительницы, грех на такое не поглядеть.

– Мам, это что ещё такое?

– А ты открой!

Разворачиваю старую газету. Мельком отмечаю, что она 1995 года. Ну надо же, древность какая! Сколько мне тогда было? Пять, я как раз в садик той осенью пошла. Бумага затертая, и серая типографская краска пачкает мне пальцы. Видно, бабуля не раз разворачивала эту свою драгоценность, любовалась, а потом снова прятала. Она вообще любила делать такие вот тайнички. Памятки, как она их называла. С ее уходом от нас мы с мамой откопали много удивительных вещей. Интересно, а тут-то что?

Я осторожно отогнула край газеты. Какие-то картинки цветные…

– Мам, да это же фотографии! Ты смотри!

– Оооо… Вот это находка! Я думала, их нет давно, наши-то пропали при переезде! Юлька, это шик! Дай глянуть!

Я отдала. В минуты волнения моя мамочка всегда выражалась как Эллочка-Людоедка. Если она говорит "шик", значит, случилось что-то запредельное. А уж если сказала "Блеск"…

– Красотааа… – протянула меж тем моя любимая и подала мне снимок.

Всё, теперь я знаю, зачем бабуля хранила эту газетку. А чтобы не запамятовать, в каком году все это приключилось! Так и есть. Мой сад. Огромная ёлка, живая, наряжена мишурой и флажками. А внизу…

– Мам, это я, что ли? – пальцем показываю на малышку в костюме Белочки.

Родительница заливается счастливым смехом.

– Нет, не ты. Ищи!

– Неужели эта? – палец переползает на Снежинку.

– Мелко плаваешь! Вот ты! – и она передвигает мою руку.

– Медведь? Серьезно? – я глазам своим не верю. В роскошных алых шароварах, в меховой безрукавке, с ушами от Чебурашки, с огромными щеками, с нарисованным черным носом никак не могу быть я!

– А то! – убеждает меня родительница. Да ты всех конкурентов локтями распихала, на всех мальчишек наорала, воспитательницу укусила. А все потому, что снежинок, белочек и зайчиков было по два, а медведь один, да ещё в таких портках!

А вот это на меня похоже! Я любовно погладила свои домашние штанишки в безумный горошек и страшно собой загордилась.

– Я тебе больше скажу! – мамочка продолжала тешить моё самолюбие. – Ты и стихи медвежьи за вечер выучила! Обычно не заставишь, а тут запросто! Да ещё за нами с бумажкой бегала, чтобы мы тебя проверили!

– Класс! Не посрамила отечество! – довольная, я взяла следующий снимок. Всё те же, всё там же. Только теперь рядом с нами стоял снеговик. Такой очень симпатичный снеговик, седой, как лунь, морщинистый, с добрым светлым лицом. И ведро на голове, а как же!

– Ой, а я её помню! Это же Валентина… Как же её…

– Ещё б ты не помнила! Ивановна она была. Самая любимая твоя воспитательница!

Точно! Валентина Ивановна. Мой добрый ангел. Сколько сказок мы с ней прочитали в детском саду! Что ни день, то новая! Это же она меня читать-то и научила! Когда ей надоело, что я вечно бегаю за ней и прошу сказку, она взялась показывать мне буквы. Да так понятно объяснила, что вскоре уже за мной стали носиться дети, чтобы я им почитала вслух. Как же мне было это приятно!

– Ну все ясно. Если ты ещё раз скажешь, что я люблю выпендриваться, я тебе покажу, кто меня к этому приучил! – шутливо грожу я маме пальцем!

– Да уж прям, – она не в обиде. У меня мировая мама, и шутки отлично понимает. – Она, кстати, тоже роль снеговика с боем себе добыла, у физрука отобрала! Ты, говорит, молодой и темный, а я старая и белая! Мне вон даже на голову ничего кроме ведра не надо, я и так вся в снегу! Шикарная была воспитательница, всем бы такую!

– А что с ней? Жива? – спросила я.

– Кто ж знает… Лет-то сколько прошло!

Сколько лет… Я вгляделась в фотографию. Кто эти дети, где они? Ой, а заяц-то, похоже, Максим! Ну, точно, Максим, мы же с ним в первом классе за одной партой сидели! Вон и уши его лопоухие из-под заячьей шапки видны! А остальные кто?

Мама тоже этого не знала.

Я взяла фотографию и приложила ее к стене.

– Мам, а у нас рамки есть?

Она отошла немного в сторону, прикинула, как будет смотреться.

– А что, с настроением! Давай повесим!

Тем же вечером, потягивая какао из любимой бабушкиной кружки, я любовалась делом рук наших. Уж больно хорошо выглядели снимки на стене. Было в них что-то волшебное. Словно старое кино смотришь. Уж знаешь его наизусть, а все равно радует.

– Ведь не знаю ничего, – подумала я… Максимка проучился с нами три года, а потом его семья переехала. Последнее, что я помню о нем: он дарит мне шоколадку и линейку. Обычную пластиковую китайскую линейку с нарисованными зайчиками. Там даже сантиметры были неправильные, она как бы это сказать… Маломерила.

– Так вот почему у китайцев вся одежда на пару размеров меньше, чем написано на бирке! Все оттуда, все из детства! – рассмеялась я.

И вдруг мне стало безумно интересно, что с ним стало, с Максом. Вот сколько лет про него не вспоминала, и поди ж ты.

– Мам, – крикнула я что есть мочи. – А помнишь моего первого соседа по парте?

– Это Максимка, что ли? Помню! – прокричала в ответ родительница. Она была слишком занята, чтобы лезть ей под руку. Мамочка готовила холодец. В эти минуты вся семья выгонялась с кухни. Появляться хотя бы в дверях было чревато наказанием, от удара поварешкой по лбу до смертной казни. Мы с папой очень любили мамин холодец, поэтому не возражали. Нам даже это нравилось. Ну что сказать, у всех семей свои традиции. Наша вот – прятаться по углам от мамочки, пока она колдует над новогодним угощением.

– А как у него фамилия была?

– Слушай, да Листьев же!

– Какая ты у меня молодец, все помнишь! – подлизалась я.

– Элементарно, Ватсон. Журналист же был такой, Влад Листьев. Как раз в 95-м и погиб. Хороший был мужик, умный. Мы у них ещё спрашивали, не родственники ли. Уж больно папка его был на того журналиста похож, только что очков не носил! А тебе зачем?

– Да вот любопытно, что с ним стало… – ответила я.

И включила компьютер.

Значит, Максим Листьев. Не Петров, не Сидоров, и это уже хорошо. Не может быть в нашей стране так уж много парней с таким именем. С него, пожалуй, и начну!

Я снова поглядела на фотографию.

– Найду, всех найду! – сказала сама себе. Вот спроси кто, зачем оно мне надо, в жизни бы не ответила. Да я и сама не знала. Ответ был простой: хочется мне так! А если хочется, то надо сделать!

И я принялась искать.

Социальная сеть выдала мне длинный список всевозможных Максов. Худые, полные, лысые, лохматые, усатые, бородатые, гладко выбритые, в очках, без очков… И ни одного лопоухого! Я пересмотрела всех. Если мой сосед и был тут, то очень надёжно спрятался.

– Мааам, – снова позвала я.

В ответ раздалось неразборчивое ворчание. Знаем-знаем, она недовольна тем, что ее отвлекают. Но это тоже дань традиции. Без этого никак! Так что я продолжила ее пытать. Тем более, что мне в голову пришла мысль.

– А ты не помнишь, как у него родители выглядели?

– У Максима? Да я ж тебе говорю, отец вылитый журналист тот был!

Я открыла фото Влада Листьева и внимательно разглядела. Ну могло же так случиться, что сын пошел в отца и тоже смахивает на звезду отечественной журналистики?

Ничего такой был дядька, глаза проницательные. Люблю таких людей.

Снова открыла сайт и принялась листать ленту.

Он или не он? Да быть того не может, чтобы не он! Ну вылитый Листьев, только вот очков нет. Зато борода есть. Но постойте, уши-то лопоухие куда делись? И возраст не указан…

Я перелистала все фотки в его альбомах. И с удивлением обнаружила, что работает вот этот Максим в нашем городе, причем сравнительно недалеко от меня. Продает мобильные телефоны в одном из сетевых салонов.

– Мааам! – снова с кухни раздалось ворчание. Дождавшись связного "Что тебе неймётся?", я пошла в атаку.

– Не знаешь, Листьевы в город вернулись? Они вроде переезжали куда-то…

Мама выплыла из кухни с башней металлических лотков в руках. Пахнло от них одуряюще вкусно. Я потянула носом, встала и открыла балконную дверь. Мама сгрузила на пол свою ношу. Собираетесь ругаться на меня за то, что я не помогла ей донести? Ну и зря. Это даже папе не разрешено. А вдруг мы, ротозеи, споткнемся, и всё полетит на пол? А мы споткнемся обязательно! Доверяй нам такие ценности как холодец, ага, как же! Только своими руками. Мама непогрешима. Говорю ведь, в каждой семье свои традиции, хоть порой и странные.

С кряхтением мама распрямилась, вытерла пот со лба и уставилась в экран, прямо на фотографию предположительно того самого Максима.

– А что, похож! – сказала она.

– Так что, возвращались они?

– И не уезжали никуда. Квартиру в наследство получили в другом районе и перебрались.

– Ага, попался! – вслух подумала я.

Мама только усмехнулась. Не ей говорить мне о чудачествах.

Я сняла снимок со стены. Что бы ещё прихватить с собой… Вот бы ту линейку…

Я хлопнула себя по лбу. Так ведь жива линейка-то, жива! Я так часто получала от учительницы за неправильные чертежи, что просто перестала ее использовать по назначению и переложила в книгу вместо закладки! Подскочила к полке, достала сборник сказок. Лежит, родимая! Даже зайчики целы.

В общем, на следующее утро во всеоружии я направилась в Магазин.

В салоне было пусто. Только за прилавком скучал один-единственный продавец. Я присела напротив входа на лавочку и принялась наблюдать. Ох, и скучное это было занятие! Ну вот сидит парень, что-то смотрит в своем телефоне, и лицо у него при этом совершенно непрошибаемое. Хоть улыбнулся бы, что ли! Но нет, сидел как каменный. Я мысленно пририсовала ему очки. Да, похож. И на вид вроде возраст совпадает… Ладно, пора.

К делу я подошла ответственно. Взяла из дома папку для бумаг, в которой ничего кроме фотографии и линейки не было. Расстегнула ее сейчас, чтобы в самый ответственный момент не копаться.

И шагнула внутрь.

Он дежурно меня поприветствовал и изобразил интерес. Я подошла к стойке.

– Здравствуй, Максим, – ох, как же эффектно я выложила перед ним фотографию! Вот красивый получился жест, четкий.

Он непонимающим взглядом уставился на нее, нахмурился, в глазах промелькнул огонек узнавания. Не дав ему опомниться, я вытащила и положила на прилавок линейку.

– Юлька! Ты что ли? – бухнул он, и я вздрогнула. Ну и голос у него стал! Не голос, а труба иерихонская! Мощный такой бас.

– Ага, я, – закивала и улыбнулась.

– Ну даёшь! Как, откуда? – спросил он, все ещё улыбаясь.

– Забыл спросить зачем! – дополнила я. А он только рукой махнул. – Да вот стало интересно, как живёт мой первый сосед по парте!

– Юль, я все понимаю, но как-то ты поздновато опомнилась, не?

Вместо ответа я придвинула к себе снимок и засмотрелась на него. Только сейчас у меня наконец появилось смутное понимание, зачем же мне все это надо.

Бабушки не стало год назад. В канун новогодних праздников ушла, тихо и спокойно. Нарядила ёлку, повесила гирлянду на окно, уселась в любимое кресло посмотреть телевизор, и уснула. Там ее и нашли. Мы с мамой целый год не могли, да и не хотели ничего менять в той квартирке. И ёлка простояла всё это время наряженная. Теперь, перед годовщиной, мы наконец занялись ее вещами. Так появились на свет памятки. Нашлась мамина кукла, тяжёлые очки деда и его же курительная трубка с запасом табака, мои ботиночки… Да много чего нашлось. Бабушка так нас любила, так берегла память о каких-то особенно дорогих сердцу мгновениях… Даже игрушки на ёлке все были с историями! Какая у кого любимая, где их покупали, да почему эти, а не другие, да у кого пара разбилась… Каждый год бабушка рассказывала нам одни и те же байки про них, но так живо и бойко, что это никогда не надоедало. Мы затем и приходили к ней в гости, если знали, что она будет наряжать ёлку, чтобы помочь, а больше послушать эти почти уже сказки…

В этом году мы сами пытались их себе рассказать.

– Мам, а давай отметим здесь, – вдруг предложила я. – Словно бабушка с нами. Ты не против?

Она взглянула на меня полными слез глазами и согласно кивнула. Папка тоже был за, он любил свою тещу и скучал по ней не меньше нашего. Потому теперь и пропадали мы в квартире весь декабрь, даже спать иногда в ней ложились. Разбирали вещи да вспоминали бабулю. И холодец варили в старенькой хрущевке, а не в родительской просторной квартире. Ну не таскаться же с ним по улицам!

И теперь, прикасаясь к бабушкиным воспоминаниями, теребя эти фотографии, я словно тянула к ней руки. Глупость, скажете? Человеку давно за тридцатник, а он памятью питается. Знаете, вы и сами такие. Мы все такие.

Но не говорить же такие вещи совершенно чужому парню, пусть он и портил когда-то ручкой мои тетрадки, калякая в них всякую ерунду, стоило мне отвернуться!

– Вспоминаю детство, ностальгирую! – сгладила я. – Да вот, не поверишь, нашла эти фотки, и вдруг стало так интересно, кто все эти люди, куда делись… Дай, думаю, найду. Любопытство дело такое!

– И я попался под руку первым?

– Тебя я, в отличие от себя, на снимке узнала! И вспомнила!

– Погоди, а ты тут…

Я обречённо ткнула пальцем в медведя.

Он хохотнул.

– Ну чего, спасёшь меня от меня самой? Расскажи, что у тебя да как, а то ведь любопытство меня съест!

– Я-то? Да ничего! Счастливый папаша. Дочь вот родилась три года назад. Шпана та ещё, жена уже воет. Да и я, честно сказать, иногда подвываю… Вчера, ты прикинь, от меня в магазине со шмотками сбежала, спряталась среди курток на вешалке и стоит молчит! Я туда, сюда, зову, кричу, уже менеджера напряг камеры смотреть… Минут десять искал, чуть с ума не сошел. А она за мной следила. И вдруг как заржет! Только по смеху нашел! Засранка мелкая! И ведь, понимаешь, возле меня стояла! Только потянулся свитер с вешалки взять, чтоб померить… Секундное дело, а она смылаясь. Хорошо хоть жена не в курсе, я ей не говорю, а то психовать начнет.

– А чего ж она с вами не пошла?

– Да заболела! Температура, сопли в три ручья. Ну я малую из дома и увел, чтоб мать не трогала и заразу не хватала. Заодно, думаю, хоть теплую одежду себе найду. А то весь шкаф фирменными футболками забит, больше нет ничего.

– Может, няню? – спросила я.

– Няня нужна хорошая, а иначе от нее одни проблемы. И нервы чтоб как канаты, с нашей иначе нельзя. Ну а ты как?

– Да тоже ничего!

– Все читаешь?

– Читаю, конечно! Но давно уже не только. Зверей лечу. Ветеринарный закончила. Работаю в одной маленькой клинике. Не сетевой. Мне там больше нравится, чем в крупной. Люди проще, приветливей. Многие давно уже свои, я их зверинец, так сказать, с младых когтей наблюдаю.

– А в попугаях разбираешься? – оживился он. – Мой дурачок решил тут на днях на батарею приземлиться. А ее топят ого-го, сесть-то он сел, а потом как рванет оттуда! Боюсь, как бы лапы себе не обжег. Сидит на жердочке своей, не шевелится.

– Приноси, но это тебе не ко мне лучше. Я тебя в надёжные руки передам! Слушай, а вот это ты не знаешь, кто стоит? – Я вернула его мысли к снимку. Надо ж мне как-то искать других…

– Это Надька Сивцова, – он показал на Снежинку. – Мой отец с ее отцом на лыжах вечно ходил кататься. Ее ты не найдешь. Уехала она из страны. Замуж вышла и умотала в Канаду. Я даже фамилию ее новую не знаю. Кто вот эта девочка, понятия не имею. Это вот… – он вгляделся во второго зайца. – Не уверен, но волк вроде Юрка. Так вроде его звали. Похож…

– Зайцев, что ли?

– Точно, заяц-волк! Помнишь, ему ещё прохода не давали этой фразой, он аж в драки лез, лишь бы отстали!

Про Юрку я все знала. Разбился он, занесло зимой на дороге.

– А белочка?

– Вот белку не знаю! – ответил Максим.

– А про Валентину Ивановну ты хоть что-то знаешь?

– Дети-дети, встаньте в круг, ты мой друг, и я твой друг! – вдруг выдал Максим. Это ж надо! Я забыла, а он помнит! И правда ведь, Валентина Ивановна именно так нас собирала. И мирила. На счёт последнего у меня, правда, были сомнения. Ну как можно помириться с кем-то только потому, что тебя заставляют держать его за руку и стоять рядом в хороводе? Или того хуже, за две руки, стоя напротив друг друга. "Ты мой друг и я твой друг, самый верный друг", – говорили мы, глядя в глаза своему практически кровному врагу, а потом разбегались по углам. И уже оттуда зыркали злобными глазенками, выжидая момент, чтобы приложить конкурента плюшевым медведем по чему придется. Но Валентина Ивановна эту цитату из фильма "Золушка" любила, и в непогрешимость своего метода, кажется, верила. Или просто она была мудрой и опытной, прекрасно знала, что конфликт из-за какой-нибудь особенно ценной игрушки главное во время прервать, а потом развести драчунов в разные стороны. В половине случаев они уже минут через 10 позабудут, что не поделили. Ну а со второй половиной уже стоит разобраться.

– Тётка была класс, – резюмировал бывший заяц. Но я про нее ничего не знаю.

– В саду, что ли, спросить… – пробормотала я. Да, надо будет им позвонить. Откажут так откажут, пошлют, так пошлют.

– Слушай, Юлька, а ведь вспомнил кое-что! – вдруг выдал Макс. – Она от сада через два двора жила! Точно. Мне один раз надо было к врачу, и мама должна была забрать меня до сна дневного. Но ее с работы не отпустили. Помнишь, она у меня в колбасном продавцом работала?

Ещё бы я не помнила тот колбасный… Его помнили, наверное, все. Аромат там стоял сногсшибательный… Если вдруг случалось, что товар продавцам всё-таки доставался вовремя и свежий. В другие дни зайти было страшно. Но все равно ходили. А вдруг…

– У Валентины Ивановны в это время смена заканчивалась, – продолжил Максим. – Она маме накануне и предложила меня привести. Было неудобно, но без других вариантов. Мама согласилась. И пока Валентина ивановна меня вела, показала свой дом. Он там в двух шагах. Но сама понимаешь, уже почти 30 лет прошло. Ей сейчас, наверное, за 80…

Он замолчал, но оба мы в мыслях своих договорили одну единственную фразу: если ещё жива.

В детстве мне казалось, что Валентина Ивановна уже совсем старенькая. Надо же, седая какая! Все тети с цветными волосами, а она и правда как снеговик. Сейчас-то я понимаю, что вовсе она была не старушка. Лет 50-55, вряд ли старше. И прическу свою не освежала новым тоном только по ей одной известной прихоти. Впрочем, надо отдать ей должное, Валентине Ивановне седина была необычайно к лицу.

Так что Максим прав, лет ей сейчас примерно 80. Если…

– А у тебя для нее тоже линейка есть? Как объяснятся будешь, чем доказывать? Только фоткой? – вдруг спросил Максим. Я опешила. – Нет, ну ты представь. Даже если она ещё жива, даже если в здравом уме и твердой памяти. Да мы ее перепугаем до смерти, если вдруг припремся! Здравствуйте, а не вы ли та самая воспитательница… Двое против одной старушки. И это если мы к ней на улице подойдем. А если не дай бог в квартиру позвоним?

– Да уж… Стой, погоди, ты сказал "Мы?".

– Ну а ты думала? Мне тоже интересно. Умеешь ты, Сомова, заражать! То ветрянкой, то безумными идеями…

– Ветрянкой? Это ты про второй класс, что ли?

– Про него! Две недели по твоей милости провалялся. В самые, между прочим, снегопады! Все на улице, а я… Ладно. В общем, дом Валентины Ивановны я тебе покажу только живьём вот этим вот пальцем. Никаких карт и адресов. Бери меня в дело ) Сегодня я занят, а завтра вечером давай сходим.

– А жена твоя на это что скажет? Что ты вечерами с другой женщиной по дворам околачиваешься, пока она с ребенком сидит?

– Ну у меня классная жена. Она и сама не прочь что-нибудь такое сотворить. Короче, не бери в голову, моя забота.

– Хорошо! Слушай, Максим, – я наконец осмелилась задать неудобный вопрос, что так и вертелся у меня на языке. – А где же твои лопоухие уши?

– Ага, заметила? А я все жду, когда ж ты спросишь! Да переделал я их себе лет в двадцать, надоело. А теперь, не поверишь, жалею. Скучаю!

– Надо было тебя тогда медведем делать, – хоть этот ужас от Чебурашки не пришлось бы надевать!

– Каждому свой крест, мне вон какие антенны примотали. Хоть передачи на спине показывай вместо телека, – отшутился он.

Мы обменялись телефонами, и я отправилась домой.

Как быстро бабушкина квартира стала домом… Я знаю, что по завещанию она моя. Но эта бюрократия не идёт ни в какое сравнение с внутренним ощущением покоя, что я испытываю, переступая этот порог. Убежище. Дом.

Родителей не было, они в этот раз пошли ночевать к себе. А я переоделась в пижаму, налила себе чаю и уселась напротив ёлки. В стеклянных игрушках разбегались отражения огоньков. Бабушка не любила пластиковых. А вот современное стекло очень даже. Вот снегирь, которого мы подарили ей пару лет назад. Бабушка тогда впервые рассказала нам историю, как к ним в дом, а в детстве она жила в деревне, прилетала птичка. И они с подругой сумели ее подманить. Много дней они постепенно передвигали кормушку поближе, чтобы в конце концов любоваться трапезой прямо с крыльца. Снегирь к тому времени привык к их молчаливому присутствию и не улетал. А они все спорили, как его назвать: Алым за яркую грудь или Тихоном за необъяснимое сходством с соседом.

А вот этот шар мы с бабулей покупали вместе. Он был очень простым, фиолетовым в мелкий белый горох. На прилавке игрушки тогда появлялись не как сейчас, в середине осени, а под самый новый год. Была какая-то своя магия в том, чтобы любоваться этим великолепием, трогать пальцами мишуру… Зная, что у тебя на этот поход в сказку есть всего несколько дней. В тот раз выбор был богатый, откуда уж в нашем магазинчике появилось столько, не знаю. И крокодилы, и белочки, и сосульки, и Красных шапочек две штучки… Но мы с бабушкой выбрали именно этот простенький на первый взгляд шарик. А потом, когда вешали его на ёлку, залюбовались, как же он красиво и благородно смотрится на ней. Не прогадали!

А вот эту игрушку бабушка берегла больше всех остальных, обматывала ватой в несколько слоев, клала подальше от края. Козлика Серебряное копытце подарил ей дедушка в тугие времена. Специально на него деньги припрятал, чтобы не потратить случайно. А потом по всему городу бегал, разыскивал игрушку. Дарил со словами: "Вот как Даренка с Кокованей после встречи с этим козликом стали жить радостно и благополучно, так и мы с тобой будем!". И ведь наладилось как-то! И денег стало в семье побольше, и жить полегче. Бабушка с тех пор очень любила эту сказку.

– Бабуля моя… Как же мне тебя не хватает, – прошептала я, глядя в окно. Там хлопьями валил снег.

Прошлый новый год мы не встречали так, как привыкли. Куда там… Какие салаты, какой праздник, когда человека, который сильней всех нас любил этот праздник, с нами больше нет. Налили себе чайку, послушали президента. И все равно, когда били куранты, мама молча достала откуда-то крошечную настольную ёлочку и, обняв ее, смотрела, как стрелки на экране отсчитывают время. По лицу ее текли слезы. Тогда папа подошёл и обнял ее со спины. А я вскочила с кресла и схватила в охапку их обоих. Так мы и стояли как большой человек-осьминог с колючим зелёным сердцем. И сердце это означало бабушку.

Когда заиграл гимн, мама высвободилась из наших рук и со вздохом сожаления убрала ёлку обратно в шкаф.

– Она бы этого очень хотела, – шепнула моя родная. И мы были с нею согласны.

Зазвонил телефон. Я вынырнула из воспоминаний, поглядела на трубку. Максим.

– Ну, с женой я договорился! – бодро сообщил он мне. Завтра в семь у бывшего колбасного! Я согласилась.

Весь день мне было беспокойно. Я брала и тут же клала на место вещи, ходила туда-сюда, вставала, садилась, пила чай кружку за кружкой, чтобы чем-то занять руки. Найдем ли? Вспомнит ли? Это не давало мне покоя. Уже не задавалась вопросом, зачем мне это надо. Давно себе всё объяснила.

Не зря бабуля припрятала эти фотографии. У нее их было много, и все лежали в альбомах. А эти – отдельно, далеко. Значит, было в них что-то такое, что было особенно ценно. И пусть я никогда не пойму и не узнаю тайны, но прикасаясь к ее ценностям, я словно прикасалась к ней самой.

Вечер был тих. Такой хороший зимний вечер, когда хочется лепить снеговиков, хрустеть снегом под подошвой, прятать нос в воротник, считать гирлянды в окнах…Макс стоял у колбасного, закутанный в огромный шарф.

– Привет, – сказала я ему. Он кивнул. – Ну что, куда?

И он повел меня к небольшому старому дому с балкончиками. Когда-то давно здание было рыжим, с весёлыми белыми подоконниками. Сейчас краска облупилась. Днём, наверное, это смотрелось ветхо, небрежно, грязно. А сейчас… Мы словно шли к дому старого волшебника, что спрятался в глуши от людской суеты, и там под покровом ночи пишет в волшебную книгу новые заклинания.