Простая история любви

Anna Premoli

E SOLO UNA STORIA D'AMORE

Copyright © 2016

Newton Compton editori s.r.l.,

all rights reserved.

© Дроздова П. Б., перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Алессандре – женщине в окружении всех вообразимых и невообразимых оттенков розового. Силы и мужества!

Я влюбился в тебя

случайно, от нечего делать,

днем я хотел с кем-то встречаться,

а по ночам – о ком-то мечтать.

Я влюбился в тебя

от невыносимого одиночества,

днем я хотел говорить о своих мечтах,

а по ночам – говорить о любви.

– А с чего все началось? – спросила она. – Я могу понять, что, однажды зародившись, ваши чувства ко мне стали постепенно расти, но что заставило вас влюбиться в меня изначально?

– Я не могу назвать времени, или места, или взгляда, или слов, ставших началом моей любви. Это было слишком давно. Я был влюблен еще до того, как сам осознал это.

Глава 1

Эйдан

Ненавижу Нью-Йорк в конце октября.

Ну правда, я не понимаю: какой смысл торчать в месте, где царят настолько жуткий холод и влажность, в месяце, который и сам по себе уже ничем особенным не отличается, при том, что у меня есть дом в Санта-Монике, гораздо более солнечной и уютной в это время года.

Мне нравится думать, что я – парень не промах, а парни не промах, если у них есть выбор между вечными ливнями и неизменным солнцем, как правило, выбирают последнее.

Вот именно – как правило.

Проблема в том, что в моей жизни присутствует куча людей, убежденных, будто высокая влажность способствует вдохновению, но с учетом моего не слишком прочного положения мне трудно доказать им, как сильно они неправы. Именно поэтому в конце концов и случился Нью-Йорк в октябре.

К моему большому сожалению.

– Ну что… – осторожно начинает мой агент, а по совместительству и давний друг Норман Моррисон, слегка подавшись над рабочим столом в мою сторону. Я неоднократно подкалывал его тем, что родители одарили его не самым удачным сочетанием какого-то бухгалтерского имени с фамилией рок-звезды. Ему следовало бы сменить либо одно, либо другое, потому что, стоящие рядом, они производят довольно нелепое впечатление. Почти выводящее из равновесия. Да, я из тех, кто способен выйти из равновесия даже из-за такой ерунды.

– Ну что, – эхом откликаюсь я в свою очередь, старательно изображая на лице ослепительную дежурную улыбку. Если я что и усвоил в эти последние несколько лет, так это то, что когда речь заходит о делах, друг перестает относиться к тебе как к другу. И уж тем более когда деньги, выложенные на условный стол, составляют не самую пустячную сумму.

– У тебя все хорошо – теперь, когда ты снова вернулся в Нью-Йорк? – интересуется он притворно-небрежным тоном.

Мне непонятно, к чему он тратит время на светские любезности вместо того, чтобы спросить меня напрямую. Все эти танцы вокруг неудобной темы начинают действовать мне на нервы. В том числе и потому, что теперь я, можно сказать, свыкся – читай, смирился – с тем, что всех людей, с которыми я так или иначе общаюсь, интересует исключительно одно: когда выйдет моя новая книга? Никто не спрашивает меня, что я думаю о президентских выборах и о шансах Трампа на то, что он станет президентом и поведет страну к гибели, никого не волнует мой скромный взгляд на скачкообразное повышение ставок ФРС. Весь ужас в том, что в отношении любой темы мне найдется сказать больше, чем в отношении моей книги.

Потому что нет никакой книги.

Есть только полное дерьмо.

А Норман не вчера родился.

– Все отвратительно, спасибо, что спросил. Из-за этой гнусной нью-йоркской погоды сразу вылез наружу весь мой ревматизм.

– У тебя нет ревматизма, Эйдан, – возражает он с привычно-хмурым выражением лица.

– Ты ошибаешься: у меня не было ревматизма. В Калифорнии. Но с тех пор, как я снова оказался в Нью-Йорке, он появился как по волшебству. Милый подарочек от этого бесконечного дождя. Ты знаешь, что на этой неделе здесь пролилось воды больше, чем в Шотландии? Как раз вчера вечером об этом говорили в новостях…

Норман вздыхает и молча пристально смотрит мне в глаза. На мгновение я задаюсь вопросом, не готов ли он уже выйти из себя. Этот человек славится своим безграничным – порой едва ли не до смешного – терпением, но я – не самый легкий в общении собеседник. Можно сказать, совсем наоборот.

– Нет вдохновения? – интересуется он наконец уныло.

Я мог бы ему соврать, как всегда делал это раньше, но, может, дело в возрасте – в конце концов, тридцать пять лет дают о себе знать, – а может, меня уже самого достали все те сказки, которыми я кормлю и себя, и всех окружающих, но в кои-то веки я решаю выложить ему все начистоту.

– Нет, никакого, – отвечаю я делано легким тоном. Кто-то из нас двоих должен сохранять боевой дух. И уж конечно, не стоит ожидать, что это будет Норман.

Вместе мы с ним составляем чудную пару: я – пустоголовый придурок, а он – вечно мрачный бирюк. Из нас двоих мог бы получиться один нормальный человек.

– Черт побери… – бормочет мой агент, нервно проводя рукой по волосам и ероша свою светлую шевелюру, обычно уложенную волосок к волоску. – Ты понимаешь, что издательство просто растерзает нас на куски, если мы не представим вовремя что-нибудь, хотя бы похожее на роман? Эйдан, они заплатили внушительную сумму вот уже три года назад, а у нас нет даже начальных глав!

Как будто я нуждался в его напоминании… Неужели он думает, что за весь мой день найдется хоть одна минута, когда я не проклинаю себя за то, что не в состоянии написать эту проклятую книгу?

Когда-то писательство было единственным, что и правда давалось мне легко. Да, я был надутым индюком с бесстыжей рожей и ужасным характером, но я хотя бы умел писать. И в этом было существенное отличие. Теперь же все мои жуткие недостатки так и остаются при мне, однако у меня нет ничего, что могло бы их уравновесить. Кто бы мог подумать, что эта проклятая Пулитцеровская премия, которую я получил пять лет назад, фактически ознаменовала собой мой конец? Жизнь часто смеется над нами, и довольно жестоко.

– Не переживай. У нас еще есть пара месяцев, чтобы что-нибудь представить… – Я стараюсь говорить убедительно, хотя и сам не верю собственным словам. Одно дело – оптимизм, и совсем другое – явное безумие. Невзирая на бесчисленное множество моих недостатков, мне нравится питать иллюзии, что во мне осталось хоть какое-то подобие здравомыслия.

Норман смеется, хотя ему явно совсем не весело.

– Ты вообще отдаешь себе отчет, что у тебя было три года, когда ты мог заниматься исключительно этим новым проектом, и ты палец о палец не ударил? Целых три года, Эйдан!

Когда он так себя ведет, он напоминает мне моего отца. Вернее, нет, поправлюсь, он даже хуже моего отца.

– Да, три года. Но писателю нужна перезарядка, ему нужно жить, чтобы найти желанное вдохновение…

– Жить? Бегая по пляжу за пустоголовыми блондинками? – закипает он.

– Ну, они не все пустоголовые, – с готовностью поправляю его я. – Иногда какой-нибудь из них даже удается вставить в разговор пару осмысленных фраз. Подряд, я имею в виду.

– Это не смешно, – сухо заявляет он.

– Ошибаешься, очень даже смешно. Вот только внезапно все перестали понимать мое чувство юмора. Ты же помнишь, это та самая смесь цинизма и иронии, благодаря которой у меня разошлось несколько миллионных тиражей?

– Ну да, но с тех пор прошло уже пять лет и ситуация чуточку изменилась…

– Теперь продается одна только галиматья, – решительно провозглашаю я.

Это моя отмазка номер один. Вот уже несколько лет. Я бы вытатуировал на себе эту фразу, если бы не боялся иголок и не испытывал предубеждения против того, что делается навсегда.

– Ну хорошо, ты не коммерческий автор, это мне ясно. Но писательский крах тебе теперь уже не грозит. Ведь для того, чтобы убедиться, что продажи провалились, нужно для начала хотя бы выпустить книгу, тебе так не кажется? – Его голос полон сарказма.

Да, мне так кажется. Чертов Норман.

– Я никогда и ни при каких обстоятельствах не сдам в издательство какую-нибудь дрянь. Это будет или шедевр, или ничего, – упорствую я.

И это моя отмазка номер два, если это кого-то интересует.

Мой агент закатывает глаза в надежде, что ему будет послано побольше терпения. Он чувствует, что оно ему понадобится.

– Издательство не просит тебя писать еще одну «Войну и мир», если вдруг тебе это еще не ясно. Им будет довольно и того, что ты состряпаешь какой-нибудь посредственный романчик, способный претендовать на приличный тираж.

Я четко улавливаю главное слово всей его речи: посредственный. Неужели я докатился до того, что посредственность – это максимум, на который я могу надеяться? Как человеку, всегда гордившемуся своей исключительностью, это резкое столкновение с посредственностью – или действительностью – причиняет мне сильную боль.

– Всему виной моя жизнь. В ней нет вдохновения, – отвечаю я заученным тоном. Я уже столько раз повторял эту фразу, что больше мне в голову уже ничего не приходит.

– Ну так найди его где-нибудь! Напиши хоть что-нибудь, черт тебя побери! Видишь вон тот шкаф, справа от тебя? Он ломится от книг, которые авторы приносят мне по две-три штуки в год!

Я поворачиваю голову в указанном направлении и в ужасе округляю глаза. О боже, не может же Норман всерьез сравнивать мои сочинения – без ложной скромности блестящие, пусть и не слишком многочисленные, – с глупыми любовными романчиками, которые пользуются сейчас таким успехом.

Не выдержав, я начинаю хохотать.

– Любовные романы, Норми? Ты и в самом деле предлагаешь мне брать пример с подобного литературного отстоя?

– Любовные романы продаются, дорогой мой. А ты никогда не спрашивал себя – почему? Да потому что людям нравятся душевные истории любви! А что если тебе тоже попробовать свои силы в этом жанре? – внезапно осеняет его.

Я смотрю на него во все глаза, опасаясь, что он совсем съехал с катушек. Может, пока меня не было, он успел пристраститься к наркотикам?

– Подожди-ка, я не пойму, ты сейчас серьезно предлагаешь мне написать какую-то любовную ерунду? Мне? Страдающему гению современного американского романа? – театрально изумляюсь я.

– Ты был страдающим гением. Теперь ты – всего лишь парень, которому придется вернуть полмиллиона долларов, если через два месяца издательство не получит какой-нибудь мало-мальски приличный текст. А у тебя есть эти полмиллиона? – спрашивает он чуть ли не с удовлетворением.

Нет, черт побери.

И он это прекрасно знает.

– Разумеется, нет, – отвечаю я, заметно сбавив недавний гонор. По правде говоря, в последние пять лет мой образ жизни был… как бы это сказать… несколько эксцентричным. А эксцентричность в наше время стоит недешево.

– Вот именно. А значит, почему бы тебе не поразмыслить над идеей написать одну из таких банальных историй любви, благодаря которым процветает мировая издательская индустрия? – с этими словами Норман слезает со своего древнего кресла и направляется к шкафу, битком набитому книгами в отвратительно ярких обложках. Выудив из него какую-то книженцию, он протягивает мне. Но с каких пор цвет фуксии стал считаться социально приемлемым? Неужели за то время, что я проторчал на пляже, мир настолько испортился?

Я чувствую, как все мое тело безотчетно стремится отпрянуть от источника этого раздражающего, назойливого, жуткого цвета. Я не прикасаюсь ко всякой дряни, чтоб вы знали.

– Делайла Ди? – я произношу красующееся на обложке имя писательницы со всем сарказмом, который только может вызвать подобное имечко. Честно говоря, полагаю, что даже у порнозвезд не всегда бывают настолько абсурдные имена. – Норми, да у тебя что, крыша поехала, чтобы представлять интересы этаких авторов?

Он смотрит на меня необыкновенно серьезно.

– У Делайлы Ди за пять лет вышло двенадцать книг. Двенадцать, Эйдан! И каждая ее книга продается немыслимым числом экземпляров, ее можно назвать настоящей звездой…

– Дамских романов, – напоминаю я, не утерпев. Не самая маловажная деталь, как мне кажется.

– Что, прости?

– Можешь называть ее хоть королевой, но правит она, тем не менее, лишь в области любовных романов. А эта область в моих глазах не столь уж и привлекательна…

Мой друг делает глубокий вдох, пытаясь сдержать гнев.

– Тебе бы следовало ее прочесть, – настаивает он. И снова протягивает мне проклятую книженцию.

– Ну хорошо, как-нибудь, но сначала мне придется переделать кучу других дел – яйца, например, побрить… Норман, я тебя в сотый раз спрашиваю: ты что, серьезно? Это же какая-то фигня для теток с нулевым ай-кью. Ты говоришь о дрянной макулатуре, не заслуживающей даже стоять на книжной полке. – Я продолжаю свою речь, распаляясь все больше и больше, потому что, черт побери, меня уже откровенно достали писаки, кропающие коммерческие книги с той же легкостью, с какой они ходят в магазин за продуктами, в то время как мне не удается написать ни одной нормальной страницы. Более того, я до смерти ненавижу любого, кто смог написать двенадцать книг, пока я так и не продвинулся дальше одной. И на данный момент у меня нет никакой надежды, что это число увеличится.

– У тебя есть хотя бы приблизительное представление о том, что именно ты хочешь написать?

– Ну, роман, рассказывающий о жизни… – Я стараюсь изо всех сил уклониться от прямого ответа.

Все книги рассказывают о жизни – это мне представляется очевидным. Во всяком случае, если автора зовут не Агата Кристи и он не имеет ничего против негритят. Вот ее книги и в самом деле больше сосредоточены не на жизни, а на смерти. Если бы я был ее родственником, я бы не спал по ночам. С человеком, написавшим больше шестидесяти книг об убийствах, явно было что-то не в порядке. Да, я на нее в обиде, потому что, если начистоту, шестьдесят – это какое-то нелепое число! Похоже, чтобы с ней поравняться, мне потребовалось бы шестьдесят жизней.

– Ну так возьми и напиши историю любви! – На решительном лице Нормана ясно читается, что он намерен загнать меня в угол. – Ведь нет ничего более жизненного, чем любовь.

– Я тебя умоляю. – На этот раз в моем голосе звучит уже почти нескрываемое презрение.

– Когда ты в последний раз влюблялся? – не унимается он.

– Кто, я? Да я каждый божий день влюбляюсь! – И я изображаю на лице самую убедительную из своих улыбок.

Веки Нормана начинают слегка дрожать, и это служит явным признаком того, что он вот-вот потеряет терпение. Он почти готов взорваться и, пожалуй, даже вцепиться мне в горло. Или как следует дать мне по башке этим томиком цвета фуксии. Боже, не могу же я умереть от удара каким-то дурацким любовным чтивом.

– Эйдан, я говорю – влюблялся по-настоящему! Я прекрасно знаю, что у тебя что ни день, то новое увлечение, но стоит твоей пассии открыть рот, как ты сразу теряешь к ней всякий интерес! – уточняет он с упреком.

Как все-таки он хорошо меня знает. К сожалению. Нельзя вести дела с тем, кто в курсе всех твоих недостатков – это крайне неудобно.

– Поэтому-то я и стараюсь не оставлять им времени на разговоры.

– Эйдан… – вздыхает он в бессильном отчаянии.

– Ну хорошо, хорошо! Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал. – Донельзя мрачное настроение моего агента заставляет меня сдаться. Не стоит злить его еще больше. Ведь как он только что сам мне напомнил, у меня есть целых полмиллиона причин для того, чтобы пойти ему навстречу.

– Хотя бы попробуй сочинить какую-нибудь историю. Какую угодно. И не надо отметать мое предложение изначально только потому, что эта история может оказаться историей любви.

– Я ни за что не напишу историю любви! – решительно заявляю я. Мне не хочется вводить его в заблуждение.

– Этого ты знать не можешь. Никто хорошенько не знает, какого черта творится у него внутри, пока не попробует записать это словами. И прочти эту книгу! – Он снова сует мне под нос злосчастный томик цвета фуксии. Чрезмерно, ужасно, тошнотворно розовый – снаружи так же, как и внутри[1]. Как только кто-то способен взять в руки подобную книгу и не ослепнуть? И потом, что за настоятельная необходимость вечно изображать на обложке голую мужскую грудь? Если бы мы, мужчины, попытались хоть раз проделать то же самое с женской, нас бы обозвали сексистами, если не кем-то похуже. Но вот женщинам это не просто позволяется – это прямо даже считается передовым. Да я вас умоляю…

Я чувствую, что полностью загнан в ловушку – психологически и экономически, – так что мне не остается ничего другого, кроме как принять из рук Нормана злополучный роман. Ну и кирпич. Боже, сколько бумаги впустую потрачено на то, чтобы напечатать какой-то совершенно дрянной романишко…

– «Ненавижу тебя любить»?[2] – читаю я заглавие презрительным тоном. Я и правда не в состоянии притворяться.

– Это шутка, игра слов, это же очевидно.

– Да ладно, я и не знал, что для того, чтобы писать любовную муть, нужно еще и уметь шутить.

– Потому что ты, милый мой, уже вообще ничего не знаешь. Ты ведь уже пять лет как вышел из игры.

Жестко, но справедливо. На мгновение я замолкаю, изучая увесистый том цвета фуксии у меня в руках. Мужская грудь на его обложке настолько широкая и мускулистая, что можно не сомневаться во вмешательстве святого «Фотошопа». По моему глубокому убеждению, американская индустрия дамских романов просто опасна: она порождает в женщинах абсолютно нереалистичные ожидания. Начиная с физических черт – ни один человек не обладает подобным прессом, если только он не культурист, а за культуристами не водится славы великих адептов любви, – и заканчивая психологическими. Из-за этих романов реальные мужчины всегда кажутся ущербными, и поэтому они обречены либо так и куковать в одиночестве, либо соглашаться на компанию психопаток, все еще верящих в сказки. Но разве книги не должны служить своего рода связующим звеном между двумя мирами?

– Хорошо, прочитаю, – соглашаюсь я в конце концов. – Все равно меня мучает бессонница. – Может, эта нудная книженция как раз поможет мне заснуть. А может, она меня посмешит – в том смысле, что все эти глупости, которыми она напичкана, могут сработать получше тех тупых комических шоу, что показывают по телевизору.

Чувствуя, что весь этот разговор, поворачивающийся явно не в мою пользу, меня уже достал, я поднимаюсь с кресла, намереваясь выйти за дверь и бежать отсюда куда подальше – куда-нибудь, где я все еще буду считаться успешным писателем и где мне не нужно будет возвращать полмиллиона долларов. Если только на меня не снизойдет внезапное озарение…

– Да, и последнее… – останавливает меня Норман. – В воскресенье вечером будет запись выпуска одного из вечерних ток-шоу, и меня просили прислать для участия в нем двух моих самых талантливых авторов. На первом имени они настаивали: это Делайла Ди – ну, знаешь, та, которая, по-твоему, является всего лишь жалкой кропальщицей любовных романов, – тогда как второго приглашенного могу выбрать я сам. Если я правильно помню, ты блестяще справлялся с интервью. Когда-то. Не хочешь поучаствовать? – интересуется он.

Очевидно, что с его стороны это жест благотворительности. Приглашение исходит от Нормана-друга, а не от агента. Мы оба это понимаем. И если бы я не находился в такой гнусной ситуации, я бы, может, и отказался. Жалко, что в отчаянном положении люди не могут себе позволить излишнего высокомерия.

– Спасибо, с удовольствием.

– Только прошу тебя… – добавляет он на прощание, пока я направляюсь к выходу из кабинета, унося с собой не в пример больше фуксии, чем было у меня, когда я пришел. Ну правда, чем больше я смотрю на эту обложку, тем больше чувствую, что не в силах с ней смириться.

– Да что я такого могу сделать? – смеюсь я в ответ и пожимаю ему руку, прежде чем вернуться к себе домой – в квартиру, где меня ждут все те же ненавистные белые стены. Те самые, что я без конца буравлю взглядом в надежде, что меня осенит какая-то гениальная мысль.

В его взгляде читается явное предупреждение.

Потому что он меня знает.

Выйдя на улицу, взвинченный нагоняем от Нормана, я замечаю, что дождь тем временем усилился. На всякий случай, если еще не ясно: я ненавижу этот город…

В Калифорнии мало того что никогда не бывает дождей, так еще и люди там всегда улыбаются. Постоянно. Особенно женщины. Тогда как здесь… Что ж, можно сказать, что за последние пять лет Нью-Йорк, похоже, стал неизмеримо хуже. А может, это я изменился и уже не знаю, как взаимодействовать с классическим образцом большого города, ставшего намного более ускользающим и напряженным, чем в те времена, когда я был постоянным участником всех городских событий.

Как бы то ни было, в мои намерения совершенно не входит промокнуть, так что я укрываюсь в первом же попавшемся на пути «Старбаксе». Дело происходит на Восьмой авеню, и кафе здесь небольшое. К моему счастью, в четыре часа дня среди посетителей – одни туристы, так что за столиками у большого окна даже есть пара свободных местечек.

Я занимаю очередь за кофе. Стоящая передо мной женщина с шикарными темными волосами долго размышляет, что ей заказать. Классика. Нерешительность явно составляет часть женской ДНК.

От скуки мои глаза начинают скользить по ее фигуре: для жительницы Нью-Йорка одета она довольно небрежно, в мешковатые, далекие от модных трендов джинсы.

– Даже не знаю… – слышу я ее бормотание, обращенное к девушке за стойкой, и голос внезапно оказывается значительно интереснее ее одежды. Он глубокий, грудной, с чувственными нотками – такой голос никак не ожидаешь услышать от особы, посмевшей появиться в подобных штанах в центре Нью-Йорка. И пусть даже я, в силу очевидных профессиональных причин, отношусь к тем, кого восхищает написанное слово, я всегда питал слабость к красивым голосам. А ее голос как раз такой. Гром меня порази, если не такой.

Не успев хорошенько взвесить свой поступок, я встреваю в их разговор:

– Как вы полагаете, до вечера вы решитесь? – спрашиваю я с должной долей сарказма. Точно отмеренной – ни много ни мало, в самый раз. При всей моей скромности я – гений. Моя цель – привлечь ее внимание.

Все разыгрывается как по нотам: брюнетка оборачивается и с изумлением смотрит на меня. А, так у тебя не только чудесные темные волосы, но и глаза не хуже: большие и карие. На лице нет и намека на макияж.

– Простите? – неуверенно переспрашивает она, пока еще не проявляя особой враждебности. Думаю, мой вопрос сбил ее с толку. На то и расчет.

– Хочешь, я помогу тебе выбрать? – с хищной улыбкой предлагаю я свои услуги. Да, пусть она и не относится к моему излюбленному типу женщин – ухоженных, идеально одетых, – но в этой женщине есть что-то такое, что притягивает меня как магнит. Может, взгляд, может, поведение, а может, это просто ощущение вызова. По большому счету мне все равно сегодня абсолютно нечего делать, кроме как снова сверлить глазами проклятую стену. А ее глаза могли бы стать неплохим отвлечением.

С любопытством подняв брови, она разглядывает меня, как изучают какого-нибудь странного типа.

– Нет, спасибо. Думаю, я еще в состоянии заказать себе простой кофе…

Простой. Ну да, как же. Меня ты и на секунду не проведешь. Я улыбаюсь ей, стараясь всем своим видом внушить ей доверие.

Брюнетка, нисколько не впечатленная, качает головой и снова поворачивается к девушке за стойкой.

– Так, значит, я возьму Чай Опры с корицей и молоком.

Это сильнее меня: мне не сдержать усмешки. Я ожидал чего-то навороченного, но уж не настолько.

– Ваше имя? – спрашивает бариста, получив с нее оплату.

– Лорел, – отвечает таинственная брюнетка с невероятными вкусами и отходит в сторону, чтобы подождать свой заказ. Разумеется, она слышала мой смешок, но притворяется невозмутимой и, повернувшись ко мне спиной, оглядывается по сторонам. Несколько секунд спустя ей протягивают большой картонный стакан, взяв который, она направляется к столику возле панорамного окна. Тому, который выбрал бы я сам. Должно быть, ей тоже нравится наблюдать.

Заказав себе самый обычный черный кофе, я иду следом за ней. И, не слишком задумываясь о причинах моего странного порыва, сажусь напротив нее. Она с удивлением вскидывает на меня свои глазищи и, прежде чем что-то сказать, долго смотрит на меня изучающим взглядом.

– Тебе что-то нужно, Эйдан? – спрашивает она, прочитав мое имя на чашке.