Нежный Цветок

Я

ДАРА ПРЕОБРАЖЕНСКАЯ

«НЕЖНЫЙ ЦВЕТОК»

Дара Преображенская «Нежный цветок», роман, Глазов, 2015 год.

С

«Если вдруг жизнь заведёт тебя в глубокую яму судьбы, никогда не отчаивайся, а поднимись и иди дальше.

Помни, судьба в твоих руках».

(Неизвестный).

Содержание: стр.

Часть 1.

Глава 1. «Далёкий аул» ------------------------------------------------------------ 4

Глава 2 «Летающие небеса» ------------------------------------------------------ 20

Глава 3 «Святой Грешник» ------------------------------------------------------ 37

Глава 4 «Ясновидец из Медины» ----------------------------------------------- 55

Глава 5 «Окрестности Исфахана» ---------------------------------------------- 73

Глава 6 «Тернии» ------------------------------------------------------------------- 91

Часть 2.

Глава 7 «Танцовщица в чайном домике» ----------------------------------- 109

Глава 8 «Неизвестность» --------------------------------------------------------- 127

Глава 9 «Встреча» ------------------------------------------------------------------ 145

Глава 10 «Шипы любви» --------------------------------------------------------- 163

Глава 11 «Опасности» ------------------------------------------------------------- 181

Глава 12 «Испытания» ------------------------------------------------------------ 197

Глава 13 «Во имя любви» --------------------------------------------------------- 214

Глава 14 «Тень прошлого» -------------------------------------------------------- 230

Глава 15 «Гюль-че-чек» ------------------------------------------------------------ 247

Глава 16 «Воля судьбы» ------------------------------------------------------------ 264

Эпилог ----------------------------------------------------------------------------------- 278

«Глава 1

«Далёкий аул»

«Жизнь вечна,

Но мы бренны».

(Восточный мудрец)

…..Гюль-че-чек! Гюль-че-чек! Что там опять случилось?

Когда с треском разбивается очередной кувшин с пахтаньем твоя душа по привычке уходит в пятки, и ты готова спрятаться где-нибудь, как дикий сайгак, боящийся быть съеденным волчицей.

Сайгаки – пугливые животные, а я не из пугливых. Но лучше уж спрятаться где-нибудь и отсидеться в норе, чем попасться на глаза тётушке Азар. «Азар» (арзу) на нашем языке фарси означает «огонь» (желание). И действительно, тётушка Азар быстра и стремительна, как лань, и вспыльчива, как огонь.

Помню, когда она ходила по дому своей громкой походкой, мы – дети, прятались по своим углам: кто под кроватью, кто в чулан, чтобы только не попасться на глаза тётушке «Огонь». Нет, она, конечно, была доброй женщиной из старого азербайджанского рода со смуглым, видавшим палящие лучи Солнца, лицом, испещрённым мелкими морщинками и орлиным взглядом чёрных пронзительных глаз. Когда она улыбалась, в её глазах загоралось настоящее пламя.

Зато с ней никогда не было скучно, потому что она знала множество притчей, сказок, поговорок, как и бабушка Гюльзар, знавшая их ещё больше, и когда тётушка Азар или бабуля рассказывали их нам на сон грядущий, мы мирно засыпали под скучное завывание рожка, доносившегося из окон.

А какие тётушка Азар делала сладости! О, рахат-лукум был моей слабостью, и я готова была продать душу шайтану за один маленький кусочек этого лакомства. Обычно он изготавливался в огромных количествах на свадьбу или на день Пророка Мухаммеда; помню, столы чуть ли не ломились от гор рахат-лукума.

И ещё, что мне нравилось в тётушке Огонь, несмотря на её крутой нрав, это то, что она, уличив нас в детских шалостях, никогда не доносила об этом хозяйке дома бану. Если у неё было хорошее настроение, грозила нам пальцем, деланно хмурилась и говорила:

- О, Аллах, уйми Ты этих маленьких невежд! О, пророк Мухаммед, вразуми же Ты, наконец, этих детей шайтана!

«Детей шайтана» было всего трое: я, моя кузина Махса (что на языке фарси означает «луна») и мой кузен Бехруз (счастливый). Сейчас, спустя много лет их лица из памяти прошлого ясно встают передо мной: круглое, совсем, как у луны, у моей кузины с толстыми, словно чёрная тесьма, бровями, пухлым детским ротиком. Что касается Бехруза, то я помню лишь нос с горбинкой и огромные, будто плоды чернослива, глаза в густой пелене ресниц. Случалось, Бехруз начинал часто хлопать этими ресницами, и я совсем не могла понять, что у него на уме. К сожалению, а, может быть, и к счастью, эти выволочки не возымели на нас никакого эффекта. Конечно же, тётушка Азар вскоре остывала, улыбалась нам и угощала нас сладостями.

Хозяйка дома бану («госпожа») Хуршид считалась моей тётей по матери, которую я потеряла, когда мне исполнилось едва-едва пять лет. Не помню, как это случилось, но впоследствии я слышала, что она будто бы умерла от тоски по безвременно ушедшему мужу – моему отцу. После смерти отца, (кажется его звали Араш), я и мама жили в Тегеране на попечении её брата Рустама. Его я совсем совсем не помню; помню только, что у нас был большой дом с красивым садом, полным инжира и айвы.

Помню, у дядюшки Рустама была большая семья, и я часто устраивала проделки двум его дочерям Тахмине и Лалех. Они представлялись мне эдакими ябедами и нюнями, которых мне всегда хотелось хорошенько проучить.

Однажды Лалех ела халву, ни за что не желая поделиться ею со мной. Она с ядовитым выражением лица заявила, что мне не достанется ни крошки. Мне тогда так хотелось расцарапать её наглое нежное личико, потому что я любила халву, а особенно с миндалём. Она готовится по особым дням и считается редким угощением.

Но вместо того, чтобы исцарапать Лалех, я поступила иначе.

С умным выражением глаз я заявила Лалех:

- Эта чудесная халва на самом деле заговорённая. Я слышала, кто хоть немного вкусит её, тот к ночи станет уродливым. А к утру у него вырастет очень длинный нос до самой земли.

Я едва сдержала смешок, спокойно наблюдая за тем, как Лалех, словно ужаленная, отбросила на ковёр солидный кусок халвы. Лицо Ладех перекосилось от ужаса, она замахала руками.

Из её глаз брызнули слёзы, она побежала искать бану Хамиз, во всё горло крича при этом:

- Мама! Я скоро стану уродиной, и у меня вырастет длинный нос! И тогда никто никогда не возьмёт меня замуж!

О, а мне оставалось наслаждаться вкусами и ароматами халвы.

Правда, вечером мне пришлось отсиживаться одной в комнате для наказаний, потому что бану Хамиз не одобрила мою шутку.

Помню, эта комната располагалась на втором этаже дома, она была пустынна, совершенно без окон. На стене висел портрет Пророка Мухаммеда. Когда загоралась свеча, то портрет, словно, оживал, и мне становилось страшно.

Помню, однажды за очередную проделку мне пришлось отсиживаться в комнате для наказаний. Свеча высветила большие проницательные глаза Пророка. Мне вдруг стало так стыдно за свои шалости, что я упала на колени, меня затрясло от слёз. И я сказала в тот момент, обратившись к Пророку со словами:

- Простите меня, али. Я не должна была обижать своих кузин, но, поверьте, я не со зла. Обещаю, я никогда больше не стану дразнить их.

Однако спустя какое-то время все обещания вероломно нарушались мной. Просто я была необузданным и слишком живым ребёнком и ничего не могла с этим поделать. Моей бедной матери пришлось выслушать много колкостей и нравоучений от бану Хафиз. Мне казалось, что жена дяди Рустама не любила меня.

- Следует хорошенько проучить Гюль-че-чек за её проделки! – частенько ворчала бану.

Многое, впрочем, мне спускалось с рук в силу моего возраста, а также потому что служанки очень любили меня. Как могли, они защищали меня перед бану.

Как-то раз, когда я вышла в сад, чтобы вместе с остальными детьми поиграть с ними в нарды, Тахмина – старшая сестрёнка Лалех, убрала доску с фигурками у меня из-под носа. Возможно, Тахмина, как её сестра и бану, считали мою мать и меня приживалками, воспринимая ниже своего достоинства всякие отношения с нами. С полной решимостью я вылила на кузину кувшин с водой, случайно оказавшийся на крыльце.

О, что было после моей выходки! Тахмина залилась слезами и побежала жаловаться бану. Бану Хамиз в это самое время находилась в беседке с какими-то женщинами в чадрах, считавшимися её подругами. Я слышала издалека, как они что-то обсуждали, поглощая в огромных количествах шарики в глазури.

Наказание не заставило себя долго ждать. Тётя Хамиз напоминала разъярившуюся фурию, когда приближалась ко мне; казалось, из её рта вот-вот брызнет слюна, толстое лицо бану покрылось красными пятнами. Она схватила меня за запястье так сильно, что это причинило мне боль, и поволокла в дом. По дороге она кричала на меня:

- Тебе следовало бы надрать уши, мерзкая девчонка! Но я не стану опускаться до подобного. Пусть Аллах накажет тебя!

Уже в который раз тот вечер я провела в пустой комнате в компании старого портрета Пророка Мухаммеда. Мне даже казалось, что именно тогда этот портрет стал для меня настоящим другом. По крайней мере он не кричал мне, что я – негодная девчонка, не посылал меня к шайтану, не хмурился, если я начинала улыбаться, вспомнив что-нибудь приятное. Он просто молчал, воспринимая меня такой, какая я была. Изображать лик пророка является оскорблением для мусульманина. Говорили, художника-европейца за этот портрет постигла большая кара, но он стоял здесь в этой закрывавшейся на ключ комнате в назидание за «непослушание».

В тот вечер я пела песни, и мне казалось, что Пророк Мухаммед слушал меня. Я пела, чтобы только не сойти с ума от тоски, ведь я была очень живым ребёнком. Помню, как у мен ныл желудок от голода, но, оказалось, что на ужин меня совсем никто не собирался звать. Моя бедная мама уже тогда была больна, я часто в то время думала о ней, вспоминая её слишком бледное худое лицо с двумя огромными чёрными глазами, казавшимися ещё больше из-за впалых, лишённых природного румянца щёк.

Мне едва исполнилось пять лет, а в это время девочки на Востоке начинают взрослеть, и их постепенно готовят к замужеству, и я обратилась с молитвой к Аллаху, глядя на портрет Пророка, которого я уже перестала бояться. Я зашептала:

- О, Великий Аллах, помоги моей маме стать здоровой и счастливой, как раньше, и накорми меня сегодня чем-нибудь, ведь Ты всё можешь. Мне больше не к кому обратиться кроме Тебя.

Да, в тот день так получилось, что Аллах услышал меня. Я помню, как неожиданно в замке щёлкнул ключ, и со свечой в комнату вошла наша служанка Амина.

В руках на этот раз у неё был большой поднос, уставленный различными яствами. Я пишу «на этот раз», потому что обычно руки Амины были заняты вязкой.

Амина была уже немолодой полноватой женщиной со спрятанными под платком длинными седыми волосами. Ей было тогда лет шестьдесят или около того, и, возможно, в молодости она была очень красивой, потому что даже сейчас в таком возрасте красота читалась в каждой черте её лица, каждой морщинке и складке. Говорили, что когда она жила в Турции, и у неё был любимый человек, но он ушёл от неё, уехав в Америку, чтобы осваивать в той далёкой земле новый бизнес.

Не выдержав горя и позора, Амина покинула свою родину, отправившись навстречу неизвестности. С тех пор уже прошло много лет, однако в сердце несчастной Амины-апы всё ещё была жива её прежняя любовь, которую она не смогла забыть.

Я помню, что Амина была очень привязана ко мне, а также и то, что у неё были грустные глаза турецкой красавицы, в которых навечно поселилась глубокая печаль…..

Свеча подрагивала, высветив её улыбку и глаза. До сих пор помню свою детскую радость при виде всего того, что принесла мне моя верная Амина. О, чего там только не было на этом большом подносе! Плов с шафраном и индийскими специями, кусочек запечённого на вертеле мяса молодого барашка, финики, сладости из Бухары, цукаты, засахаренные плоды инжира. Мой взгляд перебегал с одного блюда на другое, и я не знала, чему первому отдать своё предпочтение.

Поднос был поставлен на пол, а я всё ещё не могла опомниться от такой неожиданности. Я принялась целовать служанку, по-детски выражая ей тем самым свою благодарность.

Я приступила к плову, уплетая его со зверским аппетитом, избегая проницательного взгляда Пророка Мухаммеда с портрета.

- Простите меня, Великий Господин, - сказала я вслух, - просто я очень голодная и очень хочу есть.

Я помню, как Амина-апа удивлённо посмотрела на меня.

- С кем ты разговариваешь, Гюль-че-чек? – спросила меня добрая женщина.

Я ничего не ответила ей, потому что мой рот был набит пловом, лишь только кивнула на портрет. Когда я смогла заговорить, я сказала:

- Это – мой друг.

Няня (я считала её своей няней) снова грустно улыбнулась и тоже посмотрела на портрет.

- Ты считаешь Его своим другом, дитя?

- Да, потому что он никогда не злится на меня и никогда не хмурится.

Помню, как няня обняла меня, также, как обнимала меня мама, и произнесла:

- Бедный мой Нежный Цветок, сколько же испытаний выпадет ещё на твою бедную головку!

Тогда я не поняла, о каких испытаниях говорила мне няня, я почему-то в силу своей неопытности и детской наивности думала тогда, будучи беззаботным слишком живым ребёнком, что тяжёлые испытания выпадают лишь тем, кто принадлежит миру взрослых, кто слишком озабочен своей жизнью и отвык от свободы, той свободы и естественности, которая присуща детям.

Няня часто называла меня Нежным Цветком, потому что так звучало бы моё имя, если его перевести с нашего на другой язык. Вообще, наши имена отличаются поэтичностью, и каждое несёт в себе какой-то смысл.

«Нежный Цветок»……. - мне нравилось моё имя, хотя я совсем не была неженкой и белоручкой. Большинство детей, выросших и воспитанных в состоятельных семьях Бухары и Самарканда, считали себя «высшими аристократами», с пренебрежением относились к нашим традициям, демонстративно причисляя себя к «английским буржуа», несмотря на то, что таковыми они не являлись.

Девушки ярко красили губы, коротко стригли волосы; мужчины одевались в смокинги и курили дорогие сигары. Не знаю, может быть, такой стиль неплох сам по себе, но я была воспитана совсем в других традициях. Смокинги представлялись мне тесными и уродливыми, а короткие волосы лишали девушек красоты и женственности.

Наш шах Мозаферетддин не одобрял подобного влияния запада на нашу культуру. Я слышала, как дядюшка Рустам рассказывал о народных волнениях и стычках в Тегеране, Исфахане и Тебризе. В этих стычках участвовали те, кто считал себя сторонниками нашей правящей династии Каджаров и сторонники Реза-шаха Пехлеви.

Я помню, дядюшка Рустам возвращался лишь на неделю или две после длительных поездок, связанных с торговлей. Он торговал персидскими коврами и пряностями, которые с небольшим караваном вёз в Китай, Тибет, Индию. Из Индии же он привозил различные мази, пузырьки с какими-то таинственными снадобьями, сулящими молодость и здоровье женщинам.

Дядя Арман, двоюродный брат дядюшки Рустама, впоследствии продавал всё это в своей маленькой аптечной лавке. Помню, его лавка с утра до позднего вечера была полна покупательницами в чадрах. В лавку даже частенько заглядывали служанки известных жён государственных чиновников из междлиса, чтобы «купить» красоту и молодость своим госпожам. Всё это, конечно же, держалось в строжайшем секрете.

Помню, как все члены семейства собирались в большой гостиной вокруг дядюшки, который рассказывал всевозможные истории о том, что он видел в чужих краях.

Лалех с Тахминой сидели на пуфиках подальше от меня, потому что я могла «дать сдачу», если бы они задумали обидеть меня.

Бану Хамиз, как всегда, щёлкала миндаль в сахарной глазури. Я очень любила это лакомство, но бану никогда не давала мне его, говоря во всеуслышание, что я – наглая дерзкая девчонка. Она также заявляла, что у нас с мамой нет ни рода, ни племени, что мы живём за её счёт, и что эта ноша для неё очень тяжела. Причём, эти слова говорились с те моменты, когда её муж, дядюшка Рустам, отсутствовал в доме в связи с торговлей.

Бедный дядюшка, его так долго дурачили, что он до сих пор был уверен в том, что его семья приняла ради Аллаха и Пророка Его Мухаммеда бедных родственников.

Согласно Корану, если ты богат, ты должен быть милосердным к ближнему. Бану утверждала, что почитала Коран…..

Я помню, с каким интересом мы слушали дядюшку, со временем меня начинало клонить в сон, и в конце концов я засыпала на плече у няни.

Помню, мне снились белые, как пух облака, которыми я была окружена. Затем облака рассеивались, и я видела совершенно незнакомого мне юношу, который был слишком необычным. У него была светлая кожа, светлые волосы и голубые глаза.

Я помню, когда я терялась в середине моего сна, с моих губ вырывался один и тот же вопрос:

- Кто ты?

Но как только я задавала необычному юноше этот вопрос, пространство вокруг меня вновь начинало заполняться белыми пушистыми облаками, которые становились всё гуще и гуще.

В последний момент, перед тем, как скрыться за пеленой облаков, юноша протягивал мне что-то. Это был белый нежный цветок, который я держала в своей ладони. Затем юноша действительно исчезал, а вместо него я видела сияющее солнце. Однажды, проснувшись, я увидела в своих руках белый цветок. Он был настолько реален, что я не могла поверить, поэтому позвала няню.

Няня, как и всегда, в то утро принесла мне стакан молока, так как нашим детям дают молоко по утрам и на ночь. Она присела ко мне на кровать и протянула мне молоко.

- Возьми, Нежный Цветочек, выпей, - сказала Амина, - тебе нужно спускаться к завтраку, иначе бану будет опять недовольна тобой.

Я помню, как в полузабытье пробормотала:

- «Нежный Цветочек», - протёрла глаза, словно желая избавиться от наваждения, и ещё раз посмотрела на свои руки.

Белый цветок из моего сна исчез. Няня, конечно же, удивилась. Она видела, что со мной происходит что-то неладное, необычное, поэтому мне пришлось рассказать ей свой сон.

Она улыбнулась, поцеловала меня в лоб; на этот раз в её улыбке не было ни тени грусти.

- Нежный Цветочек, - сказала Амина, - в твоём сне к тебе приходил сам архангел Джабраил и принёс радостную весть.

- Весть? – спросила я.

- Он дал тебе понять, что несмотря на испытания, через которые ты пройдёшь, всё в твоей жизни будет хорошо. И ты встретишь Большую Любовь.

В тот день мне понравились слова няни за исключением «испытаний». Слова «Большая Любовь» оставались для меня долгое время загадкой, я воспринимала их, как Огромную Радость, которая непременно должна была случиться.

О, Аллах, если бы я знала тогда, насколько мудрым окажется «вердикт няни» и насколько точным будет её «пророчество»!

Помню полный скорби дом в тот день, когда умерла мама. Это случилось вскоре после празднования хаджа, а в последнее время она была очень беспокойна, потому что перед смертью хотела посетить почтенного Юсуфа, который только что вернулся из Мекки. Наверное, мама хотела поговорить с ним о вечности, о тех райских садах, куда согласно Корану улетают праведники после своей смерти.

Сейчас, спустя годы, я могу точно сказать, она чувствовала приближение смерти. Она часто призывала меня к себе, когда дом погружался в сон, и мы сидели с ней часами, взявшись за руки. Я помню, в те долгие часы её глаза были всегда полны слёз, и мне казалось, ей так и не удалось выплакать их до конца.

Я помню, в такие часы возле светильника сидела Арзу и читала строки из Корана, мама приглашала её специально, чтобы насладиться звуками Священного Писания.

Арзу считалась лучшей чтицей Корана во всём Тегеране. Говорили, что сам шах Мозаферетддин частенько приглашал её в свой дворец на религиозные праздники в женскую половину своей резиденции.

Арзу была старой почтенной женщиной с длинными прядями абсолютно седых, как горный снег, волос и уставшими воспалёнными от долгого чтения глазами. Я побаивалась её из-за высокомерия, а в тусклом свете ночника в форме тюльпана она вообще казалась мне каким-то мифическим существом из сказок Шахерезады.

Я любила эти сказки, любила, когда няня читала их вслух на сон грядущий, а когда я, наконец, засыпала под её монотонный тихий голос, то герои арабских сказок приходили в мои детские сны. А самой любимой моей сказкой была «Алладдин и волшебная лампа». Мне хотелось тогда, чтобы все джины мира возникли передо мной и исполнили бы самое моё заветное желание – подарили моей маме здоровье и жизнь.

Но джины были глухи к моим детским мольбам, наверное, им совсем было не до меня, ведь на земле у людей столько желаний, и всё нужно исполнить…..

….Мама умерла вскоре после празднования Хаджа, но перед этим она вновь призвала меня к себе, чтобы дать последнее напутствие.

Помню, в тот день у неё были ясные глаза, казавшиеся чернее ночи, она даже помолодела, и её бледная обычно кожа, казалось, изнутри сияла румянцем. Она была, как никогда, спокойна, взяла мою ладонь в свою и сказала:

- Гюль-че-чек, мой Нежный Цветочек, кажется, смерть настигла меня, и мне скоро суждено отправиться очень очень далеко. Разве сможет кто-нибудь любить мою Гюль-че-чек и заботиться о ней?

Мне так хотелось закричать тогда:

- Мамочка, не говори так!

Но я лишь закрыла глаза, полные слёз, и в тот момент ощутила в своей ладони что-то холодное. Я открыла глаза и посмотрела на ладонь. Это был роскошный перстень с очень красивым драгоценным камнем нежно-голубого цвета, который мама сняла со своего пальца и переложила в мою ладонь. Я часто видела на ней тот самый перстень, считающийся семейной реликвией, потому что он передавался из поколения в поколение от матери к дочери.

Мама надевала перстень по религиозным праздникам, но в последнее время она практически не расставалась с ним, будто перстень обладал некоей магической силой.

- Возьми, Гюль-че-чек, - голос мамы с каждым разом всё слабел и слабел, он напоминал мне дуновение лёгкого ветерка, такого лёгкого, что мой слух едва улавливал его.

- Что это? – спросила я, внимательно разглядывая чудесный перстень. На какой-то миг, пусть даже достаточно короткий, мне показалось, что от него исходило какое-то сияние.

- Мой дар тебе, Гюль-че-чек. Этот голубой алмаз принесёт тебе счастье, храни его. До тех пор, пока алмаз будет с тобой, будет с тобой моя помощь и защита.

Я ещё раз посмотрела на камень, словно оживший прямо на моих глазах, ибо внутри его граней возник загадочный неведомый свет: радостный и спокойный.

Я помню, в тот момент на моём сердце стало как-то спокойно, несмотря на то, что рядом со мной умирала моя мама. Впоследствии я спрятала алмазный перстень в свою шкатулку, чтобы никто не посягнул на моё сокровище.

Мне запомнились последние слова мамы, обращённые ко мне:

- Доченька, пронеси в своём сердце любовь через всю свою жизнь. Если ты встретишь своего избранника, голубой алмаз защитит ваши чувства, и ты сама увидишь, как изменится его сияние. Это – язык чувств, который тебе ещё предстоит познать в своей жизни.

Тогда я не поняла, какой смысл вложила в эти слова мама, тогда мои мысли были полны глубокой скорби. А я целый день молилась, обращаясь к Всевышнему, чтобы Он спас маму. Но она всё равно умерла…..

После похорон дядюшка уехал в Тебриз, а ещё через какое-то время няня помогла мне собрать мои пожитки, потому что мы отправлялись в сердце Ирана в небольшой горный аул под названием «Исхан», что значит «земля ислама», где жила тётя Хуршид.

….Наш род считался одной ветвью старинных азербайджанских семейств, строго чтивших свои традиции. По нашим традициям закон гостеприимства считается незыблемым, поэтому он безприкословно соблюдается в любой хоть ближней, хоть дальней части нашей земли. Согласно этому закону любой гость, а особенно если он – дальний или ближний родственник, почитается. Ему оказывают всяческое уважение независимо от того, враждуют два рода между собой и ли нет. Гость – это святое, и никому никогда не придёт в голову оказать гостью недолжный приём, так как подобное поведение было чревато всеобщим презрением со стороны жителей всей округи и даже соседей. А затем спустя годы люди будут из уст в уста рассказывать друг другу, каким ты оказался негодным хозяином.