Нежный цветок

Кто ты, дитя? - спросила она, когда смогла говорить.

Вообще-то меня зовут Гюль-че-чек. Но родные и близкие называют Нежным Цветком. Наверное, моё имя совсем не соответствует моему характеру.

Ты приехала сюда одна?

Нет, меня привёз Мехран-абу.

А где же твои родители? - спросила Паниз-джан.

Я пожала плечами:

У меня их нет.

Нет?

Мама умерла три года назад.

А отец?

Я вздохнула, не хотелось вдаваться в эти воспоминания.

Папу я совсем не помню. Мама, наверное, умерла от тоски по нему. И ещё из-за того, что у неё было очень слабое здоровье.

А значит тебя воспитывали другие люди?

Да, - согласилась я, - В последние годы я жила в доме дядюшки Махсуда-джан и бану Хуршид.

Да воздаст им Аллах за их доброту, - произнесла Паниз-джан, коснувшись своих бирюзовых чёток.

Я привезла Вам рекомендательные письма, госпожа.

Г-жа Паниз быстро пробежала глазами протянутые мною письма.

Ну а почему же они не сопровождают тебя, дитя?

Дядюшка Махсуд сразу же после празднования Навруза уехал по торговым делам в Исфахан. А бану-джан — на похороны своей дальней родственницы.

Я вспомнила череду последних событий.

А сколько же тебе лет, дитя?

Восемь будет.

Г-жа джан только руками развела:

О, Аллах! Разве можно отпускать одну в неизвестный большой город такую крошку, как ты? В большом городе столько неожиданностей и опасностей для девочки.

Я не нашлась, что ответить, но была нисколько не напугана путешествием, наоборот даже получила новые впечатления от столь непродолжительной дороги. Да и потом, что я могла сказать? Мои слова могли расценить, как проявление невоспитанности. Тем временем г-жа джан взяла со стола колокольчик, который я сначала не заметила, и позвонила в него.

Через какое-то время в кабинет директрисы вошла очень худая женщина в длинном чаршафе и длинном тёмно-синем платье. Мне сразу бросилась в глаза её бледность. Очевидно, она была чем-то очень серьёзно больна. Войдя в кабинет директрисы, женщина поклонилась.

Атефех, отведи это дитя в новую комнату и распорядись, чтобы её покормили на кухне. Она с дороги и, наверное, успела проголодаться.

Разумеется, г-жа джан, - ответила женщина и кивком головы подозвала меня к себе.

Я поблагодарила г-жу директрису и пошла за ней следом по длинным тёмным коридорам.

….В комнате, где мне суждено было провести довольно продолжительное время, было пусто. Видимо, в данное время девочки были на занятиях. Атефех-апа поставила на пол возле моей кровати мой узелок и обратилась ко мне:

Устраивайся. Я подожду в коридоре. Когда ты выйдешь, я отведу тебя на кухню.

Атефех-апа вышла за дверь, а я осмотрелась. Комната была небольшой, хотя очень вместительной. Тюлевые занавески на шторах дрожали от порывов ветра. На подоконнике стоял горшок с уже расцветшими фиалками. Комната была рассчитана на трёх девочек. Моя кровать с тумбочкой располагалась прямо у окна. Деревянные полы были частично истёрты, потому что краска слетела, оставив грубые пятна. В комнате пахло вербеной и фиалками. В углу стоял стол с керосиновой лампой. Я удивилась, потому что в исламских медресе ученики сидели на полу, а вместо тетрадей выделялись специальные дощечки с мелками. При изучении арабского алфавита полагалось чертить мелками ту или иную букву и повторять её произношение за учителем. Возможно, это медресе было с европейским уклоном. Обычно такое не приветствовалось, хотя в последние годы шах пошёл навстречу междлису, указами разрешив в женских мусульманских медресе изучать языки, математику, европейскую культуру.

Всем было известно, что Мозафереддин не одобрял подобные нововведения. Однако они были необходимы с учётом новых веяний времени.

Я услышала за дверью кашель Атефех-апы. Мне пришлось наспех запихать свои вещи в тумбочку и выскользнуть за дверь, где меня ждала добрая женщина. Она взяла меня за руку и пове6ла в столовую.

Меня усадили за очень длинный стол, ко мне подошла толстая женщина-татарка с горячей миской, от которой ещё шёл пар. Это был плов, настоящий плов с пряностями и барбарисом, как я и любила. Миска была поставлена прямо передо мной. Я хотела начать есть, как принято у мусульман,плов руками, но толстая татарка в тюбетейке сделала мне знак. Затем она куда-то ушла и вскоре вернулась с ложкой, протянула её мне.

- Ешь, - сказала татарка на ломанном фарси, но несмотря на это я поняла её.

Нет, конечно же, у нас в Исхане плов бывает намного вкуснее. А разве может быть по другому, когда его приготовлением руководит сама Фирузэ-джан? У неё старые морщинистые руки и, кажется, я запомню вскоре каждую жилку на этих нежных заботливых руках. Они так ловко берут огромную плошку и мешают варево, что, кажется, оно само готово подчиниться её приказам.

У Фирузэ-джан толстые, как две верёвки, брови, сходящиеся к переносице, что считается признаком женской красоты. Я сама видела, как девушки подводили тушью брови, если этой самой заветной дорожки к переносице не было и вообще не суждено никогда быть.

Но в тот день я была сама так сильно голодна, что с удовольствием съела этот плов, вовсе не казавшийся мне верхом кулинарного мастерства. Здесь отсутствовал барбарис или его было настолько мало, что совсем не ощущался его аромат.

«Без барбариса плов — не плов», - любила говаривать Фируза-апа.

Вкусно? - спросила повариха-татарка, когда я уже почти закончила.

Угу.

А разве могла я сказать ей, что плов должен быть не таким? Портить отношения с этой милой женщиной совсем не хотелось, тем более, с окружающей обстановкой я ещё не успела, как следует, освоиться. Вскоре татарка унесла пустую миску и поставила передо мной стакан с киселём.

- Подкрепись ещё, до обеда не скоро, - сказала она.

Я спросила её имя. Повариха улыбнулась и ответила:

- Называй меня Ясмина-ханым.

- Ясмина-ханым, а можно я иногда буду приходить сюда, чтобы помочь Вам? - спросила я.

Казалось, мой вопрос застиг добрую женщину врасплох. Так обычно бывает, когда ты неожиданно без всяких причин просто так предлагаешь свою помощь. Люди не склонны получать её просто так, у них чаще всего возникает подозрение в искренности предложения. Однако Аллах завещал нам помогать друг другу.

- Хорошо, приходи. Я буду тогда давать тебе свежего парного молока.

…....Моими соседками по комнате оказались две девочки-мусульманки. Одну из них звали Зухра. Мне показалось, что она была очень болезненной на вид. Она постоянно молчала и, в основном, сидела, уткнувшись в Коран. Говорили, она стала такой после смерти от чахотки своей старшей сестры.

- Моя мама тоже умерла несколько лет назад, - сказала я, но, кажется, на Зухру мои слова не произвели абсолютно никакого впечатления.

Вторую девочку звали Ильхам, и она мне показалась более живой и адекватной. Тем более, мне очень понравилась её не напускная весёлость, что очень импонировало мне.

Как и у всех мусульманских девочек на голове Ильхам было множество косичек, и они показались мне тогда такими забавными. Мы сразу нашли общий язык и уже через три минуты нашего знакомства вовсю хохотали. Ильхам со всей живостью изображала старика сторожа Аббаса, чьё имя совсем не соответствовало его доброй натуре; повариху Ясмину, которая постоянно кивала, будто соглашалась со всем Она передразнивала каких-то учительниц и девочек, проходивших обучение в медресе Паниз-джан, которых я не знала, но несмотря на это я охотно смеялась от всей души.

- А учитель словесности Али-джан! - хохотала Ильхам, - Видела бы ты его и особенно его походку и то, как он опирается на свою допотопную трость.

Ильхам не замедлила изобразить, а я представила себе седовласого старца с кривыми маленькими ножками, нёсшими его грузное тело с огромной чалмой на голове.

Родители и семья Ильхам жили в Тебризе — довольно старинном городе. Отец Ильхам занимался продажей специй, которых в её доме было целое изобилие. О, она знала столько легенд про эти специи! Впервые я узнала от своей новой подруги по медресе о существовании таких специй, как асафетиды, шафрана, карри. Хотя я знала, что бану часто распоряжалась подавать плов к обеду именно с шафраном. Я знала, он специально привозился из Индии и был очень дорогим. От шафрана цвет плова приобретал приятный желтоватый оттенок и специфический аромат. Я также узнала, что большинство специй и пряностей изготовляется в далёкой сказочной Индии.

Закрыв глаза, я представляла себе красивые поля, полные цветов, которых я никогда в своей жизни не видела. Я с упоением слушала рассказы Ильхам об этой удивительной стране. О, как мне хотелось попасть туда хотя бы на одно мгновенье!

Зухра искоса поглядывала на нас, наверное, она осуждала наш смех и беззаботное веселье, потому что ей столько лет кряду твердили о том, что мусульманская девочка не должна быть такой легкомысленной, как мы.

Мы не обращали на неё внимания. Вдруг Ильхам поманила меня пальцем. Я вопросительно посмотрела на подругу:

- Ты хочешь мне что-то сказать?

- Да, - закивала Ильхам, - у меня есть один секрет, о котором я никому ещё не рассказывала.

- Секрет?

Она потянула меня за руку к двери.

- Идём в коридор.

Больше не говоря ни слова, я последовала за Ильхам. Слава Аллаху, в коридоре медресе в этот момент никого не было, лишь издалека доносились чьи-то голоса. Мы встали у окна.

- Знаешь, куда я сегодня иду? – заговорщически спросила Ильхам.

Я мотнула головой.

- Нет, не знаю.

Интрига была такой сильной, что я в нетерпении задёргала Ильхам за руку.

- Тут неподалёку есть старый запущенный дом, где давно уже никто не живёт.

- А раньше там кто жил? – спросила я.

Ильхам пожала плечами.

- Не знаю. Говорят, раньше там жил почтенный Абул-фази-джан с семьёй. Он был учёным человеком и проповедовал Коран.

- А где же теперь хозяева?

- Я слышала, что жена почтенного Абул-фази много лет назад отправилась в рай. А сам хозяин ушёл путешествовать по восточным землям.

Почему-то мысленно я представила себе глубокого старца с посохом и котомкой за плечами, идущего на поклонение в священную Мекку.

- И что же такого особенного есть в том доме? – спросила я.

- Он находится на старом пустыре, и его называют «Летающими Небесами».

- «Летающие Небеса».

Завораживающее название старого дома ещё сильнее заинтриговало меня.

- А почему они «летающие»? – спросила я.

- Когда-то почтенный Абул-фази много молился и принимал у себя святых проповедников. Сама удача, казалось, поселилась в этом пустынном доме.

- Почему ты так говоришь, Ильхам?

- Потому что я слышала, туда приходят больные и затем они исцеляются, в то время, как от них давно отказались все лекари. А ещё всё, что ты пожелаешь, находясь внутри старого дома, впоследствии обязательно сбудется.

- То есть, ты хочешь сказать, что «Летающие Небеса» исполняют все желания обычных людей?

Ильхам кивнула:

- Да, именно это я и хочу сказать. Так ты пойдёшь со мной туда сегодня?

- Конечно пойду.

Вопрос о том, что за такое мы можем быть наказаны, вовсе не волновал ни меня, ни Ильхам.

И потом, что особенного произойдёт, если мы сходим на старый пустырь?

- После ужина, - сказала Ильхам.

Сам ужин перестал интересовать меня, так хотелось непременно побывать в этом загадочном доме благочестивого Абул-фази. Помню, я с большим нетерпением дождалась вечера, когда закат ярким отблеском кратковременно осветил землю.

Тем более в тот день мне дали отдохнуть, г-жа Ахмет-шах — строгая учительница с очень бледной кожей и пылающими огнями глаз водила меня по всему медресе, знакомя с расположением учебных классов, другими преподавателями. Мне даже было позволено поприсутствовать на уроке арабского языка. Девочки повторяли хором произношение тех или иных букв за учителем и тут же писали их мелками на дощечках, повторяя за написанием преподавателя. Но я не проявила ни малейшего интереса к уроку, воображая себе дом «Летающие Небеса». Бедным учителям приходилось периодически дёргать меня за рукав моего платья, чтобы я отвлеклась и внимательно слушала их. Обстановка медресе мелькала передо мной подобно калейдоскопу.

Ильхам дала мне несколько леденцов с корицей, которые имели форму разноцветных бусин. В моей ладони оказалось пять бусин — жёлтая, оранжевая, две красных и синяя. Я вопросительно взглянула на свою новую подругу.

Тебе нужно немного подкрепиться, - объяснила Ильхам.

А ты?

Я уже.

Постепенно одну за другой я дососала каждый леденец. Их вкус, как мне показалось, ничем необычным не отличался.

Всё это время Ильхам терпеливо ждала меня. Когда я, наконец, закончила с последним своим леденцом, Ильхам сказала:

Теперь нужно дождаться, когда уснёт Зухра. Ты последи за ней, а я пойду к центральным воротам.

Но они ведь скоро закроются, - засомневалась было я, однако Ильхам успокоила меня:

Не волнуйся, если пройти немного вдоль забора и держаться всё время прямо, то в заборе можно обнаружить небольшую брешь. Её пока ещё не заделали, и это нам как раз на руку. Я прослежу, чтобы старый сторож и учительницы ушли в свои корпуса.

Разве сторож не спит прямо на своём посту? - спросила я.

Ильхам только улыбнулась, и в темноте я смогла разглядеть её стройный белый ряд зубов.

- Бабак-джан уходит к себе в каморку и спит, как убитый, всю ночь.

Я представила себе старика-сторожа, хотя видела его всего один раз, от него сильно пахло кофе с миндалём. Старик носил очень яркую тюбетейку с какими-то причудливыми узорами.

….Зухра долго ворочалась с одного бока на другой, иногда в полудрёме она шептала слова молитвы, призывала Всемогущего Аллаха, однако, в конце концов, сон нагрянул на её беспокойную голову. В мою задачу входило: во-первых, убедиться, что Зухра уснула; во-вторых, я должна была припасти кусок мяса из кухни, чтобы дать его сторожевому псу.

Надо сказать, со своей задачей я справилась блестяще. Ровно в полночь, когда вокруг было достаточно темно, и на небе замерцали звёзды, совсем как в «Тысяча и одной ночи», я вышла из корпуса, чтобы в условленном месте дождаться Ильхам.

Было прохладно, и если бы я не одела шерстяную кофту, то замёрзла бы. Мне уже начало казаться, что всё, что со мной происходит, я вижу в своём каком-то причудливом сне, как увидела в темноте приближающуюся ко мне хрупкую фигурку Ильхам. Она замахала мне рукой, что означало то, что я должна была подойти к ней.

Ильхам, я здесь, - прошептала я, тоже замахав подруге в ответ.

Подруга подмигнула мне, в темноте я снова увидела её белозубую улыбку.

Ты не передумала?

Конечно же, нет.

А мясо приготовила?

Как ты и просила.

Тогда идём.

Она потащила меня к одиноко стоявшей возле забора будке. Услышав наши шаги, к нам выбежала огромная овчарка, привязанная цепью к будке. Собак я, вообще-то, не боюсь, тем более, похоже, этот пёс был не из злых Он, завидев нас, завилял хвостом, будто, приветствуя нас.

Арман, Арман, иди сюда, - произнесла Ильхам, подзывая к себе пса и протягивая ему солидный кусок баранины, который в тот день мне удалось выпросить у поварихи Ясмин.

Я видела, с какой любовью Ильхам буквально расцеловала собаку.

Не бойся, Гюль-че-чек, - обратилась она ко мне, - Арман, мой старый друг, и он может хранить чужие тайны и быть верным, как ни одно человеческое существо.

Арман начал уплетать мясо, а я осмелилась погладить жёсткую шерсть моего нового друга, к которому уже успела проникнуться симпатией. Сама не знаю, но почему-то в тот вечер в моей душе с каждым разом возрастал страх, страх перед чем-то неизвестным, загадочным, с чем мне предстояло столкнуться. Но я стеснялась этого, стеснялась признаться даже самой себе.

Глава 3

«Святой грешник»

«Если есть у тебя

На земле закуток,

в это подлое время хоть хлеба кусок,

если ты никому не слуга, не хозяин,

значит, ты очень светел и духом высок».

(Омар Хайам, персидский поэт)

….Внутри дома под названием «Летающие небеса» было действительно темно. Мы шли по старому заброшенному дому, озираясь по сторонам, изредка натыкаясь на предметы, мебель, старые комоды. Похоже, дом был оставлен таким, каким он был тогда много лет назад.

Здесь темно и как-то жутковато, - прошептала я, обратившись к Ильхам.

Раньше я всегда считала себя очень смелой, решительной, не пасовала перед жизненными трудностями, но, оказавшись в этом мрачном доме, я впервые ощутила неподдельный страх.

Я зажгу свечу, - ответила Ильхам.

Свечу? У тебя есть свеча? - спросила я.

Она кивнула.

Я забыла остатки парафиновой свечи, кажется, вон в том комоде.

Ильхам тихонечко подошла к одному из комодов, цвет которого уже совершенно невозможно было определить, потому что краска давно стёрлась, и сейчас на его поверхности проступили какие-то уродливые пятна. Ильхам открыла с трудом самый верхний ящик, точнее, она со скрипом выдвинула его вперёд. На дне совершенно пустого ящика были действительно остатки свечи. Тут же лежали спички.

В темноте чиркнула одна из них, и вскоре всё вокруг осветилось тусклым светом. При этом вся окружающая обстановка стала восприниматься мной совершенно иначе — мне показалось, что предметы ожили, испустив в пространство свои собственные флюиды. Я обратила внимание на фотографию, уже истёршуюся временем, стоявшую на том самом «бесцветном комоде».

Я приблизилась к фото со свечой, чтобы лучше её разглядеть. На фотографии, судя по всему, был запечатлён сам хозяин дома с женой. Даже в тусклом свете свечи я обратила внимание на красоту женщины, которую можно было охарактеризовать как «необыкновенная». В западном мире женщина с таким лицом могла бы стать настоящей актрисой.

Огромные миндалевидные глаза смотрели по ту сторону фотографии, будто проникали насквозь в твой внутренний мир. У неё были чувственные губы, очень красивой формы нос, длинные чёрные волосы были распущены и струились вдоль плеч и стана. Неудивительно, ради такой женщины можно было потерять голову. Сам хозяин заброшенного дома на пустыре Тегерана показался мне человеком серьёзным и проницательным, судя по взгляду. На пожелтевшей от времени фотографии он был ещё довольно молод. На голове возвышалась чалма с каким-то драгоценным камнем. Присмотревшись повнимательней, я вздрогнула и отпрянула от портрета. Мне показалось....О, Аллах! Этого не может быть! Никак не может быть! Это был тот самый голубой алмаз, который несколько лет назад мне подарила мама!

Что с тобой, Гюль-че-чек! - удивилась Ильхам, наблюдая за моей реакцией.

Мне пришлось быстро привести себя в чувство, потому что тайну голубого алмаза никто не должен знать. Я всё ещё не могла поверить в то, что увиденное мной не являлось ошибкой. Я взяла фотографию вместе с рамой, сунула её в свой заплечный мешок, в котором лежала захваченная наспех в кухне еда: лепёшки, кусочки брынзы, лаваш с кинзой.

Ты хочешь взять с собой портрет хозяина дома? - спросила Ильхам.

Я кивнула.

Но зачем он тебе нужен, Гюль-че-чек?

Я пожала плечами.

Не знаю, просто возьму с собой.

И тебе не страшно?

Страшно? - удивилась я, - почему же мне должно быть страшно, Ильхам?

С этим домом, кроме того, что я тебе говорила, связана какая-то тайна. Говорили, его хозяин был очень богат, но сердце его было полностью разбито, когда его жена — одна из самых прекрасных женщин Тегерана, умерла.

Ильхам внимательно посмотрела на меня:

Гюль-че-чек, мне кажется, когда ты вырастешь и станешь взрослой, ты будешь так же красива, как загадочная хозяйка дома.

Я хочу есть, - сказала я.

Тогда достань из мешка лаваш, он ещё свежий, - предложила Ильхам.

Я пошарила в мешке, слегка погладила ладонью старенькое фото в рамке, сама удивляясь тому, как это за такое короткое время, оно успело стать частью меня самой. И всё же оно стало.

Лаваш действительно оказался свежим, он ещё не успел потерять тепло печи Ясмин и душевность её искусных рук. Я протянула второй большой кусок лаваша Ильхам.

Держи.

Подруга поставила свечу на комод, и я смогла увидеть её весёлое довольное лицо.

Спасибо.

Доев «ужин», Ильхам посмотрела на меня.

А теперь мы по очереди войдём вон в ту комнату и загадаем своё заветное желание.

Палец Ильхам был направлен в сторону закрытой двери, которая даже при столь скудном освещении была ярко-фиолетовой, и мне даже на миг показалось, что оттуда, от самой двери исходило свечение. Оно было тёплым, словно, от маленького солнышка.

Что это за комната? - спросила я.

Говорят, когда-то хозяин дома беседовал в ней с дервишами и имамами. А также вечерами он молился, призывая добрых джиннов, которые могли бы помочь.

Помочь?

Ну, да. Ведь его жена, Афсана-джан, к тому времени была очень больна.

Так жену хозяина звали Афсаной? - спросила я, - А чем она была больна?

Ильхам пожала плечами.

Не знаю. И всё это лишь по слухам.

А как звали хозяина дома?

Спроси чего-нибудь полегче, Гюль-че-чек.

Ладно, я не стану задавать тебе глупых вопросов, только первой в ту комнату войдёшь ты, - сказала я, не заметив того, что Ильхам улыбнулась.

Ты боишься, Гюль-че-чек, Нежный Цветок?

Я передёрнула плечами. Мне никогда не нравилось, что меня уличали в собственной трусости вовсе не по причине тщеславия. Просто мне всегда хотелось быть и производить впечатление эдакой смелой тигрицы, которой море по колено и горы по плечу. Терпеть не люблю нытиков и тех, кто хочет состроить из себя неженку и белоручку вроде Махсы и других подобных ей девочек из аула.

Вовсе я не боюсь, - соврала я, совершенно не краснея при этом, хотя у самой зубы стучали, и тело дрожало, словно, осиновый лист. Почему-то именно в тот момент мне вспомнились слова тётушки Арзу. Из её неугомонных уст часто вылетали поговорки.

«Чем страшнее обезьяна, тем больше она танцует», - говорила Арзу-апа.

Дверь фиолетовой комнаты скрипнула, и я поняла, что Ильхам вошла внутрь неё.

Мне почему-то стало ещё страшнее находиться наедине с темнотой. Свеча уже догорала, поэтому та комната, где я находилась, превратилась в полумрак. Я пошарила в ящике комода, чтобы нащупать ещё несколько остатков свечей, но ничего не нашла. Возможно, к моему сожалению это были совсем не те ящики. Становилось холодно, и я уже начала стучать зубами. А затем я почувствовала лёгкое прикосновение к своему плечу. Вернулась Ильхам.

Теперь твоя очередь, - сказала она, - Ты не забыла взять с собой несколько монет, о которых я тебе говорила?

Я вспомнила о том, что Ильхам советовала взять с собой в дом монеты. «Для чего они нужны?» - удивилась я. «Это — дар дому, - ты загадаешь своё заветное желание и оставишь монеты. Так принято», - ответила Ильхам тогда.

Не забыла, - сказала я, достав из кармана несколько монет.

Я толкнула фиолетовую дверь, перед этим прочитав молитву. Жаль, что у меня не было с собой чёток....

Мне пришлось, наконец, открыть глаза, потому что я вошла в «заветную комнату» с закрытыми глазами. Мне было страшно, однако я заставила себя оглядеться.

Как ни странно, в комнате не было ничего кроме фиолетовых стен, пола и потолка. В центре находилось нечто вроде жертвенника в виде кувшина. Кувшин по своей форме напоминал лилию с раскрывшимися лепестками. В самой её сердцевине едва тлел слабый огонь.

Когда я подошла к кувшину, то не смогла понять, как вообще внутри него мог гореть огонь. Возможно, кто-то регулярно приходил в дом и подливал масло. Но к моему удивлению огонёк был тоже фиолетового цвета, как и весь интерьер.

Совсем не заметив этого, я впала в забытьё, будто, провалилась в сон. Очнуться меня заставил чей-то голос, точнее, он исходил как бы изнутри меня самой.

Ты пришла сюда, чтобы загадать своё самое заветное желание?

Я огляделась по сторонам, чтобы увидеть своего собеседника, но его нигде не было.

Да, - ответила я, почувствовав, что «голос» ждал моего ответа.

Кто Вы? - спросила я, однако Голос промолчал, видимо, предпочитая оставаться загадкой.

Загадывай.

Я вздохнула, набрав полную грудную клетку воздуха.

Я....я хочу встретить свою любовь, - прошептала я, прислушалась к фиолетовой темноте. Мне показалось, что она стала гуще.

А затем я увидела, как голубыми раскатами заиграл алмаз, подаренный мамой. От такого яркого света я даже зажмурилась. Я была удивлена, откуда в фиолетовой комнате появился мой голубой алмаз. А может этому камню отныне суждено преследовать меня повсюду?

Я очнулась от того, что чьи-то руки энергично трясли меня за плечи. Я открыла глаза.

Гюль-че-чек! Проснись! Очнись же, Гюль-че-чек! - чуть ли не кричала Ильхам.