- -
- 100%
- +
— Кольцо предка носи и дальше, — сказал он неожиданно. — Может, оно и мёртвый кусок металла, как говорят все, но твой дед считал иначе. И потом… это единственное, что я могу оставить тебе, кроме имени, которое скоро будет никому не нужно.
Он вышел, не оборачиваясь, и Йе Хань слышал, как тяжёлые шаги отца затихают в коридоре — медленные, будто каждый шаг стоил ему сил.
* * *
Рассвет над поместьем Йе выдался серым, без единого луча солнца — низкие облака цепляли за черепицу дальних крыш, и воздух был сырым, пахнущим дождём, который так и не собрался пойти. Йе Хань стоял у заднего выхода из усадьбы с холщовой котомкой на плече — сухие лепёшки, немного солёного мяса, фляга с водой, старый плащ. Никаких провожающих. Так было условлено, так было проще для всех.
Он уже перешагнул порог калитки, когда услышал сзади знакомое покашливание.
— Молодой господин, — Лао Гэн, старый слуга, что служил семье Йе Тана ещё до рождения Йе Ханя, стоял у стены, кутаясь в потрёпанную куртку, будто просто вышел подышать воздухом в такой ранний час. Но в руках он держал небольшой свёрток. — Не думал же вы уйти без прощания со стариком?
— Лао Гэн. — Йе Хань невольно улыбнулся, впервые за три дня. — Тебе бы лучше не показываться со мной сейчас. Люди говорят разное.
— Люди всегда говорят разное, — фыркнул старик, подходя ближе неспешной, чуть кривой походкой — годы работы в поле и на конюшне давно взяли своё с его коленей. — Я нянчил вас, когда вы ещё ходить не умели, молодой господин, и слушать сплетни клановой челяди меня как-то поздновато учить. Вот, держите.
Он всучил Йе Ханю свёрток — внутри оказалась пара тёплых носков, немного сушёных трав от простуды и небольшой моток крепкой веревки.
— Горы холодные даже летом, а раны сами себя не перевяжут, — проговорил Лао Гэн, отводя взгляд, будто стеснялся собственной заботы. — И верёвка в руинах пригодится — кто знает, какие там обвалы после стольких лет.
— Спасибо, — тихо сказал Йе Хань, пряча свёрток в котомку.
Старик помолчал, глядя на серое небо, потом заговорил снова, медленнее, тщательнее подбирая слова, как человек, готовивший эту речь заранее:
— Молодой господин, я много лет прожил на этом свете и видел разных людей клана — сильных и слабых, талантливых и бесталанных, добрых и злых. Я скажу вам то, что не скажет старейшина, потому что он слишком боится за вас, чтобы говорить прямо. Слушайте.
Он взял руку Йе Ханя — узловатыми, шершавыми от работы пальцами — и на мгновение задержал взгляд на чёрном кольце.
— Ваш прадед, тот, о котором в клане молчат, ушёл в те горы не потому, что был слаб. Мой собственный отец служил при нём, ещё мальчишкой, и рассказывал мне — так, тихо, по вечерам, когда никто не слышал, — что этот человек был сильнее половины старейшин клана в своё время, но не поладил с ними и предпочёл уйти сам, чем гнуться. Не знаю, правда это или стариковская байка. Но я скажу вам вот что: клан не любит тех, кто не помещается в его коробку, молодой господин. А вы, кажется мне, из тех, кто в коробку так и не влезет — какая бы у вас ни была ци, есть у вас или нет. Так что не спешите хоронить себя раньше времени. Гора, куда вас отправляют, — не могила. Может, для кого-то она станет началом.
Йе Хань не нашёл, что ответить сразу — горло сжало неожиданно сильно, сильнее, чем на самом экзамене, сильнее, чем в момент, когда горел свиток помолвки.
— Я вернусь, — сказал он наконец. — Не таким, каким ушёл.
— Знаю, — Лао Гэн отступил на шаг, кивнув, будто это было решено давным-давно. — Идите, молодой господин. И берегите себя — старику будет не с кем на конюшне переброситься словом, если вы там сгинете.
Йе Хань поклонился старику — низко, глубже, чем требовал обычай между господином и слугой, — и пошёл к горной тропе, не оборачиваясь, потому что боялся, что, оглянувшись, потеряет остаток решимости, который у него ещё оставался.
* * *
Дорога в горы заняла два дня. Тропа, которую ему описал отец, давно заросла — где-то её пересекали упавшие деревья, где-то она просто обрывалась в осыпи, и приходилось искать путь заново по памяти да по старым, полустёртым меткам на камнях, что оставили, видимо, ещё те, кто хаживал этой дорогой поколения назад. К вечеру второго дня, когда солнце уже цеплялось краем за зубчатую линию хребтов, Йе Хань вышел на узкий уступ, откуда открывался вид на тёмный провал между двух скал — вход в Забытую Пещеру.
Он ожидал увидеть что-то жалкое — трещину в камне, заваленную мхом и обвалом. Вместо этого перед ним предстали остатки некогда величественных врат: две колонны из тёмного камня, потрескавшиеся, но всё ещё стоящие, с полустёртыми резными узорами, изображавшими нечто похожее на переплетение молний и облаков. Между колоннами когда-то, судя по вбитым в камень петлям, висели ворота — теперь исчезнувшие без следа, оставившие только чёрный зев туннеля, ведущего внутрь горы.
Йе Хань зажёг найденный в котомке фитиль масляной лампы — последний подарок отца, о котором Йе Тан не упомянул вслух, просто положив её среди прочих вещей, — и шагнул внутрь.
Первый зал оказался огромным, выше, чем Йе Хань мог осветить своей маленькой лампой, — свод терялся во тьме над головой. Пол был завален обломками — где-то обвалившийся потолок, где-то то, что когда-то, судя по остаткам резьбы, было каменными скамьями или столами. Вдоль стен тянулись надписи, вырезанные в камне глубоко, но давно стёртые дождём и временем — не тем дождём, что идёт снаружи, а какой-то влагой, что сочилась сквозь трещины сводов веками. Йе Хань разобрал лишь обрывки: «…хранить пламя…», «…пока не вернётся закон…», «…кровь помнит то, что забыл разум…». Остальное съело время.
Он шёл дальше, из зала в зал, натыкаясь то на обрушенные арки, то на глубокие трещины в полу, куда лампа не могла достать светом до дна. В одном из проходов, более сохранившемся, чем остальные, стены хранили изображения фигур в боевых стойках — судя по всему, некая летопись техник или ритуалов, — но лица всех фигур были стёрты, будто нарочно, кем-то, кто не хотел, чтобы потомки узнали, кто изображён.
Тишина в пещере была особого рода — не просто отсутствие звука, а какая-то плотная, тягучая тишина, будто сами камни хранили дыхание и ждали. Йе Хань не боялся темноты — в детстве отец учил его не бояться ничего, что не может причинить прямого вреда, — но что-то в этом месте заставляло его держать руку на рукояти простого клинка, который он взял с собой скорее по привычке, чем в надежде на то, что он пригодится.
К исходу третьего часа блуждания по руинам он вышел в самый большой из увиденных залов — круглый, с высоким сводом, поддерживаемым восемью колоннами, расставленными равномерно по кругу. В центре зала, на невысоком постаменте, стояла статуя — воин в полном облачении, с мечом, опущенным остриём в пол, в позе не атаки и не защиты, а скорее ожидания. Но лицо статуи было гладким, лишённым черт — ни глаз, ни рта, ни носа, будто скульптор намеренно оставил его безымянным, безликим, стёртым ещё до того, как время успело бы это сделать само.
Йе Хань долго стоял перед статуей, чувствуя странную тяжесть в груди — не страх, а какое-то смутное узнавание, словно он уже видел это лицо во сне, много раз, но не мог вспомнить деталей.
— Кто ты был? — тихо спросил он в пустоту зала, и собственный голос вернулся к нему эхом, искажённым, будто произнесённым не одним, а множеством голосов сразу.
Ответа, конечно, не было. Только лампа в его руке чуть заметно дрогнула, будто от сквозняка, которого он не почувствовал.
Он обошёл статую по кругу, разглядывая пьедестал в поисках надписи, объясняющей, кто это, — и заметил, что задняя часть постамента, обращённая к стене зала, кажется неестественно ровной для обвалившихся руин, где всё остальное носило следы столетий разрушения. Присмотревшись, Йе Хань понял: это не случайность. Камень за статуей был подрезан — намеренно, аккуратно, скрывая нишу шириной чуть больше плеча.
Сердце застучало быстрее. Он протиснулся в узкую щель между статуей и стеной, ведя ладонью по холодному камню, и лампа его высветила небольшое углубление — не природную трещину, а вырубленную вручную нишу, глубиной не больше локтя.
В глубине ниши, на почерневшем от времени и копоти каменном выступе, было гнездо — маленькая округлая впадина, выточенная с той же тщательностью, с какой ювелир вытачивает ложе для драгоценного камня. Йе Хань поднёс лампу ближе, и у него дрогнуло дыхание: форма впадины, размер, даже едва заметный ободок по краю — всё это до странности точно повторяло форму кольца на его собственном пальце.
Он поднял руку — не задумываясь, будто вело его не разум, а что-то более древнее, — и медленно потянулся к нише.
И тогда кольцо на его пальце, холодное, мёртвое, безмолвное вот уже шестнадцать лет его жизни, вдруг чуть заметно потеплело — так слабо, что можно было бы принять это за игру воображения, если бы тепло не нарастало с каждым дюймом, на который рука Йе Ханя приближалась к почерневшему постаменту в глубине забытого зала.
Глава 3
Пробуждение Тени
* * *
Постамент был холодным, как всё остальное в Забытой Пещере, но не мёртвым. Йе Хань вгляделся в углубление на его вершине — овальное, размером точно с кольцо на его пальце, будто камень терпеливо ждал этот единственный предмет десять тысяч лет, не принимая ничего другого.
За спиной безликий каменный воин всё так же смотрел в пустоту — если у него и были когда-то глаза, время сточило их вместе с чертами лица. Свет от факела дрожал на его гладком шлеме, и в этой дрожи Йе Ханю на миг показалось, что голова статуи чуть повернулась. Он тряхнул головой. Голод и три дня одиночества играли с рассудком.
Кольцо на пальце потеплело.
Не так, как теплеет металл от тела — оно грелось само, изнутри, будто в чёрном камне вдруг зажглась крошечная печь. Йе Хань поднёс руку к глазам. Гравировка — линии, похожие на трещины в грозовом небе, — тускло засветилась золотом.
— Что... — начал он, и в этот момент кольцо дёрнуло его руку вперёд, точно на пальце вдруг оказался рыболовный крючок, а по ту сторону лески — что-то огромное и нетерпеливое.
Он не успел ни испугаться, ни упереться. Ладонь сама легла в углубление постамента.
Пещеру разорвал свет.
Чёрный и золотой одновременно — как будто ночь и рассвет столкнулись лбами и не смогли разойтись. Он хлынул из кольца и из камня разом, потёк по трещинам-гравировкам на постаменте, а те вспыхнули, как фитили, зажжённые с двух концов. Йе Хань закричал — не от боли, а потому что тело вдруг стало слишком тесным для того, что в него хлынуло, будто в чайник залили озеро. Он упал на колени, зажимая руку с кольцом другой рукой, и сквозь зажмуренные веки всё равно видел этот свет — он был везде, он был внутри черепа.
А потом — тишина. И холод пещеры вернулся, слишком резко, слишком буднично после того пожара.
Йе Хань открыл глаза.
Перед ним, покачиваясь в воздухе на высоте человеческого роста, стояла фигура. Полупрозрачная, обведённая по краям тонкой чёрно-золотой каймой, как контур на старой картине, что уже наполовину стёрлась, но упрямо держится за холст. Мужчина — высокий, в длинных одеждах, каких Йе Хань не видел ни на одной картине в клановой библиотеке: слишком простой крой, слишком выцветший узор, будто мода на них умерла тысячи лет назад и забыла воскреснуть. Волосы собраны в высокий узел, скреплённый чем-то похожим на обломок кости. Лицо — острое, насмешливое, с глазами, в которых плавали крошечные звёзды пустоты, словно кто-то проколол дыры в его зрачках и через них смотрела сама ночь.
Фигура зевнула. По-настоящему, широко, со звуком, будто где-то в другом мире скрипнула старая дверь.
— Десять тысяч лет, — произнёс призрак, растягиваясь в воздухе, как кот на солнце, хотя никакого солнца здесь не было. — Десять. Тысяч. Лет. И знаешь, что хуже всего, мальчик? Я не выспался.
Йе Хань замер на коленях, не в силах ни встать, ни отползти. Голос прошёл сквозь него не ушами — прямо через грудную клетку, будто говорил не воздух, а сама пещера.
— Кто... — выдавил он. — Кто вы?
Призрак повернул голову — медленно, с преувеличенной ленью, — и впервые посмотрел прямо на него. Взгляд прошёлся по лицу мальчика, по драной одежде, по тощим плечам, и на губах фигуры расцвела улыбка, в которой было больше жалости, чем злобы.
— О небеса и разлом над ними, — сказал он. — Печать держалась десять тысячелетий, ждала достойного наследника, а на зов явился... это. — Он обвёл рукой Йе Ханя сверху вниз, будто оценивал скот на рынке. — Скажи мне, дитя, ты вообще способен зажечь свечу силой мысли? Или мне повезло настолько, что меня разморозил будущий носильщик воды?
Щёки Йе Ханя вспыхнули — не от магии, от старого, привычного стыда.
— Меня зовут Йе Хань, — сказал он, заставляя голос не дрожать. — И если вы насмехаетесь, потому что я не могу активировать ци — можете не продолжать. Я слышал это всю жизнь.
— Йе Хань, — повторил призрак, будто пробуя имя на вкус, как плохое вино. — Из клана Йе. Гром, да? — Он поморщился. — Громовики всегда были ужасно суетливыми при жизни, я надеюсь, за десять тысяч лет это исправилось хотя бы немного... Впрочем, судя по тебе — нет. Так, значит, «не может активировать ци». Дай угадаю: экзамен, публичный позор, разорванная помолвка, отец в отчаянии сослал тебя гнить в старую пещеру предков в компании статуи без лица?
Йе Хань открыл рот и закрыл его. Не то чтобы призрак угадал — он будто прочитал это в воздухе, как строчку из книги, которую уже читал сто раз.
— Как вы...
— Потому что это происходит с каждым третьим носителем в истории, мальчик, — призрак закатил глаза, вернее, закатил ту черноту, что заменяла ему глаза. — Мир снова и снова разыгрывает одну и ту же пьесу: гениальный меридиан, замаскированный под бесполезный. Идиоты вокруг тебя видят пустой сосуд и клеймят его отбросом, потому что никто из них не удосуживается заглянуть внутрь. — Он вздохнул с театральным драматизмом, эхо которого прокатилось по пещере. — Ладно. Раз уж я всё равно застрял с тобой ещё на неопределённый срок, давай посмотрим, что ты такое на самом деле.
Он протянул полупрозрачную руку — не касаясь, просто держа её на расстоянии ладони от груди Йе Ханя — и закрыл глаза.
Прошло несколько секунд. Тень Сюань нахмурился. Потом нахмурился сильнее. Потом его брови поползли вверх, а звёздная пустота в глазах вдруг замерла, как останавливается дыхание перед криком.
— Не может быть, — пробормотал он, уже без всякой насмешки в голосе. — Не может... подожди. Подожди-подожди-подожди.
— Что? — Йе Хань невольно подался вперёд. — Что не может быть?
Тень Сюань открыл глаза. Насмешка исчезла полностью, сменившись чем-то похожим на голод — тот самый взгляд, каким алхимик смотрит на редчайший ингредиент, о существовании которого он лишь читал в старых свитках.
— Твои меридианы, — сказал он медленно, будто взвешивая каждое слово. — Они не немые. Они не пустые. Они... открыты. Полностью открыты, шире, чем я видел у любого культиватора за всю свою жизнь и смерть впридачу — и при этом в них абсолютно ничего своего не течёт. Ни капли ци. Как дом с распахнутыми дверями и окнами, в котором никто не живёт.
— Это... это то же самое, что мне говорили экзаменаторы, — тихо сказал Йе Хань. — Немой Меридиан. Тело, в которое ци не входит.
— Экзаменаторы, — фыркнул призрак, и в этом фырканье была вся мировая усталость десяти тысячелетий, — это стадо баранов с печатями рода за спиной, которые всю жизнь мерили один и тот же тип меридиана и решили, что других не существует. — Он опустил руку и начал мерить шагами воздух перед Йе Ханем — точнее, скользить взад-вперёд, не касаясь пола. — Слушай внимательно, мальчик, потому что я не собираюсь повторять это дважды, а от того, поймёшь ты или нет, зависит, будешь ли ты в итоге чем-то большим, чем удобрение для этой пещеры.
Йе Хань выпрямился, забыв даже про боль в коленях.
— У обычного культиватора меридианы — это семя. — Тень Сюань щёлкнул пальцами, и в воздухе на миг вспыхнула крошечная искра света, изображая семя. — Он выращивает в себе собственную ци, собственную стихийную природу, с нуля, техника за техникой, как садовник, который сажает дерево и годами ждёт плодов. У тебя... — искра погасла, и вместо неё появилось нечто вроде распахнутой пасти, нарисованной светом, — у тебя меридианы — это не семя. Это сосуд. Пустой, голодный, созданный не для того, чтобы растить, а для того, чтобы забирать.
— Забирать? — переспросил Йе Хань.
— Меридиан Поглощения, — произнёс Тень Сюань, и в этих словах прозвучало что-то похожее на благоговение, смешанное с злым весёлым удивлением. — Ты слышал о нём? Нет, конечно, не слышал, потому что последний известный носитель умер за несколько тысячелетий до того, как твой драгоценный клан вообще выучился писать свою фамилию. Твоё тело физически не способно вырастить собственную ци обычным путём — вот почему все ваши дурацкие техники активации на тебе не срабатывают, вот почему ты сидел на том экзамене красный и трясущийся, пока какой-то надутый кузен насмехался над тобой. Твои меридианы не спят. Они ждут. Ждут чужого, а не своего.
Йе Хань замер. Слова падали в него, как камни в колодец, — и с каждым звучал глухой отзвук пятнадцати лет собственной жизни, который вдруг обрёл смысл.
— Значит... я не сломан, — сказал он медленно, почти боясь, что произнесённое вслух развеется, как дым. — Я просто... другой.
— «Другой» — это то, что говорят вежливые люди, когда не хотят сказать «редчайшая аномалия, которую видели раз на десять тысячелетий», — Тень Сюань наклонился к нему, и его лицо, при всей полупрозрачности, вдруг оказалось очень близко, глаза-пустоты сверлили насквозь. — Ты можешь пить чужую ци, мальчик. Чужую стихийную природу. Технику зверя, дерево, воду, огонь любого, кто слабее тебя — или даже того, кто сильнее, если сумеешь дотянуться и не подавиться. Обычные культиваторы растят один сад всю жизнь. Ты — можешь собрать весь лес.
Наступила тишина, в которой было слышно лишь, как где-то в глубине пещеры капает вода.
— Тогда почему, — тихо спросил Йе Хань, — все считают это проклятием?
Улыбка Тени Сюаня впервые за разговор стала грустной.
— Потому что мир боится того, чего не может измерить своей линейкой, — сказал он. — И потому что последний раз, когда кто-то с подобным даром поднялся достаточно высоко... это закончилось очень плохо. Для очень многих людей.
— Для вас? — спросил Йе Хань, вглядываясь в его лицо.
Что-то мелькнуло в бездонных глазах призрака — тень боли настолько старой, что она уже не причиняла боль, только оставляла эхо. Он отвернулся, глядя на безликую статую позади мальчика.
— Меня звали Тень Сюань, — сказал он после паузы, и голос его стал глуше, будто доносился издалека. — Когда-то я был Императором Пустоты. Правил не землями — правил принципом: что всё можно поглотить, если знаешь, как просить у мира. У меня были ученики. Братья по клятве. Один из них решил, что моя пустота — слишком удобная тюрьма для того, что он хотел выпустить на свет. — Он замолчал, и на секунду воздух пещеры показался ещё холоднее. — Меня предали не враги, мальчик. Меня запечатали руки, которым я доверял больше своих собственных. В это кольцо, в эту пещеру, на десять тысяч лет тишины, пока не появится кто-то с резонирующим меридианом достаточно сильным, чтобы разбудить печать.
Он повернулся обратно, и насмешка вернулась на его лицо так быстро, будто и не пропадала, — но Йе Хань уже увидел то, что было под ней, и не мог забыть.
— И вот он ты, — Тень Сюань развёл руками. — Тощий, голодный, немой мальчишка из третьесортной ветви третьесортного клана, который случайно оказался единственным ключом ко мне за десять тысячелетий. Поздравляю нас обоих. Мы застряли друг с другом.
— Застряли? — нахмурился Йе Хань.
— Печать не разрушена, только приоткрыта, — Тень Сюань постучал пальцем по кольцу на руке Йе Ханя, и хотя палец был нематериален, мальчик поклялся, что почувствовал холодок. — Я не могу покинуть кольцо навсегда, пока твой Меридиан Поглощения не разовьётся достаточно, чтобы выдержать полное слияние. Это может занять годы. Так что да — я твой пленник, ты мой якорь, и оба мы в одной тюрьме, только у тебя хотя бы есть ноги, чтобы из неё выходить.
Он вдруг усмехнулся — по-настоящему, широко, с чем-то похожим на азарт.
— Но знаешь, что я понял за десять тысяч лет тишины, мальчик? Скука — худший враг бессмертного духа. А ты... — он окинул Йе Ханя новым взглядом, уже не презрительным, а оценивающим, как мастер смотрит на неотточенный клинок редкой стали, — ты интересен. Отчасти потому, что твой дар напоминает мне о том, что я потерял. Отчасти потому, что мне скучно, а обучать безнадёжного мальчишку превращать себя в оружие — неплохое развлечение на ближайшее десятилетие. Так что да. Я буду твоим учителем, Йе Хань из третьесортной ветви третьесортного клана. Не потому что мне жаль тебя. А потому что у меня появилась причина не сойти с ума в темноте.
Йе Хань смотрел на призрака — на это невозможное, насмешливое, странно тёплое под всей своей иронией существо — и впервые за много дней почувствовал, как что-то в груди, сжатое стыдом до размера камня, начинает расслабляться.
— Тогда учите, — сказал он просто.
— О, какой энтузиазм. — Тень Сюань хлопнул в ладоши, и звук прошёл сквозь пещеру, как удар гонга. — Но сперва — теория без практики превращает культиватора в болтливого учёного, а мне за десять тысяч лет хватило болтливых учёных. Ты хочешь понять, что значит поглощать? Тогда не сиди тут и не слушай меня, как первокурсник в академии для бездарей. Иди и найди что-нибудь живое.
— Живое? — Йе Хань поднялся на ноги, чувствуя, как затекшие мышцы отзываются болью.
— Растение. Насекомое. Крыса, если повезёт найти в этой дыре хоть одну достаточно глупую, чтобы не убежать от твоего запаха. — Тень Сюань махнул рукой в сторону выхода из внутреннего зала, где темнота уступала место дальнему сиянию — где-то там, глубже в системе пещер, что-то слабо мерцало зеленью, будто светящийся мох цеплялся за жизнь во тьме. — Что угодно, в чём есть хоть капля ци, хоть искра стихийной природы. Найди его. Подойди. И попробуй — не руками, не глазами — сознанием, вот этим самым голодным, распахнутым нутром, что ты всю жизнь считал проклятием — потянуться к нему. Почувствуй, каково это, когда сосуд наконец пытается напиться.
— А если не получится? — спросил Йе Хань, и в вопросе прозвучал весь груз шестнадцати лет неудач.
Тень Сюань наклонил голову, и в его пустых глазах на миг вспыхнуло что-то похожее на терпение — редкая вещь для духа, проведшего десять тысячелетий в одиночестве.
— Не получится сразу — конечно. Ты шестнадцать лет пытался открыть дверь не тем ключом, а теперь я говорю тебе, что дверь вообще не заперта, просто открывается в другую сторону. Твоё тело не знает, как тянуться, потому что его никто этому не учил — ни книги, ни техники, ни твой бестолковый клан. Так что сегодня ты не будешь совершать прорыв, не будешь потрясать небеса и разрывать облака. Сегодня ты просто пойдёшь в темноту и попробуешь почувствовать вкус чего-то, кроме собственного отчаяния. Это уже больше, чем ты делал последние шестнадцать лет.
Йе Хань посмотрел на мерцающий зелёный свет в глубине пещеры, потом на кольцо на своём пальце — тёмное сейчас, спокойное, будто оно никогда и не пылало чёрным и золотым, — и наконец на полупрозрачную фигуру, парящую перед ним в воздухе с видом одновременно измученного и до странности довольного духа.
— Хорошо, — сказал он, и в голосе его, впервые за долгое время, не было ни капли того привычного стыда. — Показывай дорогу, учитель.
— «Учитель», — фыркнул Тень Сюань, но что-то в его лице на миг смягчилось, прежде чем насмешка вернулась привычной маской. — Мне нравится, как это звучит. Не привыкай, я быстро надоедаю. А теперь идём, пока тот мох там не решил, что ждать тебя целую вечность — не в его планах. У нас, знаешь ли, и без того была уже одна вечность на двоих.
Он развернулся — вернее, растворился в воздухе и вновь возник чуть дальше, у входа во внутренний туннель, откуда доносилось слабое зелёное свечение, — и махнул рукой, приглашая следовать.
Йе Хань в последний раз взглянул на пустой постамент, на безликого каменного стража, который хранил эту тайну десять тысяч лет в полном одиночестве, и, сжав кулак с потухшим кольцом, шагнул в темноту — впервые в жизни не как отброс, идущий прочь от позора, а как ученик, идущий на первый урок.