Тени на асфальте

© Алекс Прит, 2025

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2025

© ИП Соседко М. В., издание, 2025

Пролог: Мой Угол Вселенной

Люди любят говорить о доме. О теплых стенах, мягком диване, миске, которая всегда полна. Для них дом – это коробка с крышей. Для меня дом – это угол.

Точнее, это сплетение теней под кустом сирени у третьего подъезда. Там, где старая плитка откололась и образовала нишу, достаточно глубокую, чтобы спрятаться от дождя и ветра, но достаточно открытую, чтобы видеть подходы. Видеть – значит выживать. Это первое правило.

Второе правило: ничего не гарантировано. Ни кусок вчерашней котлеты в мусорном баке, ни тепло от трубы котельной, ни безопасность этой самой ниши. Сегодня она – дом. Завтра дворник может решить подмести особенно тщательно, или дети найдут мое убежище и закопают его камнями. А послезавтра… послезавтра может и не быть. Уличный кот не строит планов дальше следующего урчания в животе или следующей угрозы.

Меня зовут Шрам. Не знаю, кто дал мне это имя, если это вообще имя. Так окликает меня иногда старуха с первого этажа, когда выносит остатки супа: «Иди сюда, Шрамыч!» Она единственная, кто не тычет в меня ногой, а кладет еду на чистый кусок картона. Шрам – это память. Белесая полоса над левым глазом. Получил давно, еще когда боролся за право греться на этом самом пятачке асфальта у трубы. Тогда казалось, что это самое важное в мире – победить и занять теплый плацдарм. Теперь знаю: самое важное – уметь вовремя уйти. Победить можно и завтра, если дожить до него.

Мой мир невелик. От помойных баков у забора – до лавочки у подъезда. От котельной – до аварийного гаража. Это моя Вселенная. Я знаю каждую трещину в асфальте, каждую доску в заборе, каждую крышку люка. Знаю, в какой бак Сергей из пятой квартиры выбрасывает объедки с мясом (левый, синий), а в какой Наталья Петровна – прокисшую кашу (правый, зеленый). Знаю, где тень ляжет в полдень, а где последний луч солнца задержится перед закатом. Знаю запахи: резкий дух бензина от гаража, сладковато-прелый аромат помойки, пыльную сухость сирени, острый след чужого кота.

Это знание – мой капитал. Моя броня. Моя философия.

Люди бегают куда-то, спешат, орут в свои прямоугольники. Они думают о больших вещах: о деньгах, о любви, о том, что будет через год. Я думаю о малом. О том, где найти теплый угол, пока не стемнело. О том, не притаился ли за углом Рыжий Нахал, жаждущий отнять мою вчерашнюю находку – кусок подсохшей рыбы. О том, не забыла ли старуха сегодня про суп. Эти вещи кажутся простыми. Но в них – вся суть. Голод. Тепло. Безопасность. Свобода (да, даже здесь, под кустом, я свободен выбирать – спать или идти на разведку). Смерть, которая ходит рядом, прикидываясь просто тенью или шумом мотора.

Мой дом – не стены. Мой дом – это знание, что вот эта трещина на асфальте ведет к сухому месту под гаражом. Что запах свежего хлеба из этой форточки значит – скоро вынесут пакет. Что тихое урчание в кустах – это Серая Тучка, а не опасность. Мой дом – это пространство, которое я отвоевал и удерживаю не когтями, а вниманием.

Добро пожаловать в Мой Угол Вселенной. Здесь нет мягких диванов. Зато есть солнце на старом асфальте, шелест листьев над головой и бесконечные истории, которые пишутся каждый день запахами, звуками и движением теней. Я – Шрам. Я наблюдаю. Я живу. И иногда… я размышляю. О простых вещах. О самых важных вещах.

Рассвет и Закон Бака

Человеки спят. Их коробки темны и тихи. Это мое время. Время, когда двор принадлежит тем, кто не спит за дверьми с замками. Время Рассвета.

Рассвет – не просто свет, пробивающийся сквозь грязные стекла окон. Это закон. Первый и главный. Кто первый у бака – тот прав. Кто первый уловил запах выброшенного пакета – тот сыт. Кто проспал, закопавшись в пыльном углу или увлекшись погоней за призрачной мышью, – тот будет глодать прошлогоднюю кость или слизывать росу с ржавой крышки. А то и вовсе останется с пустым желудком и горьким вкусом собственной слюны.

Я встаю раньше солнца. Точнее, не встаю – я уже начеку. Последние часы ночи – это не сон, а дрема на грани яви. Уши ловят каждый шорох: скрип входной двери подъезда (кто-то уходит на ночную смену или возвращается?), гул мусоровоза на соседней улице (предвестник главного события!), шелест крыльев в вышине (первые разведчики Вороньего Племени).

Как только серость неба начинает размывать контуры звезд, я вытягиваюсь из-под своего куста. Мышцы ноют от прохлады и неподвижности, но это хорошая боль. Боль готовности. Я потягиваюсь, выгибая спину дугой, когти цепляются за шершавый асфальт. Глубокий вдох. Воздух чист, еще не пропитан выхлопами и пылью дня. В нем – обещание. Обещание еды.

Первым делом – обход. Быстро, бесшумно, по проверенному маршруту. От моего угла – к котельной. Труба еще теплая, но не жаркая. Пахнет гарью и металлом. Никого. К лавочке. За ней – укромный карман, где иногда ночует Рыжий Нахал. Сегодня пусто. Хорошо. Значит, он где-то на другом конце своей территории, у гаража. К аварийному гаражу. Запах бензина и старого масла. И… чужой метки. Свежей. Рыжий был здесь недавно. Но сейчас его нет. Значит, он тоже пошел к бакам. Значит, пора.

Я ускоряю шаг. Не бегу – бег тратит силы и выдает. Быстрая, скользящая рысь. По краю двора, где тени глубже. Мимо спящих окон. Вот они – мои алтари. Ряды синих и зеленых баков. Пахнет… Пахнет Историей. Историей человеческих обедов и ужинов. Кислым молоком, подгнившими овощами, жиром, чем-то сладким и забродившим. И – надеждой. Всегда есть надежда на что-то настоящее. На кусок мяса, обглоданную кость с хрящом, на остатки рыбы.

Но я не первый.

Над открытым синим баком уже чернеет силуэт. Большой, важный, с клювом, похожим на ржавый гвоздь. Башмак. Старший в Вороньем Племени на нашем дворе. Он методично, с достоинством настоящего падальщика ковыряется в верхнем слое мусора. Его черные глаза блестят, как камешки в луже. Он увидел меня, но не улетает. Просто делает вид, что не замечает. Закон Бака: кто первый – тот и хозяин положения. Пока он первый у этого бака.

Я не спорю. Спорить с Башмаком – значит тратить драгоценные минуты рассвета и рисковать получить удар клювом в глаз. У меня есть план. Я знаю расписание.

Легким прыжком – на крышку соседнего зеленого бака. Она холодная и слегка скользкая от росы. Нос работает на пределе. Вонь… Но где-то там, под слоем картонных коробок и очистков, чудится знакомый, жирный, манящий запах. Вчерашний плов? Или тушеная капуста с салом? Старуха Марья Ивановна из второго подъезда часто выбрасывает остатки именно сюда, в зеленый.

Когти вцепляются в пластиковый край. Равновесие. Голова – в прохладную, кисловатую темноту бака. Мир сужается до запахов и осязания. Лапа с растопыренными пальцами, как маленький экскаватор, осторожно разгребает верхний слой. Картон, газеты, какой-то слипшийся ком… Ага! Полиэтиленовый пакет, туго набитый. Запах усиливается. Это ОНО.

Тут слышу шум крыльев. На синий бак приземлились еще две вороны. Башмак недовольно каркнул – делят его «трофеи». А с другой стороны, из-за угла гаража, мелькнул рыжий бок. Нахал. Он тоже унюхал мой пакет или просто ищет свободный бак. Он замедлился, увидев меня по пояс в зеленом чреве. Его глаза – узкие щелки оценивающего интереса.

У меня нет времени. Закон Бака суров: найденное нужно защищать или съедать быстро. Я вцепляюсь зубами в край пакета и рву. Неаккуратно, с треском. Содержимое – комок холодного риса, кусочки моркови и – о чудо! – несколько ломтиков жирной свинины – вываливается прямо на мусорную массу подо мной.

В тот же миг слышу громкое, торжествующее карканье Башмака. Он что-то нашел в своем синем баке. Что-то хорошее. Его сородичи слетелись к нему. Их внимание переключилось. Отлично.

Я спрыгиваю внутрь бака. Неглубоко. На свою находку. Не до церемоний. Быстро, жадно, работая зубами и языком. Рис – просто наполнитель. Главное – мясо. Жирное, солоноватое, чуть заветренное. Нектар! Каждый кусочек – капля жизни, порция тепла, которое потом согреет меня изнутри, когда солнце еще не набрало силу. Я глотаю, почти не жуя. Ощущение наполняющего желудка – почти забытая роскошь.

Рыжий Нахал подошел к моему баку. Заглянул. Увидел меня, жующего внизу, увидел остатки риса. Он фыркнул. Не агрессивно, скорее с досадой. «Занято», – сказало мое тело, прижав уши и прищурившись, хотя пасть была занята мясом. Он понял. Спорить из-за объедков, когда другие баки еще не проверены? Неразумно. Он метнулся к следующему синему, где уже копошились вороны, отогнав более мелкую птицу.

Я доел. Облизал морду. Желудок урчал теперь от сытости, а не от голода. Это приятное урчание. Я выбрался из бака, отряхнулся. Шерсть пропахла помойкой, но это рабочий запах. Знак выполненной задачи.

Рассвет вступил в свои права. Серость сменилась бледно-золотым светом. Люди начали просыпаться. В окнах зажегся свет. Где-то хлопнула балконная дверь. По двору, зевая и почесываясь, пошел дворник с метлой. Его появление – сигнал. Время пиршества у баков подходит к концу. Вороны, набившие зобы, тяжело взлетели на крышу гаража. Рыжий Нахал, судя по довольному виду, тоже что-то нашел.

Я отошел в сторону, к своему наблюдательному пункту у прогревающейся трубы котельной. Сытость делала меня философом. Я смотрел на разворошенные баки, на клочья пакетов и разметанный воронами мусор.

Странные существа – люди. Они тратят столько сил, чтобы добыть еду (я видел, как они носят тяжелые сумки), готовят ее с дымом и паром, а потом… выбрасывают почти столько же. Иногда больше, чем съели. Их щедрость безмерна и бессмысленна. Они выбрасывают еду, когда она еще пахнет съедобно, просто потому что «осталось», «не хочется», «испортился вид». Для нас, уличных, их мусор – клад. Их безразличие – наш шанс. Их расточительность – основа нашего существования.

«Человеки выбрасывают больше, чем мы можем съесть. Странная форма щедрости, рожденная безразличием. Они кормят нас, даже не зная об этом. Даже не желая этого. Мы – тени их излишеств, санитары их отходов. Без их мусорных баков двор опустел бы от нас за неделю. А без нас… двор бы просто утонул в их же щедрости».

Дворник начал громко греметь крышками, ставя баки на место после ночного разграбления. Солнечный луч, тонкий, как кошачий ус, упал на прогревающийся асфальт у моих лап. Я переступил, чтобы он коснулся бока. Сытость и тепло. Два главных чувства утра. Закон Бака соблюден. Рассветная миссия выполнена.

Теперь можно наблюдать. Как люди выходят из подъездов, спешат куда-то, кричат друг на друга или в свои блестящие коробочки. Как дворник ворчит, подметая следы нашей ночной и утренней жизнедеятельности. Как Рыжий Нахал, сытый и довольный, улегся на солнышке у гаража, вылизывая лапу. Мир катится дальше. А я, Шрам, с полным желудком и теплом в боку, могу позволить себе роскошь просто быть. И думать о странных людях и их вечно переполненных баках.

Главное – пережить ночь. Дожить до рассвета. И успеть к баку первым. Все остальное – философия. Или сон на теп лом пятне. Что, по сути, тоже философия.

Владельцы Ладоней: люди крупным планом

Сытость после утреннего набега на баки – состояние особое. Она не просто утоляет голод, она притупляет острые углы мира. Опасности никуда не делись: Рыжий Нахал все так же крадется по своим делам у гаража, вороны все так же бдительны на крыше, но с полным желудком все это кажется… управляемым. Даже интересным. Особенно люди.

Люди – главная загадка моего двора. Непостоянные, шумные, пахнущие странно и по-разному. Они – источник главных опасностей и… главных неожиданных милостей. И все это сосредоточено в одной их части: в Ладони.

Ладонь человека – целая вселенная. Мягкая или грубая, чистая или в масле, открытая или сжатая в кулак. Она может нести жизнь – кусок хлеба, миску воды, редкий кусочек сыра. Или смерть – камень, палку, удар. Предугадать, что несет приближающаяся ладонь, невозможно. Это лотерея. Риск – основа всех наших отношений с двуногими.

Я наблюдаю. Своего наблюдательного пункта у теплой трубы котельной мне достаточно. Отсюда видно все: подъезды, лавочки, дорожки к помойкам, детскую площадку с ее вечно скрипящими железными зверями. Я классифицирую. Не по именам – имена для людей, я запоминаю их по запаху, походке, звуку голоса и, конечно, по тому, что несет их Ладонь.

Кормильцы. Их немного, но они – маяки надежды. Главная среди них – Старуха Марья Ивановна. Запах ее – лекарственные травы, старая шерсть и что-то сладковато-молочное. Она не спешит. Шаркающая походка. Ее Ладонь… Ее Ладонь знакома. Она не тянется резко. Она появляется из кармана старого халата медленно, держа что-то на открытой, морщинистой, но чистой поверхности. Чаще всего – остатки каши, тушеных овощей, иногда крошечный кусочек вареной курицы. Она ставит еду на чистый картон или в старую, но вымытую крышку от банки. И стоит рядом, не двигаясь, смотря куда-то вдаль, пока я ем. Не пытается погладить. Не говорит громко. Просто стоит. Ее молчаливое присутствие – часть ритуала. «Кормильцы – как солнце. Их нельзя торопить. Они приходят по своему расписанию. Но когда приходят – это закон. Закон Маленькой Щедрости».

Шумные. В основном – Дети. Стайки их появляются после обеда, как саранча. Запах пота, сладкой ваты, пластика. Звук – визг, топот, грохот. Их Ладони… Ох, их Ладони! Они мелькают, как крылья испуганной птицы. Могут бросить кусок булки, а через секунду – камень или комок грязи. Могут протянуть руку, крича: «Кис-кис-кис!» – а когда я, движимый глупой надеждой, сделаю шаг навстречу – завизжать и махать руками, как будто я огнедышащий дракон. Их движения резкие, непредсказуемые. Их интерес к нам, котам, поверхностный и жестокий. Как интерес к заводной игрушке, которую можно толкнуть палкой. «Шумные опасны своей непредсказуемостью. Их ладони – это ловушки. Иногда с приманкой, иногда – с болью. Лучшее, что можно сделать – держаться от них на расстоянии брошенного камня. Или на высоте забора».

Опасные. Их два вида. Первый – Дворник. Запах его – табак, дешевый одеколон и пыль. Его Ладонь всегда держит Метлу. Или Лопату. Иногда – Шланг. Его Ладонь – это орудие труда и… вой ны. С грязью. С опавшими листьями. С нами. Он не кормит. Он разгоняет. Его цель – чистый, безжизненный асфальт. Нас он видит как часть мусора, который нужно смести. Его Ладонь, сжимающая черенок метлы, – это сигнал к отступлению. «Дворник – стихия. Как ветер или дождь. Его не переубедишь. Его можно только переждать в надежном укрытии».

Второй вид Опасных – Пьяные. Их запах невозможно спутать ни с чем: резкий, кислый, перегаром и чем-то больным. Их походка шаткая, голос громкий и невнятный. Их Ладони… Их Ладони – самое страшное. Они могут быть ласковыми – попытаться схватить, прижать, стиснуть так, что кости затрещат. Могут быть агрессивными – размахивать, толкать, бить просто так, от скуки или злости. Их настроение меняется мгновенно. От глупого сюсюканья до ярости. Их нужно чуять за версту и обходить десятой дорогой. «Пьяный – это хаос на двух ногах. Его ладонь – слепая и жестокая сила. Встреча с ним – чистая лотерея, где выигрыш – жизнь, а проигрыш…»

Тени. Самые странные. Они не шумят, не кормят, не гоняются. Они просто… есть. Молодой Человек из Четвертого Подъезда. Запах бумаги, пыли и одиночества. Он выходит поздно, курит на балконе, смотрит в ночь. Его Ладонь всегда в кармане или держит сигарету. Никогда не протягивается. Он просто смотрит. Иногда его взгляд останавливается на мне. Не оценивающий, не жалеющий. Просто… видящий. Как будто он понимает что-то. «Тени не предлагают еды и не несут угрозы. Они просто существуют рядом. Их присутствие… спокойное. Как теплый камень вечером. Интересно, видят ли они в нас таких же Теней?»

Сегодняшнее наблюдение было прервано событием. Я грелся на своем пятачке у трубы, наблюдая, как Старуха Марья Ивановна медленно вышла из подъезда с маленькой мисочкой. Не в руке – она несла ее аккуратно, двумя руками, как что-то хрупкое. Пахло… рыбой! Настоящей, вареной!

Мое сердце (и желудок) екнуло. Я встал, насторожился. Ритуал начинался. Она пошла к нашему месту – под сиреневый куст, к старой плитке. Я двинулся ей навстречу, но осторожно, сохраняя дистанцию. Доверие доверием, но осторожность – закон выживания.

И тут – резкий звук. Грохот велосипеда, сброшенного у подъезда. И визг. Шумные! Два мальчишки, лет десяти, вылетели из подъезда, как пробки. Они неслись прямо на Старуху. Она замешкалась, испуганно оглянулась. Мисочка в ее руках дрогнула.

Один из Шумных, самый долговязый, резко остановился перед ней. «Баба Маня, а что это? Киске?» – прокричал он, тыча пальцем в миску. Его Ладонь – грязная, в царапинах – потянулась к миске. Не за едой. Просто потрогать. Из любопытства. Резкое движение.

Старуха инстинктивно отдернула миску. «Не трожь, Вовка! Отойди!» – сказала она строго, но в голосе слышалась дрожь. Мальчишка нахмурился. Его друг подскочил сбоку. «Ой, смотри, киска!» – он заметил меня, замершего в нескольких шагах. Его глаза загорелись тем самым опасным, игровым огоньком.

Я отпрыгнул назад, прижав уши. Сердце забилось чаще. Не сейчас. Не из-за них.

«Давайте ее догоним!» – предложил Вовка, уже забыв про миску. Его внимание переключилось на меня. Опасность! Я метнулся к ближайшему укрытию – под стоящий «жигуль». Дети, смеясь, бросились следом. Их тени упали на асфальт передо мной. Их Ладони были пусты, но я знал – сейчас они нагнутся, схватят палку или камень…

«Вовка! Петька! Марш домой, обедать! Сию минуту!» – резкий, как удар хлыста, голос разнесся по двору. Это была их мать, высунувшаяся с третьего этажа. Голос Кормильца, но в гневе. Звучал как угроза.

Дети замерли. Игрища кончились. Они нехотя поплелись к подъезду, бросая в мою сторону разочарованные взгляды. Опасность миновала так же быстро, как и возникла.

Старуха Марья Ивановна, все еще держа миску, стояла на том же месте. Она тяжело дышала. Потом взглянула на меня, выглядывающего из-под машины. В ее глазах я прочитал что-то вроде… извинения? Или просто усталость от внезапного шума.

Она медленно, осторожно, как будто боясь снова спугнуть, поставила миску с рыбой под сиреневый куст. На привычное место. Не на картон, а прямо на землю. Пахло чудесно. Она не стала ждать. Развернулась и так же медленно пошла обратно в подъезд, шаркая тапочками.

Я ждал. Пока дверь за ней не закрылась. Пока звук ее шагов не стих в подъезде. Пока не убедился, что Шумные не вернутся. Только тогда я выбрался из-под машины и подошел к миске.

Рыба была еще теплая. Не объедки, а хороший кусок хвоста и часть спинки. Я начал есть. Медленно, смакуя. Но часть внимания все еще была настороже. На подъезд. На окна.

Ладонь Старухи принесла сегодня щедрость. Ладони Шумных – только угрозу и хаос. Ладонь их матери издалека – спасение. Ладони Дворника или Пьяного могли бы принести совсем иное.

«Владельцы Ладоней… Они правят этим двором. Их решения – воля богов, которую мы не можем понять, а только принять. Протянутая ладонь – как мышь, пойманная на охоте: желанная, но требующая осторожности. Рискнешь схватить – получишь награду. Ошибись в намерении владельца Ладони – получишь боль. Или смерть. Мы учимся читать их походку, запах, звук голоса. Но Ладонь… Ладонь всегда последняя инстанция. Последняя загадка. Последняя ставка в нашей вечной игре на выживание под их окнами».

Я доел рыбу. Облизал миску до блеска. Старуха Марья Ивановна была щедра сегодня. Несмотря на Шумных. Я посмотрел на окно ее квартиры на первом этаже. Там горел свет. Занавеска шевельнулась. Может, она смотрела? Может, нет.

Я отнес пустую миску чуть глубже под куст, к стене дома. Неписаное правило: не оставлять свидетельств щедрости на виду, чтобы не привлекать внимания других или не злить Дворника. Потом вернулся к своему теплому месту у трубы.

Солнце клонилось к закату, окрашивая кирпичи дома в теплый, медовый цвет. Люди продолжали свой вечный бег. Кто-то нес тяжелые сумки. Кто-то громко спорил по телефону. Кто-то просто сидел на лавочке, глядя в никуда.

А я, Шрам, с теплом рыбы в желудке и памятью о дрогнувшей Ладони Старухи, думал о том, как сложно быть вечным просителем у ног Владельцев Ладоней. И как сладка бывает награда за риск доверия. Пусть даже маленького и осторожного. Пусть даже всего на время поедания рыбы из миски под кустом сирени.

Язык запахов и шепота

Люди кричат. Они разговаривают. Они пишут слова на бумаге и экранах. Они думают, что так передают смысл. Они не понимают, что настоящая новость, настоящая правда о мире, витает в воздухе. Она оседает на кирпичах, на стволах деревьев, на ржавых углах гаражей. Она написана не чернилами, а запахами. И прочитать ее может только тот, кто знает азбуку ветра.

Мой мир – это мир нюхача. Мир, где информация не льется изо рта, а сочится из пор, оседает на шерсти, вибрирует в тихом урчании или предупреждающем шипении. Наш язык не требует слов. Он требует внимания. И носа. Очень много носа.

Сегодня утром, после ритуального обхода баков (Рыжий Нахал сегодня опередил меня у синего, но в зеленом я нашел полпачки забытого йогурта – победа!), я отправился к Гаражному Столбу. Это не просто ржавая железяка у ворот аварийного гаража. Это наша газета. Наш главный форум. Центральный узел всех дворовых новостей.

Столб давно потерял свою первоначальную функцию, если она у него вообще была. Теперь он – вертикальная страница, исписанная невидимыми письменами. Я подошел, замедлил шаг. Нос заработал, как сканер, улавливая слои запахов, нанесенные за последние часы.

Вот он, свежий, резкий, чуть дерзкий запах: Рыжий Нахал. Он метился здесь на рассвете. Высоко. Стремился заявить о своем присутствии, о своем праве патрулировать эту часть двора. Сообщение простое: «Я тут. Я силен. Не лезь». Я фыркнул. Тщеславие. Я ответил ему по-своему, не оспаривая территорию, а просто оставив свой, более низкий и сдержанный след у основания Столба. «Замечено. Движемся дальше».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.