Та, кто рождает и принимает. Серия Живой Свет

Глава 1. Ось: Кали

Там, где рождение и смерть — одно место, а не два

На кремационной площадке ночь выглядит иначе, чем в обычной жизни. Здесь почти нет того, за что человек привык держаться глазами: нет домов, закрытых окон, привычного движения улиц, вещей, которые ещё сохраняют форму и напоминают о том, кому принадлежали. Есть огонь, дым, запах горящего дерева, пепел и тело, которое постепенно перестаёт быть тем, чем было ещё несколько часов назад. В бенгальской традиции пространством Кали становится именно смашан — место кремации, а не дворец, сад или небесный чертог. Для культуры, которая обращается к богине как к Матери, само это соседство выглядит почти вызывающе: та, кто даёт жизнь, оказывается связана с местом, где жизнь в привычной форме заканчивается.

Кали вообще трудно удержать в одном определении. Её называют богиней времени, смерти, разрушения, тёмной силой, Великой Матерью; в шактийской и тантрической традиции её образ складывается из нескольких функций и смыслов, которые современному человеку хочется развести по разным категориям. Она страшна и одновременно матерински близка, связана с разрушением и освобождением, изображается среди черепов и отсечённых голов и при этом обращается к своим почитателям как Мать. В храмовой традиции Дакшинешвара её образ особенно ясно соединяет эти противоположности: четыре руки, оружие и отсечённая голова с одной стороны, жесты, снимающие страх и дарующие благословение, с другой. В таком изображении сама богиня словно не выбирает между двумя сторонами существования. Они уже находятся рядом.

История Рактабиджи показывает эту логику ещё жёстче. В «Деви-махатмье» каждый раз, когда кровь демона падает на землю, из каждой капли возникает новый Рактабиджа. Обычная стратегия уничтожения здесь перестаёт работать: удар рождает новое тело, новая рана увеличивает количество врагов. Кали появляется в тот момент, когда сам способ борьбы должен измениться. Она пьёт кровь прежде, чем та достигает земли, и тем самым прекращает размножение демона. В этой сцене есть важная для нашей темы деталь: кровь, которая обычно воспринимается как знак ранения и смерти, становится одновременно источником нового рождения. Чтобы остановить этот бесконечный процесс, Кали не отталкивает кровь от себя, а принимает её в себя.

В «Деви-махатмье» это история о победе богини над демонической силой. Позднейшие шактийские и тантрические традиции связывают Кали с временем, смертью, разрушением привязанностей и освобождением. Для этой книги важен ещё один слой: Кали не просто уничтожает то, что должно умереть. Она принимает разрушение внутрь себя и не позволяет ему бесконечно воспроизводиться.

Отсюда становится понятнее и её связь со Смашане (место кремации). Крематорий — это место, где особенно трудно поддерживать иллюзию устойчивости формы. Тело, имя, положение, возраст, красота, социальные различия, всё то, что при жизни помогает человеку ощущать себя отдельным и определённым, здесь оказывается перед огнём и постепенно исчезает. В бенгальском шактизме кремационная площадка становится не просто местом смерти, а пространством встречи с Кали — богиней, связанной одновременно с жизнью, смертью и освобождением. Для нас это особенно существенно: место смерти оказывается её местом, а сама смерть не выносится за пределы образа Матери. Она включена в него.

Крематорий разрушает не только тело. В символическом смысле он ставит под вопрос всё, что при жизни удерживает человека в ощущении отдельности: имя, положение, образ себя, различия между «мной» и «другими». Перед огнём человек остаётся без большинства этих определений. Поэтому встреча с Матерью в образе Кали оказывается двойственной. Та, кто принимает умершего, одновременно уничтожает ту форму, в которой он привык узнавать себя.

В Кали особенно трудно провести границу между той, кто даёт жизнь, и той, кто разрушает её. В других мифах эти функции могут оказаться разведены между разными богами или фигурами. Здесь они остаются рядом. Поэтому страх перед Кали может быть связан не только с образом смерти. Пугает сама возможность, что сила, которой жизнь обязана своим появлением, способна оказаться той же силой, к которой жизнь однажды вернётся.

Было бы, впрочем, слишком просто сказать, что Кали — «богиня смерти». Такое определение оставляет за пределами именно то, что делает её важной для этой книги. В традиции она не является отдельным персонажем, пришедшим забрать то, что уже завершилось. Её образ устроен сложнее: та же сила, которая связана с разрушением, связана с жизнью и с сохранением мира. В текстах и интерпретациях, связанных с Рамакришной, Кали предстаёт как Божественная Мать, в которой соединяются противоположности; её называют и создательницей, и сохраняющей, и уничтожающей силой. В таком религиозном языке речь идёт уже не о трёх разных божествах и даже не о последовательных стадиях, а о разных проявлениях одной реальности.

Именно поэтому так важен образ Кали в храме, где её можно увидеть стоящей на распростёртом теле Шивы. Внешне это одна из самых узнаваемых сцен индийской иконографии, но внутри традиции она имеет несколько уровней толкования. Шива лежит неподвижно, Кали движется; он связан с абсолютным сознанием, она с активной силой. В этом соединении нет необходимости выбирать, кто из них «жизнь», а кто «смерть». Перед нами скорее встреча неподвижности и силы, формы и энергии, сознания и действия. А в некоторых тантрических прочтениях кремационная площадка, тело, пепел и смерть становятся именно теми обстоятельствами, через которые человек сталкивается с тем, что обычно предпочитает не видеть.

Есть в истории Кали и другой, менее очевидный для западного взгляда поворот. Её страшный образ часто пытались объяснить как проявление жестокости, примитивности или культа смерти. Но внутри живой традиции то, что может казаться страшным, не требует оправдания. Кали остаётся Матерью именно в своей страшной форме. Рамакришна, служивший Кали в Дакшинешваре, обращался к ней как к Матери, а позднее Вивекананда сделал образ Кали одним из центральных в собственном религиозном мышлении. В его текстах она становится образом тотальности, в которой создание и разрушение, жизнь и смерть, удовольствие и страдание не уничтожают друг друга, а принадлежат одному целому. Его знаменитое обращение к Кали «Мать Кали» было написано значительно позднее того периода, к которому иногда ошибочно относят отдельные высказывания о его ранней встрече с богиней; поэтому важно не приписывать ему задним числом формулировки, которых мы не можем уверенно датировать.

Есть ещё одна сцена, которая помогает понять, почему этот образ оказался настолько важен для самого Рамакришны. В традиции Дакшинешвара сохранилось описание его внутреннего обращения к Кали как к живому присутствию, а не к отвлечённому понятию. Для него Мать могла быть одновременно ужасной и милосердной, той, кто разрушает, и той, кто ведёт к освобождению. В этой системе координат смерть не становится нарушением материнской функции. Мать не заканчивается там, где заканчивается жизнь ребёнка. Она присутствует и в самом переходе, который человеческое сознание переживает как потерю.

Если смотреть на Кали глазами нашего исследования, постепенно проявляется конструкция, которая сначала кажется почти невозможной для современного сознания. Мы привыкли разделять функции: рождение относится к матери, сохранение жизни — к заботе, болезнь и смерть — к врачу или судьбе, похороны — к семье и ритуалу. Даже когда речь идёт о религии, нам естественно искать отдельных персонажей для разных задач. Кали сопротивляется такому разделению. В ней рядом оказываются начало и конец, питание и уничтожение, материнская защита и встреча с тем, чего человек боится больше всего.

Кали нужна нам не как доказательство универсального закона, а как первая точка наблюдения, в которой эта связь видна особенно отчётливо. Дальше книга сама покажет, что в других традициях она устроена иначе.

Начиная эту книгу, я сама хотела найти больше, чем в итоге нашла. Мне представлялось, что должна существовать одна богиня, рождающая и забирающая жизнь, от которой можно вести родословную Кали, Инанны, Деметры, Исиды и остальных фигур этой книги. Я не первая, кого эта мысль притягивала, и не первая, кому не удалось её подтвердить. Здесь для меня остаются рядом три вещи: личная вера в то, что рождение и смерть могли когда-то мыслиться как единая сила; психологический образ Великой Матери, который описывали Юнг и Нойман; и исторические свидетельства, которые далеко не всегда позволяют восстановить такую связь.

Она даёт жизнь. Она хранит жизнь. Она принимает обратно.

В Кали эти три движения ещё не разошлись. Они помещены в один образ, в одно тело богини, в одно пространство символов, где рядом существуют Мать и смерть, кровь и рождение, тело и пепел. Поэтому начинать с неё важно не потому, что индийская традиция якобы хранит какой-то самый древний или первоначальный вариант представления о смерти. У нас нет оснований делать такое утверждение. Кали важна потому, что в её образе особенно ясно видно то, что дальше начнёт меняться: единая сила постепенно будет разделяться, разные её стороны получат собственные лица, собственные царства и собственные истории.

В Месопотамии мы встретим двух богинь, между которыми уже пролегает граница. Одна связана с небом, любовью, плодородием, царской властью и жизнью; другая властвует там, куда уходят умершие. Они не будут одной богиней, и мы не станем утверждать, что когда-то исторически были одной. Но то, что в Кали было собрано в одном образе, там окажется разделено между двумя женщинами. И однажды одна из них сама спустится к другой — туда, где заканчивается жизнь и начинается царство Эрешкигаль.

Кали была первым образом, в котором смерть оказалась рядом с рождением, не скрывая противоречия. Она принадлежит пространству кремации, связана с разрушением и одновременно является проявлением Шакти, той силы, через которую в индуистской традиции может мыслиться сама энергия существования. В её образе смерть не вынесена за пределы жизни. Она включена в ту же космическую силу, которая создаёт, поддерживает и изменяет мир.

После разговора о смерти как о самостоятельном событии этот образ становится сложнее. Кали может принимать умершего в мифологическом и ритуальном пространстве, но сама смерть никого не принимает. У неё нет лица, имени и намерения. Человек может приписать ей образ, поставить перед ней изображение, принести ей тело или пепел, однако сама граница между жизнью и смертью остаётся безличной.

Может быть, поэтому образ Кали так долго удерживает внимание. Он соединяет в одной фигуре то, что в обычном опыте хочется разделить: появление и исчезновение, материнскую силу и разрушение, начало и конец. Но за этой фигурой всё равно остаётся сама смерть, которую никакой образ до конца не объясняет.

Глава 2. Богиня, разделённая надвое

Инанна и Эрешкигаль

У Кали рождение и смерть ещё находятся в одном теле. В Месопотамии между ними уже появляется граница, и по разные стороны этой границы оказываются две женщины, две сестры, две богини. Наверху — Инанна, связанная с любовью, плодородием, сексуальностью, войной и царской властью, с тем, что стремится к проявлению, движется, соединяется и рождает новые формы. Внизу — Эрешкигаль, владычица Великой Земли, царица страны мёртвых, куда человек отправляется независимо от того, кем он был при жизни и какой властью обладал наверху. Если смотреть на них только как на персонажей отдельного мифа, всё выглядит довольно ясно: одна принадлежит жизни, другая — смерти, одна движется между мирами, другая остаётся в своём царстве. Но чем дольше читаешь этот миф, тем труднее сохранить такое простое разделение, потому что граница между ними оказывается гораздо более проницаемой, чем кажется сначала.

Инанна сама решает спуститься к сестре. Текст говорит, что она отправляется присутствовать при погребальном обряде по Гугаланне, мужу Эрешкигаль, однако это объяснение оставляет больше вопросов, чем ответов. Почему царице Неба необходимо лично идти туда, где правит её сестра? Почему перед этим она отдаёт Ниншубур подробные распоряжения на случай, если не вернётся? Ей велено ждать три дня и три ночи, а затем бить в барабан, оплакивать Инанну перед богами и обращаться за помощью сначала к Энлилю, потом к Нанне и, если они откажут, к Энки. Само наличие этих распоряжений заставляет предположить, что Инанна знает о возможной опасности, хотя текст не объясняет, откуда это знание у неё. Она не отправляется туда беспечно, как богиня, уверенная, что её статус защитит её в любом мире; напротив, ещё до начала путешествия она оставляет наверху человека, который должен позаботиться о её возвращении.

Перед спуском Инанна надевает свои знаки власти: корону, украшения, нагрудник, кольцо, жезл и мерную линию, царское одеяние. Это не просто набор драгоценностей, которые богиня решила взять с собой в дорогу. Каждый предмет принадлежит её миру и сообщает окружающим, кто перед ними. Пока Инанна находится наверху, ей не нужно объяснять своё положение: её власть видна. Её узнают по тому, что она носит, по тому, как выглядит её тело, по предметам, которые сопровождают её. Но подземный мир устроен иначе. Там эти знаки ничего не значат, и Инанне предстоит узнать это постепенно, проходя через семь ворот.

У каждых ворот с неё снимают часть одежды или один из атрибутов. Она спрашивает, почему это происходит, и каждый раз получает один и тот же ответ: таков закон подземного мира. Она продолжает идти, хотя с каждым шагом становится всё меньше той Инанны, которую знали наверху. Сначала исчезает корона, затем украшения, затем нагрудник, кольцо, жезл и другие знаки власти, а у последних ворот с неё снимают одежду. К тому моменту, когда она оказывается перед Эрешкигаль, на ней уже нет ничего, что могло бы напомнить о её положении наверху. Царица Неба приходит в царство мёртвых без короны, без власти, без украшений, без одежды, и здесь важно не столько само унижение, сколько изменение языка, на котором её больше нельзя прочитать. Подземный мир не признаёт тех знаков, которыми живой мир определяет человека. Всё, что можно было назвать, измерить и предъявить как доказательство статуса, остаётся за воротами.

Эрешкигаль смотрит на сестру и выносит ей смертный приговор. Инанна умирает, а её тело подвешивают на крюк. В этом месте история становится почти физической: богиня, которая наверху связана с жизнью, желанием, плодородием и движением, оказывается неподвижным телом в царстве своей сестры. Но именно здесь миф становится гораздо сложнее обычного рассказа о победе смерти над жизнью, потому что пока Инанна висит мёртвой в подземном мире, сама Эрешкигаль переживает состояние, которое трудно назвать просто властью над умершей сестрой. Она стонет от боли, и стонет не один раз: нутро, стан, чрево, спина, сердце, печень — боль проходит по телу, будто обходя его целиком. Это звучит как телесное страдание женщины, переживающей родовые муки, хотя Эрешкигаль находится в царстве мёртвых, рядом с трупом той, которую только что приказала убить.

И здесь происходит одна из самых странных сцен всего мифа. Посланцы Энки, две бесполые фигуры, созданные им, чтобы пройти в подземный мир и остаться незамеченными, приходят просить тело Инанны — но не сразу. Сначала они находят Эрешкигаль без покрывала, с обнажённой грудью, с волосами, разметавшимися, как лук-порей, и не пытаются объяснить ей её собственную боль и не предлагают утешения. Они просто повторяют её стоны, меняя только притяжательное местоимение: там, где она говорит о своём нутре, своём стане, своём сердце, они отвечают о её нутре, её стане, её сердце. Они не спорят с болью и не требуют, чтобы она прекратилась. Они отражают её — слово в слово, кроме одного слова, — и только после этого Эрешкигаль, тронутая тем, что её боль наконец кем-то узнана, спрашивает, что дать им в награду, и соглашается отдать тело сестры. Они окропляют его травой жизни и водой жизни, которые дал им Энки, и Инанна встаёт. В этот момент смерть становится неожиданно похожей на рождение: царица подземного мира сама переживает боль тела, а из её царства выходит та, чьё тело уже стало мёртвым.

Но подземный мир не отдаёт своих без платы, и закон, который здесь действует, не делает исключения даже для той, кого простили и вернули к жизни: тот, кто однажды спустился, не выходит бесплатно, и если Инанна хочет остаться среди живых, она обязана оставить взамен себя кого-то другого. Демоны подземного мира, галла, поднимаются вместе с ней — не для того, чтобы охранять её на обратном пути, а чтобы проследить, что долг будет уплачен. По дороге в свой город она встречает тех, кто был предан ей при жизни: они сидят в пыли, в разодранных одеждах, оплакивая её исчезновение, и всякий раз, когда демоны тянутся забрать одного из них, она не позволяет, — пока не доходит до собственного дворца в Уруке и не видит на троне Думузи, своего мужа, в сияющих одеждах, не тронутого трауром, как будто для него ничего не изменилось за то время, что она была мертва. Она смотрит на него тем же взглядом, каким на неё саму смотрела Эрешкигаль, и называет демонам его имя.

Думузи бежит, умоляет Уту, бога солнца и своего родственника, превратить его в змею или в газель, чтобы ускользнуть от преследователей, и на время ему это удаётся, но галла находят его снова и снова, потому что от закона подземного мира невозможно скрыться дольше отведённого срока. Его сестра Гештинанна, узнав о том, что происходит, не убегает и не пытается его спрятать: она ищет его по всей стране, оплакивает вслух там, где он не может её услышать, и в конце концов сама приходит туда, где решается его судьба, предлагая разделить с ним то, что иначе досталось бы ему одному. Инанна, услышав это, не отменяет приговор и не удваивает наказание, а делит его: полгода в подземном мире проводит Думузи, полгода — Гештинанна, и так раз за разом, без окончательного разрешения, потому что в этом мифе смерть никогда не закрывается одной дверью навсегда.

То, что в образе Кали соединено, здесь словно разделяется. Инанна принадлежит миру движения, плодородия, власти и желания; Эрешкигаль властвует там, где эти свойства больше не действуют. Называть их двумя сторонами одной богини было бы слишком смелой реконструкцией, но само соседство двух сестёр заставляет заметить одну повторяющуюся тему: рождающее и поглощающее не всегда существуют в одной фигуре. Иногда культура разводит их по разные стороны границы.

То, что миф показывает как единичную сцену — стоны Эрешкигаль, похожие на родовые муки, в момент смерти сестры, — современная ассириология подтверждает как устойчивую черту самой богини, а не литературную случайность. В научных описаниях месопотамского пантеона Эрешкигаль характеризуется не только как владычица смерти: её связывают также с рождением, и она предстаёт одновременно как мать-земля и как дева. Само её имя — «Госпожа Великой Земли» — уже держит в себе то, что миф показывает через боль: земля, которая принимает мёртвых, оказывается той же землёй, что рождает живых. Схожая нерасчленённость встречается и в более раннем пласте той же традиции: богиня Намму, которую древние списки богов называют «матерью, родившей небо и землю», не имеет засвидетельствованного мужа — учёные описывают это первое порождение как бесполое, — а её роль позднее перенимает Тиамат, чьё убитое тело становится веществом самого мира. Ни одна из этих фигур не тождественна Эрешкигаль, и линию прямого происхождения между ними провести нельзя. Но кое-что общее всё же заметно: в самом раннем доступном нам слое месопотамской традиции рождение и смерть ещё не были до конца разведены по разным именам — прежде чем более поздние тексты и более поздние боги их всё-таки разделят. Это не выстраивает родословную, а остаётся тем, чем является, — одним ранним текстовым пластом, который стоит иметь в виду, не более того.

У Кали жизнь и разрушение принадлежат одному образу. У Инанны и Эрешкигаль они уже разделены между двумя фигурами. Но именно в момент смерти одной сестры другая переживает боль, похожую на родовую, а возвращение Инанны требует новой смерти. Возможно, перед нами не две совершенно разные силы, а одна женская сила, разделённая мифом на две фигуры. Не утверждение. Не «архетип». Наблюдение.

К моменту встречи с Эрешкигаль от прежней Инанны почти ничего не осталось. Сначала исчезает положение, потом имущество, социальное имя, а затем и тело перестаёт быть тем, которое узнавали близкие. Если снять всё это, остаётся ли кто-то, кого всё ещё можно назвать тем же человеком?

Инанна возвращается — но возвращение имеет цену и не восстанавливает прежнее состояние.

Глава 3. Богиня, разделённая на мать и дочь

Деметра и Персефона

У Инанны и Эрешкигаль жизнь и смерть распределены между двумя женщинами, равными по силе и всё же принадлежащими разным мирам: наверху Инанна, внизу Эрешкигаль, и одна приходит к другой через семь ворот, теряя по дороге всё, что определяло её положение среди живых. У Деметры и Персефоны граница проходит иначе: здесь разделены не два царства и не две независимые богини, а мать и дочь, одна из которых когда-то выносила другую и дала ей жизнь, а теперь остаётся наверху, когда дочь уходит туда, откуда возвращение уже не будет полным. Деметра сама связана с той частью мира, которая кормит живых: она богиня зерна, урожая, плодородия, той силы, благодаря которой семя оказывается в земле и снова становится пищей. Персефона в начале мифа ещё принадлежит этому миру без всякой оговорки — молодая девушка, собирающая цветы вместе с другими дочерьми богов, и ничто в её поведении не указывает на то, что через несколько мгновений она окажется в царстве мёртвых.

На лугу среди роз, шафрана, фиалок, ирисов и гиацинтов растёт нарцисс, необыкновенный цветок со ста головками на одном стебле, чей аромат чувствуют небо, земля и море; Земля вырастила его по воле Зевса, чтобы он стал приманкой для девушки. Когда Персефона наклоняется к цветку, земля под ней разверзается, и из глубины появляется Аид, Владыка Многих, на золотой колеснице; он хватает её и уносит с собой. Она кричит и зовёт отца, но Зевс не приходит — её слышат только Геката и Гелиос, которые видят или слышат происходящее и не вмешиваются, а позже Гелиос расскажет Деметре, что похищение случилось с согласия самого Зевса: дочь отдали Аиду в жёны, и мать не участвовала в этом решении.