Та, кто рождает и принимает. Серия Живой Свет

Глава 1. Тело, которое хоронят

Прежде чем у него появится имя

Задолго до первых записанных мифов человек уже знал, что с телом умершего нужно что-то делать. В пещере Кафзе, на территории современного Израиля, останки людей современного вида пролежали около ста тысяч лет рядом с фрагментами красной охры и каменными орудиями, также окрашенными охрой. Исследователи связывают использование охры с погребением и относят Кафзе к числу древнейших известных намеренных захоронений Homo sapiens. Между этими костями и первыми текстами, которые мы сегодня способны прочитать, лежат десятки тысячелетий. Здесь ещё нет имени бога и нет рассказа о том, что ждёт человека после смерти. Есть тело, которое отделили от пространства жизни и поместили в землю определённым образом.

В Панга-я-Саиди, на кенийском побережье, около 78 тысяч лет назад похоронили ребёнка двух с половиной или трёх лет. Он лежал на правом боку, с согнутыми ногами; голова находилась на какой-то опоре, судя по расположению костей. Верхняя часть тела, вероятно, была чем-то укрыта. За прошедшие тысячелетия всё это исчезло, сохранилась только поза скелета, по которой археологи смогли восстановить часть происходившего. Ребёнка уложили в определённом положении и поместили в специально устроенное место. Кто именно это сделал и что происходило вокруг могилы, мы уже не узнаем. Остаётся сам жест, повторённый в отношении человека, которого больше не было среди живых.

В Сунгире, под нынешним Владимиром, погребение выглядит иначе. Взрослого мужчину и двоих детей, которым было около десяти и двенадцати лет, украсили тысячами бусин из мамонтового бивня, клыками песцов и костяными браслетами. Рядом находились копья, вырезанные из цельного бивня, тела были посыпаны охрой. У детей обнаружены серьёзные физические особенности, которые могли влиять на их жизнь. Почему именно эти люди получили такое погребение и что означали предметы рядом с ними, неизвестно. Но здесь особенно хорошо видно, что смерть не прерывала всех отношений между человеком и его группой. В землю вместе с телом уходили вещи, на изготовление которых был потрачен человеческий труд.

С Шанидаром всё оказалось сложнее. В пещере на территории современного Иракского Курдистана Ральф Солецки в 1960-е годы обнаружил останки неандертальцев; современные датировки относят захоронения комплекса Шанидар к периоду примерно от шестидесяти до семидесяти тысяч лет назад. Вокруг одного из тел нашли большое количество пыльцы, и появилась знаменитая версия о «погребении с цветами»: умершего будто бы уложили на цветочную подстилку. Позднее исследователи предположили, что пыльца могла попасть в пещеру вместе с грызунами или другим естественным путём. Намеренное использование цветов доказать не удалось. Новые раскопки Шанидара, включая обнаружение скелета Shanidar Z, вновь показали сложность погребального поведения неандертальцев, но не превратили первоначальную гипотезу в установленный факт.

На таких примерах особенно хорошо видно, где заканчивается то, что может сказать археология. Она сохраняет тело, положение костей, предметы, следы охры, иногда последовательность действий. Но мысль, стоявшую за ними, приходится восстанавливать. Кафзе говорит о погребении, Панга-я-Саиди — о том, как было уложено детское тело, Сунгирь — о количестве труда, вложенного в погребение. Ни одна из этих находок сама по себе не отвечает на вопрос, представляли ли люди какой-то иной мир, ожидали ли возвращения умершего или связывали смерть с определённой силой. Материальный след остаётся, а его смысл может ускользнуть.

Особенно легко ошибиться там, где хочется получить слишком красивый ответ. История Шанидара это хорошо показывает. Настоящая пыльца стала основанием для рассказа о цветах, а рассказ постепенно приобрёл самостоятельную жизнь, хотя первоначальное объяснение оказалось гораздо менее надёжным. То же может происходить и с более древними погребениями: мы видим повторяющиеся действия и естественно пытаемся связать их с определённым представлением о смерти. Иногда такое предположение окажется верным. Но между предположением и свидетельством остаётся разница, которую нельзя убрать одним красивым объяснением.

Человек очень давно отделяет умершего от обычного пространства жизни. Он тратит время на то, чтобы уложить тело, использует определённые материалы, оставляет рядом вещи. В некоторых случаях это требует значительных усилий всей группы. Что именно означали эти действия для самих людей, мы почти нигде не можем услышать непосредственно. У нас нет их слов, нет рассказа, который объяснил бы нам, почему тело должно лежать именно здесь и именно так.

В человеческой жизни тело дважды оказывается связано с тем, что его окружает. В начале оно развивается внутри другого тела, получая всё необходимое для роста. После смерти его снова помещают в пространство, которое больше не является продолжением человеческого тела: в землю, огонь, воду, воздух. Между этими двумя состояниями проходит вся человеческая жизнь, в которой тело постепенно становится отдельным, узнаваемым как «моё».

И, пожалуй, это самое раннее свидетельство, с которого стоит начинать разговор о жизни и смерти. Сначала перед нами оказывается тело, которое уже стало мёртвым, но ещё продолжает что-то значить для живых. Только гораздо позже человек оставит нам слова о том, откуда берётся жизнь и что происходит с ней после смерти.

Глава 2. Женское тело в глине и кости

Спор о том, что видели в нём сами мастера

Древнейшая из известных нам фигурок такого рода была вырезана из бивня мамонта в пещере Холе-Фельс, в Швабской Юре на юге Германии, по разным оценкам, от тридцати пяти до сорока тысяч лет назад. Небольшое тело сделано с поразительным вниманием к груди, животу и бёдрам, тогда как голова почти не проработана. Вместо лица наверху есть кольцо, поэтому предполагают, что фигурку могли носить подвешенной. Само сочетание подробности и умолчания здесь трудно не заметить: человек, создавший её, умел передать тело и при этом словно не счёл нужным показать лицо. Что именно он хотел сохранить в этом маленьком образе, мы можем только предполагать.

Фигурка из Виллендорфа, найденная в Нижней Австрии в 1908 году и вырезанная из известняка около тридцати тысяч лет назад, устроена сходным образом. Камень для неё принесли издалека, поверхность когда-то покрывала красная охра. Грудь, живот и бёдра снова подчёркнуты, лицо отсутствует, а на голове показано что-то похожее на плетёный убор или уложенные волосы. Долгое время такое тело читали почти автоматически: женщина, плодородие, материнство. Позже американские исследователи Кэтрин Маккойд и Лерой Макдермотт предложили совершенно другую версию. По их мнению, некоторые подобные фигурки могли быть автопортретами женщин, рассматривающих собственное тело сверху вниз. Так они объясняли увеличенные живот и грудь и почти неразличимые ступни. Антрополог Майкл Биссон возражал, что отсутствие зеркала здесь ничего не доказывает: отражение можно было увидеть в спокойной воде. Спор остался.

В Дольни-Вестонице, в Моравии, в 1925 году нашли другую женскую фигурку. Её слепили из местного лёсса, смешанного с водой и обожжённой костной крошкой, а затем обожгли при температуре около пятисот-восьмисот градусов. Она лежала возле очага и была разбита на две части. На поверхности сохранился отпечаток детского пальца, оставленный ещё до обжига, а рядом обнаружили тысячи намеренно расколотых обожжённых фрагментов. Отдельная фигурка здесь уже не выглядит изолированным изображением женщины. Она оказывается частью места, где работали с глиной и огнём, причём в этом участвовали разные люди, в том числе дети. Что именно происходило возле очага, восстановить невозможно, но сама находка плохо укладывается в простой образ предмета, который создали исключительно для поклонения богине.

В Лосселе, на юго-западе Франции, около двадцати пяти тысяч лет назад на известняковой плите вырезали женскую фигуру с бизоньим рогом в поднятой руке. На роге тринадцать насечек, другая рука касается живота, лицо почти не проработано и обращено к рогу. Эти насечки пытались связать с лунными месяцами или количеством менструальных циклов. Возможно, в них действительно было какое-то значение. Но сама плита не оставила нам ключа, который позволил бы выбрать одну из этих версий. Рог остаётся рогом с тринадцатью насечками, женщина касается живота, и дальше начинается наша интерпретация.

Подобных фигурок известно больше двухсот, от Атлантического побережья Европы до Сибири. Их делали из камня, кости, бивня и обожжённой глины. Они отличаются пропорциями, степенью условности, сохранностью лица и конечностей. Само название «палеолитические венеры» появилось гораздо позже и уже содержит чужую этимологию: оно переносит на доисторические изображения имя римской богини красоты. За этим удобным словом легко перестать замечать, насколько разными были сами предметы. Общее между многими из них действительно есть: внимание к женскому телу и особенно к груди, животу, бёдрам. Но этого сходства недостаточно, чтобы узнать их назначение.

На этом сходстве выросла одна из самых известных археологических гипотез XX века: изображения женского тела, встречающиеся на протяжении тысячелетий и на огромной территории, читали как след особого отношения к женщине и её способности рожать. Ещё в XIX веке Бахофен связал древние общества с идеей материнского начала; в XX веке эту линию продолжили Мария Гимбутас, увидевшая в доисторической Европе следы религии Великой Богини, и Мерлин Стоун, сделавшая эту картину частью истории о вытеснении древней женской религиозности патриархальными системами. Но сама фигурка Холе-Фельс, Виллендорф или Лосселя не сообщает нам, что перед нами богиня. Между изображением и именем, которое мы ему даём, есть ещё один шаг.

Другие объяснения тоже не закрывают вопрос. Фигурки могли быть связаны с плодородием, материнством, беременностью, защитой при родах. Некоторые исследователи связывали их особенности с климатическим и пищевым стрессом ледниковых периодов. Возможно, часть из них имела личное значение и использовалась в повседневной жизни. Возможно, разные предметы выполняли разные функции, а современная привычка объединять их одним словом создаёт сходство, которого для самих людей могло не существовать. Чем больше фигурок сравнивают между собой и чем внимательнее изучают место их обнаружения, тем труднее представить единый сценарий.

Чатал-Хююк в центральной Турции стал одним из самых известных примеров того, как такая интерпретация может закрепиться. В 1960-е годы Джеймс Меллаарт представил поселение как центр культа Великой Богини, и эта картина долго воспринималась почти как установленная характеристика памятника. Позднейшие исследования заставили посмотреть на находки иначе. Линн Мескелл обратила внимание на следы использования фигурок: многие из них были потёрты и обломаны так, как изнашиваются вещи, которые часто берут в руки, а не предметы, которые хранят в одном месте как священные. Среди изображений встречаются фигуры с признаками старения, с обвисшей грудью и животом. Розмари Джойс поставила вопрос ещё шире: насколько наши представления о женском теле, власти и святости вообще применимы к обществам, которые жили несколько тысячелетий назад?

После Чатал-Хююка слово «богиня» уже невозможно произносить с прежней уверенностью. Но и полностью отказаться от вопроса тоже не получается. Женское тело действительно появляется в археологическом материале снова и снова, причём это внимание продолжается на протяжении огромного периода и распространяется на несколько континентов. Можно спорить о назначении отдельных фигурок, о причинах подчёркнутых форм, о том, были ли они личными предметами или частью обряда. Спорить приходится именно потому, что сами изображения не дают однозначного ответа. Они сохранили тела, но не сохранили объяснение, которое когда-то сопровождало их создание.

Мы не можем восстановить по этим изображениям единую систему верований. Но сам набор связей, который позднее снова и снова возникает в мифах, уже знаком: женское тело, рождение, плодородие, земля. Возможно, важен здесь не вопрос о том, поклонялись ли древние люди Великой Матери, а другой вопрос: почему человеческое воображение так легко соединяет в одном образе способность давать жизнь и пространство, в котором жизнь возникает.

Для меня в этой неопределённости есть особый интерес. Я начинала искать в древних женских изображениях след одной идеи, которая связывала бы рождение и смерть. Вместо готового ответа обнаружилось множество маленьких предметов, разделённых тысячелетиями, расстояниями и, вероятно, совершенно разными человеческими историями. Они похожи настолько, чтобы заставить задавать вопрос, и различаются настолько, чтобы не позволить ответить на него слишком быстро.

Глава 3. Откуда, по их мнению, берётся жизнь

Семя, кровь и дух в самых ранних объяснениях зачатия

Ребёнок может быть похож и на отца, и на мать. Это наблюдение настолько очевидно, что человек мог сделать его в любую эпоху — но именно оно с самого начала осложняло любой простой рассказ о происхождении жизни. Когда человек научился записывать свои мысли, у нас впервые появилась возможность читать, как разные традиции отвечали на этот вопрос: что считали вкладом мужчины и женщины, что происходило с человеком ещё до рождения. И довольно быстро обнаруживается странная вещь: наблюдения за телом сами по себе не приводили к одному объяснению. Люди видели кровь, семя, развитие плода, то самое сходство ребёнка с родителями — но за всем этим продолжали искать то, что делает возникшее тело живым.

В греческой медицине спор шёл именно вокруг этого наблюдения. В некоторых текстах Гиппократова корпуса предполагалось, что семя производят оба родителя и что при зачатии эти два начала смешиваются в теле женщины. Аристотель спустя несколько столетий предложил другую картину. Для него активным началом было мужское семя, тогда как женщина давала материю, из которой формировалось тело. Но сходство детей с матерью оставалось проблемой, которую такая схема объясняла плохо. Гален во II веке нашей эры вновь обратился к идее мужского и женского семени. Так внутри одной и той же культуры сложился любопытный спор: врачи наблюдают один и тот же процесс, но по-разному отвечают на вопрос, что именно соединяется в момент зачатия.

Индийская «Чарака-самхита» смотрит на это иначе. Здесь телесное происхождение ребёнка довольно подробно распределяется между родителями. От отца происходят волосы, ногти, зубы, кости, сосуды и семя; от матери кровь, плоть, жир и внутренние органы. Но перечня телесных частей оказывается недостаточно. В описании зачатия присутствуют также дух, состояние организма и связанные с ним образ жизни и питание, а ум рассматривается как то, через что соединяются духовное и телесное. Дух входит в утробу вместе с зарождающимся телом и проявляется через него. Поэтому начало человека нельзя описать только как смешение веществ: тело должно получить ещё и то, благодаря чему оно становится живым.

У варлпири вопрос о происхождении ребёнка вообще нельзя отделить от места. В некоторых этнографических описаниях этой традиции говорится о куррувалпа, духе ребёнка, связанном с определённой землёй и со Сновидением этой местности. Когда женщина оказывается возле такого места, дух может войти в неё, и ребёнок получает связь с тем Сновидением, которое связано с местом его зачатия. Эта связь затем становится частью его идентичности. Само происхождение оказывается распределено между телом женщины и землёй, в которой уже существует место для будущего человека. Перевод слова «Сновидение» на европейские языки здесь неизбежно приблизителен: речь идёт о действующей системе связей между людьми, местами, предками и духовными силами.

Греческие врачи, индийские авторы и варлпири отвечали на разные вопросы и принадлежали к совершенно разным мирам. Их нельзя выстроить в одну историческую цепочку. Но рядом с различиями остаётся одна деталь, которую трудно не заметить. Самого наблюдения за телом нигде не хватает. Семя может объяснить происхождение тела, кровь может объяснить его материю, место может определить связь человека с его землёй. Но каждый раз остаётся ещё что-то, что приходится называть отдельным словом: духом, началом, силой, связью.

И это «что-то» меняет сам вопрос. Речь идёт уже не только о том, как возникает новый организм. Если дух приходит извне, откуда он приходит? Если он существует прежде тела, где находится до рождения? Если ребёнок связан с определённым местом ещё до того, как появляется на свет, что именно происходит между этим местом и женщиной, которая становится его матерью? Письменные традиции отвечают на эти вопросы по-разному, иногда очень подробно, иногда оставляя их почти без объяснения.

А затем вопрос можно отодвинуть ещё дальше. Что было до первого человека, до первого рода, до той человеческой линии, внутри которой вообще стало возможным рождение ребёнка? Здесь тело уже перестаёт быть единственным началом, которое можно рассматривать. В рассказах о происхождении самого человека появляется другой материал, гораздо старше письменных медицинских описаний и гораздо ближе к тому, из чего человек каждый день делал свою жизнь, — к почве, глине, земле.

Глава 4. Земля как мать

Человек, вылепленный из глины

Глина кажется почти слишком простым материалом для рассказа о происхождении человека. Её можно взять в руки, размять, добавить воды, придать форму. Пока она влажная, форма меняется от одного прикосновения; высохнув, она сохраняет то, что в неё вложили. Человек, который каждый день видел землю под ногами, выращивал на ней пищу, хоронил в ней умерших и работал с глиной, вполне мог представить себе создание человеческого тела именно так. В этом образе есть что-то очень буквальное: тело сначала существует как замысел, затем получает форму, а жизнь появляется уже после.

Один из древнейших известных нам вариантов такого рассказа сохранился в месопотамской традиции. В шумерском мифе о споре Энки и Нинмах боги устают выполнять тяжёлую работу и решают создать существ, которые смогут трудиться вместо них. Нинмах, богиня-мать, берёт глину из первичных вод и лепит людей. Энки участвует в дальнейшем устройстве созданных существ, определяя их судьбу. В «Атрахасисе» этот мотив становится ещё более буквальным: Нинту, которую называют также Мами, смешивает глину с плотью и кровью убитого бога Гешту-Э. В его крови содержится то, что связано с разумением, поэтому человек получает из этой смеси не только тело. Земля становится основой, но человеческое в человеке связано ещё с тем, что было взято от божества.

Египетский Хнум делает почти то же самое, только его работа происходит не однажды в начале мира. Бога с головой барана изображали за гончарным кругом, где он формирует из нильского ила тело будущего ребёнка. В некоторых храмовых представлениях Хнум выступает именно как создатель человеческого тела, после чего ребёнок продолжает развиваться в утробе женщины. Здесь меняется сама перспектива. Человека можно представить созданным когда-то давно, но можно и видеть в каждом рождении повторение первоначального творения. Каждый новый ребёнок снова проходит через руки гончара.

Библейская история об Адаме возвращает нас к земле уже в другом контексте. Во второй главе Книги Бытия Бог создаёт человека из праха земного и вдыхает в него жизнь. Имя Адам традиционно связывают с древнееврейским адамахом, землёй или почвой. В дальнейшем библейские тексты неоднократно возвращаются к образу праха. В книге Иова человек вспоминает о том, что был взят из земли; в псалмах и пророческой литературе прах становится обозначением человеческой смертности. Ранние христианские авторы тоже обращались к этой связи, когда говорили о человеческом происхождении и возвращении тела в землю. Особенно интересно само устройство рассказа: земля появляется в начале человеческой истории и снова возникает там, где эта история заканчивается.